Человек на больничной койке пошевелился и застонал.

Дежурная сиделка поднялась из-за стола, подошла к кровати и, поправив подушки, уложила его поудобней.

Ангус Махуэртер в знак благодарности только тихо простонал. Он чувствовал себя абсолютно разбитым и несчастным.

А все могло бы уже кончиться! И больше бы ничего не было! Будь оно проклято, это поганое дерево на откосе! Будь они прокляты, эти добренькие влюбленные. Охота им была назначать свидание в холодную зимнюю ночь! Да еще на отвесной скале! Глупцы!

Если бы не они (и не это дурацкое дерево!) все бы уже свершилось — ухнул бы в ледяную бездну, наверно, немного бы побарахтался, но затем — освобождение от беспросветной муки, бессмысленной и бесполезной жизни.

А что теперь? Теперь он валяется на больничной койке со сломанной ключицей, а потом его, скорее всего, потащат в участок и учинят следствие — за покушение на самоубийство.

Да будь она проклята, эта его жизнь!

А если бы повезло, и он сделал бы что задумал, поохали бы, поахали и благочестиво похоронили бы — как душевнобольного!

Сумасшедший! Сколько же можно терпеть такую муку! В его отчаянном положении самый разумный и логичный выход — самоубийство.

Все рухнуло, здоровья нет, жена ушла к другому. Ни работы, ни денег, ни любви, ни надежды — кому нужна такая жизнь?

И вот эта дурацкая койка. И его будут заставлять поступать «нормально и разумно», и станут распоряжаться тем, что по праву принадлежит ему и только ему, — собственной его жизнью.

Волна бешенства накатила на Ангуса, и он задохнулся от злости.

К кровати снова подошла сиделка.

Молодая, рыжеволосая, с профессионально добрым равнодушным лицом.

— Очень болит?

— Нет.

— Я принесу вам лекарство, оно поможет уснуть.

— Не надо.

— Но…

— Вы думаете, я не могу вытерпеть какую-то боль… и бессонницу?!

Она снисходительно улыбнулась:

— Доктор сказал, что вам не помешало бы принять это лекарство.

— Плевать мне на то, что сказал доктор.

Сиделка поправила одеяло и Протянула стакан с лимонадом.

Ему стало стыдно.

— Извините, — сказал он.

— Ничего-ничего, все в порядке.

Эта оскорбительная невозмутимость! Похоже, ничто не может пробить броню ее равнодушного участия. Для нее он не человек, не мужчина — всего лишь пациент.

— Чертовы доброхоты, — процедил он сквозь зубы. — Чертовы доброхоты.

— Право, это не слишком красиво с вашей стороны, — мягко пожурила сестра.

— Некрасиво, говорите, — взвился он. — Некрасиво! О Господи!

— Утром вам станет лучше, — спокойно сказала она.

Он стиснул зубы.

— Вы… Все вы сиделки, няньки, все — бесчувственные куклы, вот вы кто!

— Мы, просто лучше знаем, что, вам сейчас нужно.

— Вот это невыносимое! В вас! В вашей больнице! В вашем проклятом Мире! Все лезут, все знают! Добренькие! Я хотел покончить со всем этим. Вы понимаете: Покончить!

Она молча кивнула.

— Это мое личное дело — прыгать или не прыгать с этой гнусной скалы. Все равно моя жизнь кончена. Все кончено.

Она тихонько поцокала языком. На лице по-прежнему терпение и участие. Пусть пациент выговорится, это полезно — выпустит пар и успокоится.

— Ну почему я не имею права убить себя?! — воскликнул он.

Она ответила спокойно и абсолютно серьезно:

— Потому что это нехорошо.

— Откуда вы взяли, что нехорошо?

Сиделка беспомощно посмотрела на него. Ей самой это казалось совершенно очевидным, но вот объяснить почему — это было слишком сложно.

— Ну… это грешно — убивать себя. Нравится или не нравится, но человек обязан жить.

— Зачем?

— Ну… хотя бы ради других людей.

