— Папа! — испуганно вскрикнула Рут Кеттеринг. Она сегодня была сама не своя. В длинном норковом манто и в покрытой красным китайским лаком шляпке она, глубоко задумавшись, медленно прохаживалась по переполненной платформе вокзала Виктория[48]. Неожиданное появление отца и его сердечное приветствие привели ее в замешательство.

— Что с тобой, Рут, как ты испугалась!

— Я не ожидала тебя увидеть, папа. Мы ведь с тобой попрощались вчера вечером, ты сказал, что на утро у тебя назначена деловая встреча.

— Ну да, так оно и есть, — сказал ван Олдин. — Но ты для меня важнее всех деловых встреч вместе взятых, вот я и пришел повидать тебя напоследок.

— Это ужасно мило с твоей стороны, вот бы и тебе поехать со мной!

— А вот возьму и поеду! — пошутил ван Олдин. И с изумлением увидел, как Рут покраснела, ему даже показалось, что в глазах у нее мелькнул страх. Она рассмеялась, напряженно и нервно.

— Я вдруг подумала, что ты и вправду собрался со мной ехать.

— Ты была бы рада?

— Ну, разумеется, — чересчур пылко заверила она.

— Ну что ж, приятно слышать.

— Все равно мы скоро увидимся, — продолжала Рут. — Ты ведь хотел приехать туда через месяц.

— Да, — безразличным тоном сказал ван Олдин. — Иногда меня подмывает пойти к кому-нибудь из этих знаменитостей на Харли-стрит[49] — пусть пропишет мне солнечные ванны и срочную перемену климата.

— Не будь таким лентяем, папа, — воскликнула Рут. — Через месяц на Ривьере будет намного приятнее. А сейчас у тебя столько неотложных дел, разве ты можешь их бросить?

— Не могу, — вздохнул ван Олдин. — Тебе лучше пройти в вагон, Рут. Где твое место?

Рут Кеттеринг мельком взглянула на состав. Возле двери одного из пульмановских вагонов[50] стояла высокая худощавая женщина в черном — ее горничная. Она посторонилась, пропуская хозяйку.

— Я поставила чемодан под сиденье, мадам, на случай если вам что-нибудь понадобится. Мне попросить пледы, или вы сами это сделаете?

— Нет, нет, мне ничего не нужно. Лучше идите отыщите свое место, Мейсон.

Горничная ушла.

Ван Олдин вошел в вагон вместе с Рут. Проводив ее до купе, он выложил на столик пачку газет и журналов. Место напротив было уже занято, американец бросил мимоходом взгляд на попутчицу: красивые серые глаза и отлично сшитый дорожный костюм. Ван Олдин задержался еще немного — поболтать с дочерью. Раздался свисток, он взглянул на часы.

— Пора. Прощай, моя дорогая. Не волнуйся, я позабочусь обо всем.

— О, папа!

Ван Олдин резко обернулся. В голосе Рут было нечто, столь не похожее на ее обычную сдержанность. Это был почти крик отчаяния. Рут сделала непроизвольное движение к отцу, но через мгновение вновь овладела собой.

— Увидимся через месяц, — сказала она ласково.

Двумя минутами позже поезд тронулся. Рут сидела неподвижно, кусая губы и изо всех сил стараясь удержать непривычные слезы. Ее охватило чувство ужасного одиночества. Она ощутила дикое желание выскочить из поезда и вернуться назад — вернуться, пока не поздно. Такая спокойная, уверенная в себе, Рут Кеттеринг впервые в жизни почувствовала, каково это — нестись по ветру точно оторванный листок. Если бы отец знал!

Безумие! Да, именно так, безумие! Впервые в жизни она поддалась эмоциям и решилась на такое безрассудство.

Рут была истинной дочерью своего отца и понимала, какую глупость она совершает, и даже осуждала себя. Но Рут унаследовала от отца и другие качества. А именно — железную уверенность в том, что она получит все что захочет и что, раз она что-то решила, ничто ее не остановит. С колыбели она была своенравна и все вокруг потакали ее капризам. И сейчас ее строптивый нрав безжалостно влек ее Бог знает куда. Жребий брошен! Дороги назад нет.

Рут подняла глаза и встретилась взглядом с женщиной, сидящей напротив. Почему-то ей показалось, что эта женщина знает, о чем она сейчас думает, в серых глазах промелькнуло понимание и, да… сострадание. Промелькнуло… и обе снова замерли с выражением благопристойного равнодушия на лицах. Миссис Кеттеринг закрылась журналом, а Кэтрин Грей повернулась к окну, наблюдая бесконечную череду унылых улиц и пригородных домов.

