Эркюль Пуаро никогда не позволял себе пренебрегать тактическими моментами.

Он тщательно продумал тактику общения с Мередитом Блейком. Мередит Блейк, не сомневался он, по натуре совсем не таков, как Филип Блейк, и его никоим образом нельзя брать штурмом. Тут следовало действовать не спеша.

Эркюль Пуаро знал, что есть только один верный способ проникнуть в эту цитадель. Рекомендательные письма. Причем письма эти ни в коем случае не должны быть написаны его коллегами из соответствующих ведомств. К счастью, за долгие годы своей работы Эркюль Пуаро обрел друзей буквально повсюду. В том числе и в Девоншире. Он стал вспоминать, кто бы ему мог быть там полезен. И нашел двух общих с мистером Мередитом Блейком знакомых. В общем, явился к нему во всеоружии: одно письмо было написано леди Мэри Литтон-Гор, небогатой, но благородного происхождения вдовой, ведущей весьма уединенный образ жизни, второе — адмиралом в отставке, семья которого проживала в Девоншире уже на протяжении четырех поколений.

Мередит Блейк принял Пуаро в состоянии некоторого замешательства.

Последнее время, чувствовал он, слишком многое в жизни изменилось. Например, когда-то частные сыщики были только частными сыщиками, которые либо охраняли подарки на деревенских свадьбах, либо распутывали какое-нибудь грязное дельце.

Но вот что пишет леди Мэри Литтон-Гор: «Эркюль Пуаро — мой старый и близкий друг. Убедительно прошу вас оказать ему посильную помощь». А Мэри Литгон-Гор никак нельзя заподозрить в дружбе с вульгарным частным сыщиком.

И адмирал Кроншо тоже его рекомендует: «Отличный малый, превосходно соображает. Буду признателен, если вы сочтете возможным посодействовать в его расследовании. Очень колоритная личность, может рассказать немало занимательного».

И вот он явился. Ну и тип! Дурацкий костюм, ботинки на пуговичках, немыслимые усы! Явно не его, Мередита Блейка, поля ягода. Сразу видно, что не охотник и не картежник. Иностранец, одним словом.

Посмеиваясь про себя, Эркюль Пуаро с легкостью читал его мысли.

Надо сказать, как только поезд доставил Эркюля Пуаро в Вест-Кантри, он почувствовал знакомый азарт… Теперь он собственными глазами увидит место, где когда-то разыгралась трагедия.

Именно здесь, в Хэндкросс-Мэноре, жили два брата, отсюда они ходили в Олдербери, в гости к юному Эмиасу Крейлу, где так приятно было провести время, поиграть в теннис, пообщаться с девушкой по имени Кэролайн. Именно отсюда Мередит отправился в Олдербери в то роковое утро. Шестнадцать лет назад… Эркюль Пуаро с любопытством посмотрел на человека, который, в свою очередь, вежливо, но с явной опаской взирал на него.

Мередит Блейк был именно такой, каким представлял его Пуаро: типичный сельский джентльмен, довольно стесненный в средствах, любитель охоты и спортивных игр.

Поношенный твидовый пиджак, обветренное, немолодое уже, но приятное лицо, выцветшие голубые глаза, безвольный рот, чуть встопорщенная щеточка усов. Да, человек совсем другого склада, чем его брат. Держался он несколько неуверенно, мыслительный процесс протекал у него как-то вяло. Казалось, будто с годами ритм его жизни становился все более заторможенным, в то время как у его брата, наоборот, ускорялся.

Пуаро сразу сообразил, что Мередита Блейка нельзя торопить. Размеренность сельской жизни проникла в его кровь и плоть.

Выглядел он много старше своего брата, хотя, по словам мистера Джонатана, разница между ними составляла всего лишь пару лет.

Эркюль Пуаро похвалил себя за то, что выбрал верную тактику, чтобы подступиться к этому на первый взгляд неприступному англичанину. И самому изображать англичанина сейчас тоже было незачем. Нет, лучше побыть иностранцем, Истинным иностранцем, — и тогда к тебе будут гораздо снисходительнее. «Эти иностранцы плохо разбираются в наших порядках. Например, перед завтраком протягивают руку, чтобы поздороваться. Тем не менее вроде бы он вполне пристойный человек».

Пуаро решил произвести именно такое впечатление. Они по-светски побеседовали о леди Мэри Литтон-Гор и адмирале Кроншо. Были упомянуты и другие имена. К счастью, Пуаро был знаком с чьим-то кузеном и встречался с чьей-то золовкой. Он заметил, как глаза сквайра тут же потеплели. Ну ясно. «Этот иностранец, по-видимому, вращается среди приличных людей».

Очень скоро Пуаро ловко перешел к цели своего визита. Легко преодолел неизбежный протест. Эта книга — увы! — должна быть написана. Мисс Крейл — мисс Лемаршан, как ее зовут теперь, — просит его быть редактором. Факты, к сожалению, стали достоянием общественности. Но можно сделать так, чтобы душераздирающие подробности были опущены. Ранее, добавил Пуаро, ему уже приходилось использовать свое влияние, дабы избежать пикантных откровений в мемуарах одного лица.

Мередит Блейк побагровел от гнева. Руки его дрожали, когда он набивал трубку. Чуть заикаясь, он сказал:

— Отвратительно, ужасно отвратительно снова копаться в том, что случилось шестнадцать лет назад! Почему не оставить все как есть?

— Я с вами совершенно согласен, — сказал Пуаро, пожимая плечами. — Но что поделать? На такие вещи есть спрос. И любой имеет право восстановить в памяти людей то самое преступление со всевозможными комментариями.

— Какое безобразие!

— Увы, мы живем в отнюдь не щепетильном веке… — пробормотал Пуаро. — Вы не представляете, мистер Блейк, сколько неприятных публикаций мне удалось, скажем так, смягчить. Я готов сделать все, что в моих силах, чтобы пощадить чувства мисс Крейл.

— Малышка Карла! Эта девчушка уже стала взрослой женщиной! Просто не верится! — пробормотал Мередит Блейк.

— Время летит быстро, не так ли?

— Чересчур быстро, — вздохнул Мередит Блейк.

— Как вы убедились из письма мисс Крейл, — сказал Пуаро, — она поставила себе целью узнать как можно больше о тех печальных событиях.

