Филип Блейк полностью соответствовал описанию Монтегю Деплича. Преуспевающий, общительный, явно себе на уме. Слегка располневший.

Эркюль Пуаро попросил принять его в половине седьмого вечера в субботу. Филип Блейк только что закончил партию в гольф и торжествовал победу, выиграв у противника пять фунтов. Так что он был настроен дружелюбно и был не прочь поболтать.

Эркюль Пуаро представился и объяснил, что ему нужно. На этот раз он не спешил объяснять истинную причину своего прихода. Речь шла, как он дал понять Блейку, о серии книг, посвященных знаменитым преступлениям.

— Господи, — нахмурился Филип Блейк, — кому это может быть нужно?

Эркюль Пуаро пожал плечами. Сегодня он всячески старался изображать из себя иностранца. Пусть к нему относятся свысока, но пусть и будут снисходительны.

— Публика любит такое чтение, — пробормотал он.

— Дикари, — отозвался Филип Блейк. Но сказано это было благодушно — без брезгливости и отвращения, которые проявил бы более щепетильный человек.

— Такова человеческая натура, — заметил, пожав плечами, Эркюль Пуаро. — Мы с вами, мистер Блейк, знаем жизнь, а потому не испытываем иллюзий насчет наших соплеменников. Большинство из них люди неплохие, но со своими слабостями.

— Я лично давно расстался с иллюзиями, — признался Блейк.

— Зато, говорят, вы рассказываете занимательные истории.

— А! — блеснул глазами Блейк. — Кстати, слышали эту?

Пуаро рассмеялся именно там, где следовало. История была не поучительной, но забавной.

Филип Блейк откинулся на спинку кресла, усевшись поудобнее, глаза его щурились от удовольствия.

Эркюлю Пуаро вдруг пришло в голову, что он выглядит как довольный жизнью поросенок. Первый поросенок пошел на базар…

Что представляет собой этот человек, Филип Блейк? Забот у него, по-видимому, особых нет. Преуспевает, доволен собой. Никаких укоров, угрызений совести, навязчивых воспоминаний о прошлом. Да, откормленный поросенок, который пошел на базар и накупил много товара…

А когда-то в молодости Филип Блейк, наверное, был совсем другим. Вероятно, даже красивым. Глаза, правда, могли бы быть чуть побольше и пошире расставлены — но в остальном вполне привлекательный молодой человек. Сколько ему сейчас? На вид где-то между пятьюдесятью и шестьюдесятью. Значит, на момент смерти Крейла ему было где-то под сорок. В ту пору он был, наверное, не так самодоволен, не занимал такое положение… получал от жизни не так много…

Не зная, с чего начать, Пуаро пробормотал:

— Вы, разумеется, понимаете мою ситуацию?

— Представьте себе, ни черта не понимаю. — Маклер выпрямился, взгляд его снова стал внимательным. — Чем я могу вам помочь? Вы ведь не писатель?

— Ни в коем случае. Я сыщик. — Столь сдержанный ответ был вовсе не в стиле Эркюля Пуаро.

— Ну конечно! Кто же не знает знаменитого Эркюля Пуаро!

Но в тоне его звучала насмешка. Филип Блейк был слишком истым англичанином, чтобы всерьез относиться к амбициям всяких иностранцев.

Своим приятелям он бы сказал:

— Экая продувная бестия! Может, женщинам он и сможет заморочить голову, но со мной подобные фокусы не пройдут!

И хотя Эркюль Пуаро был готов к столь ироничному восприятию собственной персоны, он вдруг ощутил гнев и обиду.

Самодовольный сноб, деляга! Его не удивило появление самого Эркюля Пуаро! Неслыханно!

— Я искренне польщен, — отнюдь не искренне сказал Пуаро, — что вы так хорошо меня знаете. Мои успехи, позвольте заметить, стали возможны главным образом благодаря психологии. Главное «почему?» — вот ключ к поведению человека. Сегодня, мистер Блейк, мир интересует именно психологический аспект совершенного преступления. Это раньше всех занимал, так сказать, романтический фактор. Громкие преступления обсуждались только под одним углом зрения — кто кого любил, кто кому изменил и прочее. В наши дни принято копать глубже. Люди с интересом читают о том, что доктор Криппен[104] убил свою жену, потому что она была крупной, рослой женщиной, а он — маленьким и невзрачным и в конце концов у него развился комплекс неполноценности. Они зачитываются об известной преступнице, которая совершила убийство потому, что до трех лет отец не обращал на нее никакого внимания. Нынче публика желает знать, по какой внутренней причине совершено то или иное преступление…

Слегка зевнув, Филип Блейк сказал:

— По-моему, причина большинства преступлений предельно ясна. Обычно это деньги.

— Нет, милейший сэр! — воскликнул Пуаро, — причина никогда не бывает предельно ясной! В этом-то все дело!

— И именно тут подключаетесь вы?

— И именно тут, как вы изволили выразиться, подключаюсь я! Возникла идея проанализировать ряд преступлений с точки зрения психологии. Психология — это моя стихия. Вот почему я во все это ввязался.

— Думаю, на весьма выгодных условиях? — ухмыльнулся Филип Блейк.

— Надеюсь. Очень надеюсь.

— Что ж, мои поздравления. А теперь, может быть, объясните, при чем тут я?