— Ко мне это не относится. На свете нет ни единой души, которая хоть на миг опечалится обо мне.

— Неужели совсем никого? Ни матери, ни сестры, ни… ну я не знаю…

— Да. Совсем никого. Была жена, но она от меня ушла. И правильно сделала. Поняла, что от меня никакого толку.

— Но ведь, наверное, есть друзья.

— Нет. Я вообще тяжело схожусь с людьми. Послушайте, сестра, я хочу вам кое-что сказать. Когда-то, давным-давно, я был очень счастлив. У меня была работа, красавица жена. А потом я попал в аварию. Машину вел шеф, а я сидел рядом. Когда все произошло, он просил сказать меня, что мы ехали не больше тридцати миль в час. А на самом деле он гнал под пятьдесят. Нет-нет, вы не подумайте, никто не пострадал. Просто шеф хотел получить страховку за машину и просил меня подтвердить, что все было по правилам. Но я не стал говорить. Потому что это была неправда. А я не мог лгать.

— По-моему, вы поступили правильно, — сказала сиделка. — Абсолютно правильно.

— Вот как? Вы так считаете? Мое упрямство стоило мне работы. Шеф взбеленился. Он сделал все возможное, чтобы я вообще не нашел работы. Жена всем этим была сыта по горло и ушла к другому. И она была права. У него дела шли в гору. А я стал медленно опускаться на дно. Начал пить. Это, как вы понимаете, не очень способствует поискам новой работы. Устроился грузчиком, надорвался, доктор сказал, что я уже никогда не буду здоровым. Ну чего же тут еще ждать? И я решил, что лучше всего — уйти навсегда. Моя жизнь не принесла ничего хорошего — ни мне, ни другим.

— Откуда вы знаете? — тихо прошептала сиделка.

Он засмеялся. Наивность сиделки развеселила его, и настроение улучшилось.

— Милая девочка, ну кому я нужен? Какой во мне прок?

Она смутилась.

— Но вы же не знаете. Может быть, однажды…

— Однажды? Не будет никаких «однажды». В следующий раз я добьюсь своего, теперь уж я все сделаю наверняка.

Она решительно покачала головой:

— Нет-нет, теперь вы не убьете себя.

— Это почему же?

— Второй попытки обычно не бывает.

Он удивленно посмотрел на нее. «Обычно не бывает». Ах да… он ведь теперь из особой категории — «склонных к суициду». Он собрался было возразить, но присущая ему честность заставила его промолчать. А впрямь, готов ли он повторить попытку?

Он вдруг понял, что нет, не готов. Непонятно почему. Возможно, причину знает сиделка. Говорят же, что второй попытки обычно не бывает.

И все же ему хотелось доказать свою правоту, по крайней мере в принципе.

— Как бы то ни было, я имею право распоряжаться собственной жизнью.

— Нет, не имеете.

— Но почему, милая сестричка, скажите мне, почему?

Она покраснела и, теребя маленький золотой крестик на груди, прошептала:

— Вы не понимаете… Может, вы нужны Господу.

Он удивленно вскинул брови. Он не хотел разрушить эту по-детски наивную веру и решил перейти на другой, шутливый тон.

— Похоже, в один прекрасный день мне назначено остановить на полном скаку коня, чтобы спасти от неминуемой гибели златокудрую красавицу. Вы это имеете в виду?

Она покачала головой. И вдруг заговорила — страстно, убежденно, пытаясь вложить в непослушные слова заветные помыслы своего сердца.

— Может, вам и делать-то ничего не надо, а просто быть в определенном месте в определенное время… Ну, просто в один прекрасный день оказаться на улице, идти — и все. И это окажется очень важно — а вы, может, и сами этого не будете знать…

Эта рыжеволосая малышка родилась на западном побережье Шотландии, и кое-кто из ее предков обладал пророческим даром.

Возможно, она и впрямь видела перед собой в этот момент смутную картину: сентябрьской ночью по дороге идет человек и сам того не зная, спасает другого человека от страшной смерти… — просто потому, что вовремя туг оказался.