— Зачем? Зачем все снова ворошить? — недоумевал Мередит Блейк. — Не лучше ли оставить все как есть?

— Вы это говорите, мистер Блейк, потому что слишком хорошо знаете, как все это было. Мисс Крейл же ничего не помнит. Вернее сказать, она знает о случившемся только из официальных документов.

— Ах да, я и забыл, — поморщился Мередит Блейк. — Бедная девочка. Каково ей сейчас! Какой это кошмар — узнать всю правду! Да еще из этих бездушных, сухих судебных отчетов.

— Истину, — заметил Эркюль Пуаро, — невозможно определить только по судебным протоколам. Многое остается за пределами этих документов, причем весьма существенное. Ощущения, чувства, характеры участников драмы, смягчающие вину обстоятельства…

Он умолк, и его собеседник тотчас подхватил умело брошенную ему реплику:

— Смягчающие вину обстоятельства! Вот именно. Именно в этом случае их было более чем достаточно! Эмиас Крейл был давним моим приятелем — наши семьи дружат уже несколько поколений, — но, честно говоря, его поведение было возмутительным. Конечно, он был художником, и, по-видимому, этим все можно объяснить. Он позволял себе бесконечные романы, да и вообще такие поступки, какие не придут в голову приличному человеку.

— Ваше последнее замечание крайне интересно, — сказал Эркюль Пуаро. — Но я что-то не совсем понимаю, ведь воспитанный светский человек никогда не станет хвастаться своими любовными связями.

Худое лицо Блейка, на котором словно застыло недоумение, вдруг оживилось.

— Да, — согласился он, — но в том-то и штука, что Эмиас был человеком, скажем так, нетипичным! Он был художником, и искусство было для него превыше всего. Я никогда не понимал и сейчас не понимаю эти так называемые художественные натуры. Крейла, правда, я в чем-то понимал — наверное, потому, что знал его всю жизнь. Его родители ничем не отличались от моих родителей. Во многом Крейл был как все из людей нашего круга. Но как только что-либо затрагивало его обожаемое искусство, плевать ему было на общепринятые стандарты. Учтите — он не был балующимся рисованием аристократом. Он был ярким художником. Некоторые считают его даже гением. Может, они и правы. Но именно поэтому он и был, так сказать, человеком неуравновешенным. Когда он писал картину, все остальное для него переставало существовать, ничто не могло ему помешать. Он жил как во сне. Работа завладевала всей его сущностью. И только когда картина была закончена, он приходил в себя и начинал жить обычной жизнью.

Он вопросительно взглянул на Пуаро, и тот в ответ ему кивнул.

— Я вижу, вы меня понимаете. Вдохновение. Вот почему возникла та драматическая ситуация. Он был влюблен в эту девушку. Хотел на ней жениться. Был готов ради нее оставить жену и ребенка. Он писал ее портрет и был полностью поглощен работой. Все прочее перестало для него существовать. Он никого не видел. И ему даже в голову не приходило, что сложившаяся ситуация была невыносимой для обеих женщин.

— А они его понимали?

— Отчасти. Эльза, по-моему, понимала. Она восхищалась им как художником. Но положение у нее, естественно, было нелегким. Что же касается Кэролайн…

Он умолк.

— Что же касается Кэролайн… — напомнил Пуаро.

— Кэролайн… Я всегда… Я всегда очень любил Кэролайн. Было время, когда… когда я мечтал жениться на ней. Но это чувство вскоре было в корне пресечено. Тем не менее я навсегда остался, если можно так выразиться, преданным ей.

Пуаро задумчиво кивнул. Это старомодное выражение весьма точно отражало сущность его собеседника. Мередит Блейк был из тех мечтателей, которые с радостью готовы посвятить себя предмету своей романтической привязанности. Из тех, кто будет беззаветно служить даме сердца, не надеясь на взаимность. Да, все это очень соответствовало его натуре.

— Вас, должно быть, — тщательно подбирая слова, сказал Пуаро, — возмущало подобное отношение к ней?

— Да. Очень. Я даже попытался поговорить с Крейлом по этому поводу.

— Когда же это произошло?

— Накануне трагедии. Они пришли ко мне на чай. Я отозвал Крейла в сторону и… высказался. Помню, я даже сказал, что это несправедливо по отношению к ним обеим.

— Что же, вы так и сказали?

— Да. Видите ли, мне казалось, что он этого не понимал.

— Вполне возможно.

— Я объяснил ему, что своим поведением ставит Кэролайн в исключительно сложное положение. Если он намерен жениться на этой девушке, то незачем было приводить ее в дом, где находится Кэролайн. Терпеть подобное оскорбление, сказал я, выше ее сил.

— И что же он ответил? — с любопытством спросил Пуаро.

— «Ничего, проглотит», — с отвращением процитировал Мередит Блейк.

Эркюль Пуаро поднял брови.

— Не очень-то достойный ответ, — заметил он.

— По-моему, просто гнусный. Я разозлился и сказал, что, если ему наплевать на жену и на то, что он заставляет ее страдать, тогда как быть с девушкой? Неужто он не понимает, в какое гадкое положение ставит и ее? Он ответил, что и Эльза это проглотит. И добавил: «Ты, Мередит, по-видимому, не понимаешь, что я пишу свою лучшую картину. Это шедевр. И двум ревнивым, сварливым бабам не удастся мне в этом помешать, черт побери!»

Убеждать его было бесполезно. Я сказал, что он утратил всякое чувство приличия. Работа, сказал я, это еще не все. И тут он меня перебил: «Для меня — все».

Я никак не мог успокоиться. Заявил, что его отношение к Кэролайн просто отвратительно. Что она с ним несчастна. Он ответил, что знает это и очень сожалеет. Сожалеет! «Я знаю, Мерри, — сказал он, — ты мне не поверишь, но это правда. Я знаю, что из-за меня Кэролайн очень несчастна. Но она — святая и с достоинством несет свой крест. Ведь когда она выходила замуж, она знала, на что идет. Я не скрывал от нее, что я законченный эгоист, к тому же падкий до женщин».

Тогда я стал уговаривать его не разводиться. Чтобы он подумал о ребенке. Могу понять, сказал я, что такая девушка, как Эльза, способна заставить мужчину потерять голову, но что даже ради нее он обязан покончить с создавшимся положением. Она еще совсем молода. Она вступила с ним в отношения, не подумав, чем это может кончиться. Неужто он не в силах порвать с ней и вернуться к жене?