Рут никак не могла сосредоточиться на ярко иллюстрированной странице. Помимо воли мрачные предчувствия терзали ее. Какая же она дура! Дурой была тогда, дурой и осталась. Подобно всем холодным и рациональным людям, утратив привычную уверенность в себе, она совершенно растерялась. Слишком поздно… А может, еще нет? О, если бы поговорить с кем-нибудь, посоветоваться! Впервые в жизни она ощутила такую потребность; раньше ей бы и в голову не пришло довериться чужому мнению, но сейчас… В чем же все-таки дело? Паника. Да, именно так. Она, Рут Кеттеринг, охвачена паникой!

Рут украдкой посмотрела на попутчицу. «О, если бы среди ее знакомых был кто-нибудь похожий на эту женщину — такой же спокойный, сочувствующий. Вот с таким человеком можно было бы поговорить! Но довериться незнакомому человеку… Только этого еще не хватало! Просто смешно! Рут вновь уткнулась в журнал. В самом деле, нужно взять себя в руки. В конце концов, она все обдумала и сама пошла на этот шаг. Да и много ли счастья видела она в жизни? Разве не имеет она права на счастье? Никто ведь никогда не узнает», — твердила себе Рут.

До Дувра[51] время пролетело незаметно. Качки Рут не боялась, но не любила холода и с удовольствием укрылась в отдельной каюте, заказанной по телеграфу.

Рут была суеверна, хотя никогда не призналась бы в этом, и придавала особое значение неожиданным совпадениям. После высадки в Кале, устроившись со своей горничной в сдвоенном купе «Голубого экспресса», она направилась в вагон-ресторан. Сидя за маленьким столиком, она с изумлением обнаружила, что ее соседка — та самая сероглазая женщина, ее визави[52] из пульмановского вагона. Обе невольно улыбнулись.

— Надо же, какое совпадение, — сказала миссис Кеттеринг.

— Да, удивительно, — ответила Кэтрин.

Подлетевший официант прервал их и с замечательной расторопностью, которой всегда славились служащие международной компании литерных вагонов, поставил перед ними две чашки с супом. Когда был подан омлет, они уже непринужденно болтали, как давнишние знакомые.

— Какое счастье погреться наконец на солнышке, — вздохнула Рут.

— Я уверена, это будет замечательно.

— Вы хорошо знаете Ривьеру?

— Нет, я еду туда впервые.

— О, представляю!

— А вы бываете там каждый год?

— В общем, да. Январь и февраль в Лондоне совершенно невыносимы.

— Я всегда жила в деревне. Там в это время тоже не очень приятно. Самое противное — слякоть.

— Почему вдруг вы решили путешествовать?

— У меня завелись деньги, — сказала Кэтрин. — Десять лет я служила компаньонкой, и моих средств хватило бы разве что на покупку уличных башмаков. А теперь у меня целое состояние, как мне кажется. Хотя, возможно, на ваш взгляд, это совсем и не много.

— А почему вы говорите, что, возможно, на мой взгляд, это совсем не много?

Кэтрин рассмеялась.

— Сама не знаю, так мне показалось. Я сразу подумала, что вы очень и очень богаты. Может, я ошибаюсь.

— Нет, — ответила Рут, — вы не ошиблись. — Внезапно она помрачнела. — Мне хотелось бы знать, что еще вы обо мне подумали.

— Я…

— О, пожалуйста, не церемоньтесь, — выпалила Рут, не обращая внимания на замешательство своей собеседницы. — Я хочу знать. Когда мы только отъехали от перрона, я смотрела на вас, и у меня появилось ощущение, что вы… ну, чувствуете, что творится у меня в голове.

— Уверяю вас, я не читаю чужих мыслей, — улыбнулась Кэтрин.

— Нет, но, может быть, вы мне скажете, — прошу вас — что вы обо мне подумали?

Рут убеждала Кэтрин с таким жаром и искренностью, что та сдалась.

— Хорошо, скажу, если это не покажется вам бестактным. Я подумала, что вы чем-то сильно расстроены, и мне было очень жаль вас.

— Вы угадали. Так оно и есть. Я в ужасной беде. Я… я хотела бы кое-что рассказать вам, если вы позволите.

«Боже мой, — подумала Кэтрин, — всюду одно и то же! В Сент-Мэри-Мид мне вечно кто-то изливал душу, и здесь та же история, а я совсем не хочу слушать чьи-то жалобы».

— Конечно, расскажите, — вежливо согласилась она.

Они заканчивали ленч[53]. Рут залпом проглотила кофе и поднялась, не обращая ни малейшего внимания на то, что Кэтрин за свой еще и не принималась.

— Пойдемте ко мне в купе.