— И что же он ответил?

— Ничего, — сказал Блейк. — Он вроде бы смутился. Похлопал меня по плечу и сказан: «Хороший ты малый, Мерри, только чересчур чувствительный. Подожди, пока я закончу картину, и тогда ты поймешь, что я имел право пренебречь всем остальным». «Черт бы побрал твою картину!» — не смог удержаться я. А он усмехнулся и сказал, что даже стараниями всех психопаток Англии это вряд ли случится. Тогда я сказал, что было бы куда пристойней скрыть все от Кэролайн, пока он не закончит работу над картиной. Это не моя вина, ответил он. Эльза сказала ей. Зачем, спросил я. Ей взбрело в голову, ответил он, что иначе я могу не уйти от Кэролайн. Она хотела ясности и определенности. Ну, разумеется, отчасти ее можно понять. Как бы дурно она себя ни вела, она по крайней мере отстаивала свои интересы.

— Подобная честность только добавляет боли и горя, — заметил Эркюль Пуаро.

Мередит Блейк недоверчиво посмотрел на него. Ему не очень понравилось последнее замечание Пуаро.

— Во всяком случае, это было крайне тяжкое для всех нас время, — вздохнул он.

— И единственный, кто, по-видимому, этого не замечал, был сам Эмиас Крейл, — сказал Пуаро.

— Ну да. А все потому, что был законченным эгоистом. Помню, как перед тем, как отойти от меня, он усмехнулся и сказал: «Не беспокойся, Мерри. Все вернется на круги своя!»

— Безумец, — пробормотал Пуаро.

— Он был повесой и никогда не относился к женщинам всерьез. Мне следовало бы предупредить его, что Кэролайн дошла до ручки, — признался Мередит Блейк.

— Она сама вам об этом сказала?

— Не то чтобы сказала, но я никогда не забуду ее лица в тот день. Бледное и напряженное от какого-то искусственного веселья. Она без умолку говорила и смеялась. Но в ее глазах были такие боль и отчаяние, каких я никогда не видел. Благородное создание.

Эркюль Пуаро несколько секунд молча смотрел на него. Неужто человек, сидящий напротив, не понимает, как дико звучат его слова. Назвать благородной женщину, которая на следующий день хладнокровно отравила своего мужа? И это с его-то взглядами на жизнь.

Мередит Блейк разговорился. Окончательно преодолев подозрительность и неприязнь к «этому иностранцу». Эркюль Пуаро умел слушать. А для людей вроде Мередита Блейка возможность пережить заново какое-то событие из своего прошлого всегда в удовольствие. Сейчас он рассказывал больше самому себе, нежели своему гостю.

— Мне следовало бы кое-что заподозрить. Ведь Кэролайн сама выспрашивала меня о травах. Это мое хобби. Я с давних пор увлекаюсь работами старых английских травников. Существует множество трав, которые когда-то использовались в медицине, а теперь исчезли из фармакопеи[107]. А ведь простой отвар способен творить чудеса. Половину больных можно было бы поставить на ноги без врача. Французы это понимают у них есть первоклассные tisanes[108]. — Он вошел в азарт. — Вот, например, чай из одуванчиков. Превосходная штука. Или настойка из шиповника — на днях я где-то прочитал, что она становится модной у наших медиков. О да, я получаю массу удовольствия, колдуя над своими отварами. Растения надо вовремя собрать, высушить, вымочить, да там столько всего… Иногда я даже собираю их только в полнолуние или точно во время, предписанное старинными книгами. В тот день, помнится, я прочел моим гостям целую лекцию о болиголове крапчатом. Он цветет раз в два года. Ягоды надо собирать до того, как они начали желтеть. Из них получается кониум — лекарственная настойка, которой сейчас уже никто не пользуется, по-моему, она даже не упоминается в последнем лекарственном справочнике, но она очень полезна при коклюше, а также при астме…

— Вы рассказывали им обо всем этом у себя в лаборатории?

— Да. Я показал им различные настойки, например настойку валерьяны, и объяснил, почему ее так любят кошки, стоит им однажды ее понюхать. Затем они спросили у меня про ядовитый паслен, и я рассказал им про белладонну[109] и атропин[110]. Их это очень заинтересовало.

— Их? Кого вы имеете в виду?

Мередит Блейк удивился — он совсем забыл, что его гость не был на тогдашней его лекции.

— Да всех. Кто же там был? Филип, Эмиас и, разумеется, Кэролайн. А еще Анджела и Эльза Грир.

— Больше никого?

— По-моему, нет. Нет, никого, точно никого. — Блейк с любопытством посмотрел на Пуаро. — А кто еще там мог быть?

— Возможно, гувернантка…

— А, понятно. Нет, ее в тот день с ними не было. Забыл, как ее звали. Славная женщина. Очень трепетно относилась к своим обязанностям. Анджела, по-моему, доставляла ей немало хлопот.

— Чем?

— Вообще-то она была неплохой девчушкой, но порой становилась неуправляемой. Часто устраивала разные шуточки. Один раз, когда Эмиас был увлечен работой, она сунула ему за шиворот слизняка. Он вскочил как ужаленный. Ругал ее на чем свет стоит. Именно после этого случая он стал настаивать на ее отъезде в частную школу.

— В частную школу?

— Да. Я не хочу сказать, что он ее не любил, просто порой он от нее уставал. К тому же, я думаю, всегда думал…

— Да?

— Что он немного ревновал. Кэролайн была просто рабыней у Анджелы. Для нее прежде всего существовала Анджела, а потом уж все остальные. И Эмиас, естественно, был этим недоволен. У Кэролайн были свои причины так относиться к сестре. Мне не хотелось бы касаться подробностей, но…

— Причина была одна, — перебил его Пуаро, — Кэролайн Крейл не могла простить себя за то, что нанесла когда-то девочке увечье.

— Так вам и это известно! — воскликнул Блейк. — Я не хотел об этом говорить. Зачем ворошить прошлое? Да, именно это, по-моему, было причиной чрезмерного ее баловства. Кэролайн, по-видимому, всеми силами хотела искупить свою вину.

Пуаро задумчиво кивнул.

— А что Анджела? Она затаила обиду на свою сводную сестру?

— О нет, ни в коем случае! Анджела очень любила Кэролайн. Она никогда не вспоминала о случившемся, я уверен. Просто Кэролайн сама не могла себя простить.

— Анджела не возражала против отъезда в школу?

— Нет. Правда, она жутко злилась на Эмиаса. И Кэролайн ее поддерживала, но Эмиас был непреклонен. Надо сказать, несмотря на свой буйный нрав, Эмиас был во многих отношениях легким человеком. Но уж когда он по-настоящему что-то решил, лучше было ему не перечить. В общем, Кэролайн с Анджелой — обе — получили тогда от него хороший нагоняй.

— И когда же ей предстояло отправиться в школу?

— В начале осени. Я помню, они уже начали ее собирать. По-моему, не случись трагедии, она бы уехала буквально через несколько дней. В то утро шел разговор о том, что ей взять с собой.

— А гувернантка? — спросил Пуаро.

— Что именно вас интересует?

— Как она отнеслась к этой идее? С отъездом мисс Анджелы она лишалась работы, не так ли?

— Пожалуй, да. Правда, она давала уроки и маленькой Карле, но той было — сколько? — лет шесть, наверное. У нее была няня. Они не стали бы держать мисс Уильямс ради малышки. Точно — ее фамилия была Уильямс. Вот ведь, вспомнил…

— Да, конечно. Вы ведь сейчас возвратились в прошлое. И в памяти оживают целые сцены, отдельные фразы, жесты, выражения лиц, верно?

— Отчасти да, — задумчиво отозвался Мередит Блейк. — Но в то же время есть и какие-то провалы… Целые куски… Например, я помню, какой испытал шок, узнав, что Эмиас намерен уйти от Кэролайн, но не могу вспомнить, кто мне об этом сказал — он или Эльза? Я помню, как ругался с Эльзой, пытался доказать ей, что они поступают мерзко. Но она только презрительно рассмеялась мне в лицо и заявила, что я чересчур уж старомодный. Я и вправду, наверное, старомоден, но все-таки убежден, что я был прав. У Эмиаса были жена и ребенок — и ему не следовало от них уходить.

— Но мисс Грир считала такую точку зрения устаревшей.

— Да. Однако не забывайте, что шестнадцать лет назад на развод смотрели не так, как нынче. Тем не менее Эльза была девицей суперсовременной, она старалась идти в ногу с модными веяниями. Она считала, что, если муж и жена не слишком счастливы в браке, им лучше развестись. Эмиас и Кэролайн вечно ссорятся, говорила она, а ребенку, мол, гораздо полезней жить в атмосфере гармонии.

— Однако ее доводы вас не убедили.

Мередит Блейк опять задумался.

— Меня не оставляло ощущение, что на самом деле она не знает, о чем говорит. Она как попугай повторяла чужие слова, вычитанные ею из книг или услышанные от подруг. Порой она, как ни странно, вызывала жалость. Такая юная и такая самоуверенная. — Он помолчал. — Есть в молодых что-то, мосье Пуаро, вызывающее к ним жалость.

Эркюль Пуаро с интересом посмотрел на него.

— Я понимаю, что вы имеете в виду.

Блейк продолжал, убеждая скорей самого себя, нежели Пуаро:

— Поэтому я и решил поговорить с Крейлом. Он был почти на двадцать лет старше Эльзы. Она годилась ему в дочери!

— Увы, в таких случаях это бесполезно, — пробормотал Пуаро. — Когда человек отважился на что-то, в особенности если в этом замешана женщина, отговорить его нелегко.

— Совершенно верно, — не без горечи согласился Мередит Блейк. — Мое вмешательство ни к чему не привело. Но, честно говоря, я не очень-то умею убеждать и никогда не умел.

Пуаро окинул его быстрым взглядом. По этой нотке горечи он распознал неудовлетворенность собой, болезненную реакцию человека, страдающего комплексом неполноценности. И мысленно признал справедливость слов его брата Филипа. Мередит Блейк был абсолютно не способен отговорить кого-то от чего бы то ни было. Его самые благие советы всегда отвергаются — снисходительно, без раздражения, но тем не менее решительно. В них нет должного напора и силы убеждения. Мередиту Блейку действительно невозможно было кого-либо в чем-то убедить.

— У вас по-прежнему есть лаборатория, где вы готовите целебные снадобья и настойки? — спросил Пуаро, пытаясь уйти от болезненной темы.

— Нет, — резко, чуть ли не с ужасом, ответил Мередит Блейк. Лицо его вспыхнуло, и он торопливо принялся объяснять: — Я бросил все свои травы и ликвидировал лабораторию. После того, что произошло, разве я мог продолжать свои опыты? По правде говоря, значительная доля вины лежит, можно сказать, на мне.

— Вы слишком впечатлительны, мистер Блейк.

— Разве вы не понимаете? Если бы я не собирал эти проклятые травы, если бы так с ними не носился, если бы не демонстрировал их в тот день своим гостям… Правда, мне и в голову не приходило… Я никогда не думал, что мог нечаянно…

— Я в этом и не сомневаюсь.

— А я болтал и болтал, довольный тем, что сразил всех своими знаниями. Самовлюбленный тщеславный кретин. Я рассказал им про кониум. Я даже — идиот! — повел их в библиотеку и прочел отрывок из «Федона»[111], в котором описывается смерть Сократа[112]. Прекрасное творение — я всегда им восторгался. С тех пор этот отрывок не выходит у меня из головы.

На бутылке с кониумом нашли отпечатки чьих-нибудь пальцев? — спросил Пуаро.

— Только ее.

— Кэролайн Крейл?

— Да.

— А ваши?

— Нет. Я не трогал ее. Только указал рукой.

— Но раньше-то вы наверняка притрагивались к ней?

— Конечно, но время от времени я протирал бутылки. Слуг я в лабораторию не пускал. Как раз дней за пять до случившегося я их все и протер.

— Вы держали лабораторию закрытой?

— Постоянно.

— Когда же Кэролайн Крейл отлила кониум из бутылки?

— Она вышла тогда последней, — помешкав, ответил Мередит Блейк. — Я помню, мне даже пришлось позвать ее, и она почти выбежала оттуда. Щеки у нее раскраснелись, глаза были широко распахнуты, взгляд — возбужденный. О господи, я прямо вижу ее перед собой.