Она занимала два одноместных купе, соединенных дверью. Во втором расположилась худощавая горничная, которую Кэтрин приметила еще на вокзале: она в напряженной позе сидела на диване, крепко сжимая в руках большой красный сафьяновый[54] футляр с инициалами Р. В. К. Миссис Кеттеринг закрыла дверь, соединяющую купе, и опустилась на сиденье. Кэтрин села возле, нее.

— Я попала в беду и не знаю, что делать. Есть один человек, которого я люблю… в самом деле очень люблю. Мы были влюблены друг в друга в юности, нас разлучили жестоко и безжалостно. Теперь мы встретились снова.

— Да?

— Я… теперь я намереваюсь встретиться с ним. О, вы, конечно, думаете, что это нехорошо, но вы не знаете всех обстоятельств. Мой муж невыносим, он обращается со мной просто чудовищно.

— Да, — повторила Кэтрин.

— Вы спросите, что же меня тогда мучает? Я обманула отца… Это он провожал меня сегодня на вокзале. Он хочет, чтобы я развелась с мужем, и, конечно, у него и в мыслях нет, что я собираюсь встретиться с тем человеком. Он бы сказал, что это непростительная глупость.

А вы сами так не думаете?

— Я… думаю, что он прав.

Рут Кеттеринг взглянула на свои руки. Они дрожали.

— Но я не могу теперь повернуть назад.

— Почему?

— Я… все уже договорено, и, потом, это разобьет его сердце.

— Не обольщайтесь. Сердца, как известно, сделаны из замечательно прочного материала, — здраво заметила Кэтрин.

— Он подумает, что у меня не хватило смелости и силы духа.

— Мне кажется, вы затеяли ужасную глупость, — сказала Кэтрин. — Да вы и сами это понимаете.

Рут Кеттеринг спрятала лицо в ладонях.

— Я не знаю… не знаю. С тех пор как мы отъехали от вокзала, меня не покидает ужасное предчувствие… предчувствие какой-то беды, беды, которой не избежать.

Она судорожно сжала руку Кэтрин.

— Вы, наверное, думаете, что я сошла с ума, раз говорю такие вещи, но я уверена — случится что-то ужасное.

— Не нужно об этом думать, — сказала Кэтрин, — постарайтесь взять себя в руки. Вы могли бы известить вашего отца телеграммой из Парижа, и он тут же приедет к вам.

Лицо ее собеседницы просветлело.

— Да, это можно сделать. Милый, старый папа! Так странно… но я только сегодня поняла, как сильно люблю его.

Она выпрямилась и вытерла слезы.

— Я вела себя страшно глупо. Я так признательна вам, что вы позволили мне выговориться. Сама не пойму, почему это я впала в такую истерику.

Она поднялась.

— Теперь все прошло. Наверное, мне необходимо было с кем-то поделиться. Сейчас просто не представляю себе, как это я могла так раскиснуть, какая я все-таки идиотка.

Кэтрин поднялась тоже.

— Я рада, что вы чувствуете себя лучше, — сказала она, стараясь говорить обыденным тоном: ей было слишком хорошо известно, что вслед за признаниями является неловкость и замешательство. Она прибавила тактично: — Мне нужно вернуться в свое купе.

Кэтрин вышла в коридор, и тут же из смежного купе показалась горничная. Девица взглянула в сторону Кэтрин, на кого-то за ее спиной, и на лице ее отразилось сильнейшее удивление. Кэтрин обернулась, но тот, кто вызвал интерес горничной, уже успел скрыться в своем купе.

Кэтрин пошла в свой вагон. Когда она проходила мимо последнего купе, дверь открылась, на мгновение мелькнуло женское лицо, и дверь резко захлопнулась. Лицо было запоминающееся, в чем Кэтрин вскорости предстояло убедиться: смуглое, удлиненное, экзотически красивое, по-восточному густо накрашенное.

У Кэтрин возникло ощущение, что где-то она его уже видела.

Наконец Кэтрин благополучно добралась до своего купе и некоторое время сидела, размышляя о выслушанных только что признаниях. Она невольно спрашивала себя, кто же эта женщина в норковом манто? И чем закончится ее история?

«Если бы мне удалось удержать кого-то от глупости, это было бы доброе дело, — думала она про себя. Но кто знает? Эта женщина всю жизнь была расчетливой эгоисткой, может, это и неплохо — для разнообразия — поддаться эмоциям. Вряд ли я когда-нибудь снова увижусь с ней. Она-то уж точно не пожелает меня видеть. Обычное следствие людской откровенности.

Как бы снова не оказаться с ней за одним столиком в обед». — Кэтрин усмехнулась: после таких излияний им обеим было бы неловко. Она устала, ей было грустно.