— Довелось ли вам в тот день с ней беседовать? — спросил Пуаро. — Я имею в виду, обсуждали ли вы с ней ее отношения с мужем?

— Впрямую нет, — тихо проговорил Блейк. — Она выглядела, как я уже вам сказал, очень расстроенной. Улучив минуту, когда мы оказались наедине, я спросил: «Что-нибудь случилось?» «Случилось все…», — ответила она. Если бы вы слышали ее голос. Эти слова следовало понимать буквально, ибо Эмиас Крейл был для Кэролайн буквально всем. «Все кончено, — сказала она. — И меня больше нет, Мередит». А потом засмеялась, обернувшись к остальным, и вдруг ни с того ни с сего сделалась неестественно веселой, я бы сказал, безумно веселой.

Эркюль Пуаро медленно кивнул головой. Сейчас он почему-то очень напоминал китайского мандарина[113].

— Да. Очень хорошо представляю, как это было…

Мередит Блейк внезапно стукнул по столу кулаком. Он уже не говорил, а почти кричал.

— И вот что я вам скажу, мосье Пуаро. Когда Кэролайн Крейл на суде сказала, что взяла яд для себя, она, несомненно, говорила правду! В ту минуту она не думала об убийстве. Клянусь! Эта мысль возникла у нее потом.

— Вы уверены, что она у нее потом возникла? — спросил Эркюль Пуаро.

Блейк изумленно на него уставился.

— Извините, я не совсем понял…

— Я спрашиваю вас, — сказал Пуаро, — уверены ли вы в том, что у Кэролайн Крейл вообще возникала мысль об убийстве? Неужто у вас нет ни капли сомнения в том, что не она убийца?

Мередит Блейк судорожно вздохнул.

— Но если нет… если нет… Значит, вы полагаете, произошел несчастный случай?

— Необязательно.

— Тогда я категорически отказываюсь вас понимать.

— Вот как? Но вы же сами сказали, что Кэролайн Крейл — благородное создание. Разве благородные создания способны на убийство?

— Да, благороднейшее, но тем не менее в доме часто выясняли отношения, и весьма бурно.

— Выходит, она была не таким уж благородным созданием?

— Да ничего не выходит… Иногда так трудно бывает объяснить.

— И все же попробуйте.

— Кэролайн часто говорила что-то не задумываясь и в сердцах могла выпалить что-то нелепое. Вроде: «Как же я тебя ненавижу. Чтоб тебе пусто было». Но это вовсе не означало… что она хочет… чтобы он умер.

— Значит, по-вашему, на убийство она была не способна, и это никоим образом не соответствовало ее характеру?

— Удивительные вы умеете делать выводы, мосье Пуаро. Могу сказать только… что да, подобный… мм… поступок отнюдь не в ее характере. Видимо, повод был чрезвычайным. Она обожала мужа. А ее поставили в такие условия, когда любящая женщина способна даже на убийство.

— Не могу с вами не согласиться… — кивнул Пуаро.

— Сначала я был просто в шоке. Мне казалось, нет, все это неправда, оговор. Наверное, Кэролайн в этот момент была сама не своя, иначе ничего подобного никогда бы не случилось..

— Но если говорить не о том, что вам казалось, а о реальных, зафиксированных фактах? У вас не было сомнений относительно того, что это действительно сделала Кэролайн?

Мередит Блейк опять вытаращил глаза.

— Мой дорогой, но если это не она…

— То что?

— Не могу представить иного объяснения. Несчастный случай? С какой стати?

— Вот именно…

— А все эти домыслы насчет самоубийства — полная чушь. Адвокат пытался, конечно, это протолкнуть, но звучало, надо признать, крайне неубедительно — для всех, кто знал Эмиаса.

— Понятно.

— Тогда что же еще остается? — спросил Мередит Блейк.

— А еще остается, — весьма хладнокровно заявил Пуаро, — что Эмиаса Крейла убил кто-то другой.

— Но это же полнейшая нелепость!

— Вы так думаете?

— Ну конечно. Кому нужна была его смерть? Да и кто бы мог это сделать?

— Вам лучше знать.

— Неужели вы считаете, что такое действительно возможно, что…

— Конечно, я могу ошибаться. Но ведь могут быть и другие варианты. Поразмыслите как следует. И скажите мне. Даже если это очень необычно…

Мередит долго в растерянности смотрел на Пуаро. Затем опустил глаза. Прошла еще пара минут, прежде чем он покачал головой:

— Решительно не могу представить себе ничего другого. А хотелось бы. Если бы был хоть малейший намек, что это сделал кто-то еще, это было бы для меня великим облегчением. Я так переживаю, что она могла решиться на такое. Сначала я вообще не мог в это поверить. Но кто, кроме нее, там был? Филип? Закадычный друг Крейла. Эльза? Ее глупо даже упоминать. Я? По-вашему, я похож на убийцу? Почтенная гувернантка? Двое старых верных слуг? Или Анджела, совсем еще дитя? Нет, мосье Пуаро, сколько ни размышляй, других вариантов нет. Никто не мог убить Эмиаса Крейла, кроме его жены. Но он сам довел ее до крайности. Так что, в сущности, это убийство действительно можно считать самоубийством.

— То есть он погиб по собственной вине, хотя и не от собственной руки?

— Да. Правда, так сказать, фигурально, мы имеем и причину и результат.

— А не приходило ли вам в голову, мистер Блейк, что причина преступления почти всегда кроется в личности убитого?

— Нет, не приходило, но я понимаю, о чем вы говорите.

— Только достаточно хорошо узнав, что представлял собой убитый, вы можете понять, как и почему было совершено преступление. — И Пуаро, помолчав, добавил: — Именно это я и пытаюсь выяснить. И благодаря вам и вашему брату я теперь понял, что за человек был Эмиас Крейл.

В этой благодарственной фразе Пуаро собеседника привлекло только упоминание о его брате.

— Филип? — тотчас спросил он.

— Да.

— Вы с ним тоже говорили?

— Разумеется.

— Вам следовало бы сначала обратиться ко мне, — не сдержался Мередит Блейк.

Чуть улыбнувшись, Пуаро сделал рукой жест, словно просил извинения.

— Да, конечно, — согласился он. — Я знаю, что вы — старший брат, и я должен был сначала поговорить с вами. Но он живет совсем недалеко от Лондона, и мне проще было до него добраться, только и всего.

Мередит Блейк с угрюмым видом теребил свои усы.

— Вам следовало бы сначала обратиться ко мне, — повторил он.

На этот раз Пуаро не стал оправдываться, он просто молча ждал. И Мередит Блейк, выдержав паузу, объяснил:

— Я бы не очень полагался на мнение Филипа.

— Вот как?

— По правде говоря, он склонен ко всему относиться с предубеждением. — Он метнул на Пуаро тревожный взгляд. — Он пытался настроить вас против Кэролайн?

— Неужто это имеет какое-то значение — спустя целых шестнадцать лет?

— Да-да. — Мередит Блейк тяжело вздохнул. — Я никак не могу привыкнуть, что прошло столько лет и что эта история давным-давно забыта. И что Кэролайн уже нельзя обидеть. Тем не менее мне бы не хотелось, чтобы у вас создалось превратное впечатление.

— Значит, вы опасаетесь, что из-за вашего брата у меня могло сложиться превратное впечатление?

— Откровенно говоря — да. Видите ли, между ним и Кэролайн всегда существовал, так сказать, антагонизм.

— Почему?

На этот вопрос Блейку явно отвечать не хотелось, но он себя превозмог.

— Почему? Откуда мне знать почему? Так складывались отношения. Филип так и норовил при каждом удобном случае ее поддеть. Он был очень расстроен, когда Эмиас на ней женился. Больше года вообще с ними не встречался. Тем не менее Эмиас по-прежнему был для него самым близким другом. Наверное, именно в этом и была причина. Филип, разумеется, считал, что его приятеля не достойна ни одна женщина на свете. А может, просто боялся, что под влиянием Кэролайн их дружба разладится.

— И его страхи оправдались?

— Ничего подобного. Эмиас считал Филипа своим другом до конца дней. Хотя, конечно, посмеивался над ним за любовь к деньгам, за все эти его биржевые игры, за то, что он все больше смахивает на обывателя. Но Филип в ответ тоже усмехался и говорил, что пусть радуется, что у него есть хоть один солидный и приличный друг.

— А как ваш брат воспринял роман Эмиаса с Эльзой Грир?

— Даже не знаю, что ответить… Филипа порой нелегко понять. Он злился на Эмиаса за то, что тот ведет себя как последний идиот из-за этой девицы. Твердил, что ничего из этого не получится и что Эмиас сам потом будет жалеть. И в то же время, мне кажется, втайне радовался, что Кэролайн испытала унижение, да, я уверен в этом.

У Пуаро поднялись брови.

— Радовался? В самом деле?

— Позвольте вам напомнить, что это всего лишь мое личное мнение. Так вот, мне кажется, что он был страшно доволен. Не знаю, осознавал ли он это или испытывал на уровне подсознания… Мы с Филипом очень разные люди, но все-таки родные братья. Брат брата обычно легче может раскусить.

— А что было после трагедии?

Мередит Блейк покачал головой. Лицо его дернулось от боли.

— Бедняга Фил. Он был потрясен. И долго не мог прийти в себя. Он был очень привязан к Эмиасу. И преклонялся перед его талантом. Мы с Крейлом ровесники. А Филип на два года моложе и поэтому всегда смотрел на Эмиаса снизу вверх. Да, для него это был жестокий удар. Он готов был растерзать Кэролайн.

— У него тоже не было сомнений на ее счет?

— Ни у кого из нас не было сомнений…

Наступило молчание. А затем с грустью и раздражением, свойственным человеку, предпочитающему смириться с тем, что есть, Блейк сказал:

— Все уже давно забыто… пережито. И вот являетесь вы и снова начинаете все ворошить…

— Не я. Кэролайн Крейл.

— Кэролайн? — Мередит посмотрел на него с ужасом. — Что вы хотите этим сказать?

Не сводя с него взгляда, Пуаро ответил:

— Кэролайн Крейл-младшая.

Лицо Мередита смягчилось.

— Ах да, малышка Карла. Я не сразу вас понял.

— Вы решили, что я говорю о самой Кэролайн Крейл? Вы решили, что я говорю о той, кому — как бы это сказать? — не дают спокойно покоиться в своей могиле?

— Не говорите так. — Мередит Блейк даже вздрогнул.

— Вам известно, что в предсмертном своем письме, адресованном ее дочери, она написала, что невиновна?

Мередит не сводил с Пуаро изумленных глаз.

— Кэролайн так написала?

— Да. — Помолчав, Пуаро спросил: — Вас это удивляет?

— И вас бы удивило, если бы вы видели ее на суде. Несчастное, загнанное в угол существо. Она даже не пыталась бороться.

— Капитулировала?

— Нет-нет. Ни в коем случае. Скорей, эта безропотность была вызвана сознанием, что она убила своего любимого. По крайней мере, так мне казалось в то время.

— А сейчас вы сомневаетесь?

— Написать такую вещь, да еще на пороге смерти…

— Быть может, это была ложь во спасение? — подсказал Пуаро.

— Может быть, — неуверенно согласился Мередит. — Хотя это совсем не похоже на Кэролайн…

Эркюль Пуаро кивнул, вспомнив слова Карлы Лемаршан. Карла утверждала, что Кэролайн не способна была лгать, утверждала, исходя из обрывочных детских воспоминаний. Мередит Блейк прекрасно знал Кэролайн. Эти его слова являлись подтверждением того, что детским воспоминаниям Карлы можно было доверять.

Мередит Блейк смотрел на Пуаро ошарашенно.

— Если… Если Кэролайн была невиновна, тогда все это просто безумие! — пробормотал он. — Но тогда… Кто? — Он резко обернулся к Пуаро: — А вы? Что думаете вы?

Пуаро долго молчал, а потом мягко произнес:

— Пока я ничего не думаю. Я только собираю разные мнения. Мне важно знать, что представляла собой Кэролайн Крейл. Каким был Эмиас Крейл. И что за люди их окружали. Мне необходимо знать, что происходило в течение тех двух дней. Вот что мне нужно. Тщательно изучить все факты. Ваш брат готов мне помочь. Он согласился изложить все события в том порядке, в каком они ему помнятся.