Наконец поезд добрался до Парижа. Медленное продвижение через ceinture[55] с бесконечными остановками было очень утомительным. Только во время стоянки на Лионском вокзале удалось прогуляться по платформе. Холодный резкий воздух приятно бодрил после жарко натопленного вагона. Кэтрин с улыбкой убедилась, что новая знакомая в норковом манто ловко избавила себя от нежеланной встречи за обедом: корзинка с едой из ресторана была передана горничной — через окно.

Когда поезд снова тронулся и пронзительный звонок возвестил время обеда, Кэтрин отправилась в вагон-ресторан с легким сердцем. Теперь ее соседом по столу был маленький человечек, явно иностранец, с тщательно нафабренными усами и яйцевидной головой, постоянно склоненной набок. Кэтрин захватила с собой книгу. Она заметила, что человечек, забавно щурясь, рассматривает книгу.

— Вижу, мадам, у вас roman policier[56], вы увлекаетесь подобными вещами?

— Они меня развлекают, — подтвердила Кэтрин.

Человечек понимающе кивнул.

— Мне говорили, что они отлично расходятся. Но почему? Как исследователь человеческой натуры, я хочу понять — почему?

Кэтрин стало весело.

— Быть может, они создают иллюзию жизни, полной волнующих приключений, — предположила она.

Он грустно кивнул.

— Да, в этом что-то есть.

— Конечно, каждый знает, что ничего подобного на самом деле не случается…

Но тут собеседник ее прервал:

— Отнюдь, мадемуазель, иногда случается! Я — тот, с кем подобные вещи случались, и не раз.

Кэтрин посмотрела на маленького иностранца с интересом.

— Как знать, может, и вам придется оказаться в центре интригующих событий, — продолжал он. — На свете всякое случается.

— Не думаю, — сказала Кэтрин, — со мной ничего такого не случается.

Он наклонился вперед.

— А вам бы хотелось?

Кэтрин только вздохнула.

— Мне почему-то кажется, что вы очень хотите, чтобы с вами что-нибудь такое случилось, — сказал человечек, ловко орудуя вилкой. — Впрочем, возможно, у меня слишком пылкое воображение. Eh bien, мадемуазель, «Кто хочет, тот добьется!». За свою достаточно долгую жизнь я в этом не раз убеждался. Кто знает, — его лицо комически сморщилось, — быть может, вы получите даже больше, чем вам бы хотелось.

— Это пророчество? — улыбнулась Кэтрин, поднимаясь из-за стола.

Человечек покачал головой.

— Я никогда не пророчествую, — произнес он с важностью. — Хотя обычно я всегда оказываюсь прав… не сочтите это за хвастовство. Доброй ночи, мадемуазель, спите спокойно.

Улыбаясь словам своего забавного маленького соседа, Кэтрин прошла через весь состав в свое купе. Дверь в купе ее новой знакомой была приоткрыта — проводник стелил постель, а сама леди в норковом манто стояла, глядя в окно. Другое купе, — это было видно через соединяющую дверь, — было пусто, пледы и сумки были свалены на сиденье. Горничной там не было.

Кэтрин нашла свою собственную постель уже приготовленной и, поскольку устала, около половины десятого улеглась и сразу потушила свет.

Проснулась она внезапно. Сколько же она проспала? Взглянув на часы, она обнаружила, что они стоят. Ее вдруг охватила тревога, которая с каждой минутой усиливалась. Не выдержав напряжения, она вскочила, накинула на плечи халат и вышла в коридор. Все вокруг было погружено в сон. Кэтрин опустила окно и несколько минут жадно глотала прохладный ночной воздух, тщетно пытаясь успокоиться. Она решила дойти до конца вагона и узнать у кондуктора, который час. Однако стульчик кондуктора пустовал, и, помедлив мгновение, Кэтрин прошла в следующий вагон. Всмотревшись в тусклую даль коридора, она в изумлении увидела, что возле двери в купе леди в норковом манто стоит мужчина. Да, вроде бы это именно то купе. Возможно, однако, она ошиблась. Он стоял спиной к ней. Прошла секунда… другая… он явно не мог на что-то решиться… потом медленно обернулся, и Кэтрин со странным ощущением обреченности узнала в нем человека, с которым встречалась уже дважды: в коридоре отеля «Савой» и в бюро Кука; он вошел в купе и закрыл за собой дверь. «Может быть, это он, — подумала Кэтрин, — тот, ради кого отправилась в путешествие ее новая знакомая. Ну хватит фантазировать, — одернула себя Кэтрин, — возможно, это не то купе».

Она вернулась в свой вагон. Пять минут спустя поезд замедлил ход и раздался протяжный жалобный скрип тормозов, «Голубой экспресс» прибыл в Лион[57].