— Не слишком-то на него надейтесь, — сухо сказал Мередит Блейк. — Филип у нас человек занятой. Как правило, он не держит в памяти то, с чем навсегда покончено. Смотрите, осторожней, он может все перепутать.

— Я понимаю, ведь прошло столько времени.

— Вот что я вам скажу… — Мередит вдруг умолк, а потом, покраснев, продолжал: — Если хотите, я могу сделать то же самое. И тогда вы сможете сравнить то, что мы напишем, верно?

— Это было бы замечательно! — с горячностью откликнулся Пуаро. — Превосходная мысль!

— Значит, договорились. У меня где-то лежат старые дневники. Только имейте в виду, — он смущенно засмеялся, — я совсем не стилист. И с орфографией у меня неважно. Так что не обессудьте.

— Стиль и орфография не главное. Мне нужно, чтобы вы просто написали то, что помните. Кто что сказал, кто как выглядел, какие-то события… И не нужно отбирать самое, на ваш взгляд, важное. Чем больше деталей, тем легче воссоздать атмосферу.

— Понятно. Должно быть, нелегко представить себе людей и обстановку, которых вы никогда не видели.

Пуаро кивнул.

— И еще одна просьба. Олдербери прилегает к вашему поместью, не так ли? Я бы хотел собственными глазами увидеть место, где произошла трагедия. Это возможно?

— Извольте. Я хоть сейчас могу проводить вас туда, — ответил Мередит Блейк. — Но с тех пор там многое изменилось.

— Дом не был перестроен?

— До этого, слава богу, не дошло. Но теперь там нечто вроде общежития, поместье купила какая-то организация. Летом туда наезжают орды юнцов, поэтому все комнаты поделены на клетушки, да и вокруг дома много чего наворотили.

— Вам придется напрячь память.

— Да уж постараюсь. Видели бы вы это поместье в былые дни. Считалось одним из самых красивых в округе.

Они вышли из застекленной двери в сад и начали спускаться вниз по почти пологой лужайке.

— А кто занимался продажей поместья?

— Опекуны маленькой Карлы. Все досталось ей. Крейл не оставил завещания, поэтому его состояние автоматически должно было делиться поровну между женой и ребенком. Согласно завещанию Кэролайн, ее доля тоже досталась девочке.

— И ничего — сводной сестре Кэролайн?

— У Анджелы были деньги, ей оставил отец.

— Понятно, — кивнул Пуаро. И тут же воскликнул: — А куда вы меня ведете? Ведь мы идем прямо к морю.

— Не совсем так. Впрочем, через минуту вы сами все поймете. Видите бухту? Она называется Кэмел-Крик и больше похожа на устье реки, на самом же деле это море. Чтобы попасть в Олдербери, нужно свернуть направо и обогнуть бухту, но проще перебраться туда на лодке. На том берегу и стоит Олдербери. Смотрите — здесь бухта сужается и сквозь деревья просматривается дом.

Они дошли до небольшого пляжа. На другом берегу была роща, а за ней на вершине холма среди деревьев виднелся белый дом.

На берегу лежали две лодки. Мередит Блейк с помощью (весьма относительной!) Пуаро стащил одну из них в воду, и через минуту они уже плыли по направлению к дому.

— В прежние дни мы именно так туда добирались, — пояснил Мередит. — А если был сильный ветер или шел дождь, пользовались машиной. Мили три, если ехать кружным путем.

Он аккуратно пришвартовался у каменного причала, а потом пренебрежительно оглядел несколько прибрежных деревянных домиков и бетонные террасы.

— Все это построили недавно. Раньше здесь располагался эллинг[114] для лодок — ветхий сарай — и больше ничего. Можно было пройтись по пляжу и выкупаться вон там, возле скал.

Он помог Пуаро выбраться из лодки, привязал ее, и они стали подниматься по круто уходящей вверх тропинке.

— Вряд ли мы кого-нибудь встретим, — сказал он. — В апреле сюда приезжают разве что на Пасху. А встретим, не беда — я со всеми соседями в хороших отношениях. Солнце сегодня припекает… Как летом. Вот и тогда было очень тепло, хотя уже был сентябрь. На небе — ни облачка, но дул ветер.

Тропинка, покинув пределы рощи, огибала нагромождение скал.

— А вон там, выше, — показал Мередит, — Оружейный сад. Мы как раз под ним. Давайте обойдем его со стороны моря.

Тропинка снова юркнула в гущу деревьев, а потом, сделав крутой вираж, вывела к воротам в высокой каменной ограде. Отсюда она зигзагами вела выше, но Мередит открыл калитку, и они вошли в сад.

На мгновенье Пуаро ослепил яркий солнечный свет. Оружейный сад расположился на искусственном плато с бойницами в каменной ограде и с пушкой. Сад, казалось, навис над морем. За садом густо росли деревья, но со стороны моря не было ничего, кроме ослепительной голубизны.

— Славное местечко, — заметил Мередит. И с презрением кивнул на нечто вроде беседки возле задней стены. — Этого тогда, разумеется, не было — только старый сарай, где у Эмиаса хранились краски, несколько бутылок пива и пара садовых стульев. И площадка не была испоганена бетоном. Здесь стояли чугунные стол и скамейка — и все. Тем не менее, если подумать, особых перемен вроде бы и нет, — завершил он неуверенно.

— Именно здесь все и произошло? — спросил Пуаро.

Мередит кивнул.

— Скамья была вон там, возле сарая. На ней он и лежал, когда его нашли. Правда, он иногда писал полулежа… Откидывался на спинку и смотрел, смотрел… А потом вдруг вскакивал и, как безумный, начинал класть мазки — один за другим. — Он помолчал. — Поэтому, когда его нашли, никто не подумал, что он мертв. Просто уснул. Откинулся на спинку скамьи и задремал. Этот яд вызывает паралич. Человек даже боли не чувствует… Я… Я даже рад был, что именно этим…

— А кто его нашел? — спросил Пуаро, хотя уже знал ответ.

— Она. Кэролайн. После ленча. Мы с Эльзой, по-моему, последними видели его в живых. Должно быть, яд уже сделал свое дело. Потому что у него был какой-то странный вид. Я бы предпочел об этом не говорить. Лучше напишу. Так легче.

Он резко повернулся и вышел из Оружейного сада. Пуаро молча последовал за ним.

Они снова оказались на тропинке и поднялись вверх по прихотливым ее зигзагам. Выше была еще одна лужайка, затененная деревьями, там стояли стол и скамейка.

— И здесь, в сущности, никаких перемен, — заметил Мередит. — Правда, скамейка не была подделкой под старину, а просто крашеная, чугунная… Жестковатая, конечно, зато какой вид!

Пуаро согласился. Сквозь кроны деревьев были видны Оружейный сад и залив.

— Перед ленчем я некоторое время провел здесь, — сказал Мередит. — Деревья тогда еще так не разрослись. Были хорошо видны бойницы. На одной из них сидела Эльза. Позировала. Ее голова была повернута почти в профиль. Надо же, как быстро растут деревья, — еле приметно передернув плечами, пробормотал он. — А может, просто я так быстро старею. Пойдемте в дом.

Они продолжили свой путь по тропинке и скоро подошли к дому. Это был красивый старый дом в георгианском стиле[115]. К нему примыкала позднейшая пристройка, а на зеленой лужайке со стороны фасада расположилось около пятидесяти наспех сколоченных деревянных домиков.

— Молодые люди спят тут, а девушки в самом доме, — объяснил Мередит. — Не думаю, что вас там что-либо может заинтересовать. Все комнаты изрезаны перегородками. Вот здесь когда-то была небольшая теплица. А теперь вместо нее построили крытую галерею. Нынешним владельцам, наверное, тут нравится отдыхать. Хотя жаль, что они все здесь поменяли. — Он круто повернулся. — Обратно пойдем другой дорогой. А то на меня начинают давить воспоминания. Еще привидения появятся….

Они вернулись к причалу кружным путем. Оба молчали. Пуаро понимал, что творится в душе его спутника.

Когда они снова очутились в Хэндкросс-Мэноре, Мередит Блейк вдруг сказал:

— А знаете, я ведь купил ту картину. Ту самую, последнюю, с Эльзой. Мне невыносимо было представить, что ее купит какой-нибудь любитель вещей со скандальной репутацией, а его гнусные дружки, обожающие грязные истории, будут на нее глазеть и хихикать. Картина в самом деле превосходная. Эмиас говорил, что это лучшее из того, что он написал, и, по-моему, был прав. Практически он ее завершил. Так, хотел сделать еще пару мазков и все… Хотите посмотреть?

— С удовольствием, — поспешил заверить его Эркюль Пуаро.

Блейк провел его через холл, отпер дверь, и они очутились в довольно большой, явно давно не проветривавшейся комнате. Окна были закрыты деревянными ставнями. Блейк распахнул их. Потом с трудом поднял раму, и в комнату ворвался напоенный весенними ароматами воздух.

— Вот так-то лучше, — сказал он.

Он стоял у окна, вдыхая свежий воздух, Пуаро подошел и встал рядом. Спрашивать, что это за комната, было незачем. Полки были пустыми, но на них все еще виднелись следы от пузырьков и бутылочек. Рядом с раковиной стоял пришедший в негодность гидролизатор. На всех вещах лежал толстый слой пыли.

Мередит Блейк подошел к окну.

— Боже, с какой легкостью возвращается прошлое, — сказал он. — Вот здесь я стоял, вдыхая запах цветущего жасмина, и разливался соловьем о моих необыкновенных снадобьях и настойках.

Пуаро машинально высунул руку в окно и отломил покрытую только что проклюнувшимися листьями ветку жасмина.

Мередит Блейк решительно подошел к стене, на которой висела укутанная в простыню картина. Он дернул за край простыни.

У Пуаро перехватило дыхание. До сих пор ему доводилось видеть четыре картины, написанные Эмиасом Крейлом: две в галерее Тейта, одну у лондонского торговца картинами и еще тот натюрморт с розами. А сейчас перед ним была несомненно самая значимая картина художника. Пуаро еще раз удостоверился, каким превосходным мастером был Крейл.

Картина была написана в характерной для него манере. На первый взгляд она напоминала плакат — такими кричащими были краски. На ней была изображена девушка в ярко-желтой рубашке и темно-синих брюках. Залитая ярким светом солнца, она сидела на зубце стены на фоне ярко-голубого моря. Таких обычно изображают на рекламных щитах.

Но первое впечатление было обманчивым. Во-первых, в картине была чуть большая, чем нужно, игра света. Что же касается девушки…

Она была сама жизнь. Здесь было все, что ассоциируется у нас с весной, с юностью, с самой жизнью. Эти сияющие лицо, глаза…

Столько жизни! Столько страсти! Так вот чем покорила Эмиаса Крейла Эльза Грир, вот почему он словно не замечал страданий жены… Эльза была наполнена бьющей через край энергией. Олицетворение самой юности.

Само совершенство: тонкая и стройная, с точеной, гордо вскинутой головкой, с самонадеянным и торжествующим взглядом. Смотрит на вас, разглядывает, ждет…

Эркюль Пуаро восхищенно развел руками.

— Изумительно… Да, изумительно…

— Она была сама юность, — взволнованно прошептал Мередит Блейк.

Пуаро кивнул.

«Что чаще всего имеют в виду, когда говорят „юная“? — думал он. — Такая невинная, такая трогательная, такая беспомощная? Но молодость — это дерзость, это сила, это энергия — и жестокость! И еще одно — молодость очень ранима».

Вслед за Блейком он пошел к выходу. Он был заинтригован. Он обязательно должен увидеться с Эльзой Грир, и как можно скорее. Следующий визит он обязательно нанесет ей. Интересно, что сделали годы с этим пылким, страстным, дерзким существом?

Он еще раз посмотрел на девушку на картине.

Эти глаза, они следят за ним… Хотят ему что-то сказать…

Но поймет ли он, что они хотят ему сказать? Сможет ли это сделать сама женщина? Или эти глаза пытаются сказать нечто, что неизвестно даже самой их обладательнице?

Сколько в них самонадеянности, какое явное предвкушение торжества…

Но тут вмешалась Смерть и выхватила желанную добычу из этих жадных, нетерпеливых юных рук…

И свет наверняка погас в горящих победным торжеством глазах. Какие они теперь — глаза Эльзы Грир?

Он вышел из комнаты, бросив на картину еще один, на сей раз прощальный, взгляд.

«Она была словно сгусток энергии», — подумал он.

И ему стало… немного страшно.