— С удовольствием. Речь идет о деле Крейлов, мосье.

Филип Блейк не то чтобы насторожился. Но сделался задумчив.

— Значит, дело Крейлов… — произнес он.

— Надеюсь, эта моя просьба не вызывает у вас неприятных ассоциаций, мистер Блейк? — встрепенулся Эркюль Пуаро.

— Никоим образом, — заверил его Филип Блейк. — Зачем портить себе нервы из-за того, что ты не в состоянии изменить? Процесс Кэролайн Крейл давно стал притчей во языцех. Любой желающий может залезть в архив и изучить его от и до, как говорится. И ничего с этим не поделаешь.

Хотя — буду откровенным — все это совсем мне не нравится. Эмиас Крейл был моим хорошим другом. Очень жаль, что теперь снова будут копаться в этой истории. Но чему быть — того не миновать…

— А вы философ, мистер Блейк.

— Это я-то? Просто я прекрасно понимаю, что помешать не смогу. В сущности, даже хорошо, что этим попросили заняться вас — можно быть уверенным хотя бы в объективности…

— Надеюсь, что мне удастся все сделать достаточно деликатно и не причинить никому беспокойства, — сказал Пуаро.

Филип Блейк громко, но невесело гоготнул.

— Забавно слышать это от вас.

— Уверяю вас, мистер Блейк, я сам в этом заинтересован. Поверьте, в этом деле для меня не имеют большого значения деньги. Я искренне хочу добраться до истины — воссоздать ситуацию, окунуться в те события, понять, что за ними стояло и каковы были чувства участников драмы.

— Не думаю, что этой как вы выражаетесь, драме предшествовали особые хитросплетения. Все было совершенно очевидно. Обычная ревность и ничего больше, — заметил Филип Блейк.

— Меня очень интересует, мистер Блейк, ваше мнение о случившемся.

— Мнение! Мнение! — вдруг с жаром повторил Филип Блейк, и лицо его побагровело. — Ну и словечко! Будто из протокола! Каким могло быть мое мнение, когда отравили моего друга, лучшего друга! А ведь если бы я был более расторопен, то сумел бы его спасти.

— Почему вы так считаете, мистер Блейк?

— На это есть причины. Полагаю, вы уже знакомы с обстоятельствами дела?

Пуаро кивнул.

— Отлично. В то утро мне позвонил мой брат Мередит. Он попал в переплет. Куда-то исчезла одна из его адских смесей, к тому же смертельно опасная. И как же поступил я? Сказал, чтобы он пришел, чтобы обстоятельно все обсудить. Решить, что нам делать. Вот и решили… До сих пор не могу понять, как это я, болван, не сообразил сразу, что дорога каждая минута. Мне следовало тут же предупредить Эмиаса: «Имей в виду — у Кэролайн яд, и вам с Эльзой надо быть начеку».

Блейк встал и начал нервно мерить шагами комнату.

— Господи боже, неужто вы думаете, что такое можно забыть. Ведь знал! И мог спасти, а проявил непростительное легкомыслие, предоставив Мередиту самому решать, что делать… Да, мог бы сообразить, что Кэролайн не остановят ни угрызения совести, ни сомнения! Раз уж она взяла этот яд, ясно было, что она пустит его в ход при первой же возможности. И уж конечно не станет дожидаться, когда обнаружится пропажа.

Я знал, знал, что Эмиасу грозит смертельная опасность, и ничего не предпринял!

— Вы напрасно казнитесь, мосье. У вас не было времени…

— Не было? — перебил его Блейк. — У меня была уйма времени. И полно возможностей. Я мог сразу к нему пойти, да. Хотя он бы, конечно, мне не поверил — Эмиас был не из тех, кого чем-то можно испугать. Он бы, разумеется, только махнул рукой. Что Кэролайн способна кого-то убить? Да он наверняка бы меня высмеял, это точно. Ну а потом я мог бы рвануть прямо к ней и с ходу: «Я знаю, что у тебя на уме. Учти: если Эмиас или Эльза будут отравлены, я приложу все усилия, чтобы тебя повесили». Она бы сразу пришла в себя. Да что там, я мог бы, черт возьми, просто позвонить в полицию. Было столько возможностей, а вместо этого я пошел на поводу у Мередита, который уговорил меня не горячиться, действовать осмотрительно. «Нам необходимо все как следует обговорить, удостовериться, кто взял яд…» Старый зануда — всю жизнь был тюфяком и мямлей! Ему крупно повезло, что он старший сын и ему перепало поместье. Если бы ему пришлось, как мне, крутиться, он бы всю жизнь был без пенни в кармане!

— А вы не думали, что яд мог взять кто-то еще? — спросил Пуаро.

— Ни секунды. Я сразу понял, что это Кэролайн. Я знал ее как облупленную.

— Что вы говорите? — пробормотал Пуаро. — Мне как раз очень важно знать, мистер Блейк, что представляла собой Кэролайн Крейл.

— На процессе она очень натурально изображала оскорбленную невинность, — злобно усмехнулся Филип Блейк. — Но это все игра.

— Какой же она была на самом деле?

Блейк снова уселся.

— Вам непременно хочется это знать? — сурово спросил он.

— Мне необходимо это знать.

— Тогда извольте. Кэролайн была дрянью. Дрянью до мозга костей. Но ей не откажешь в обаянии. Была в ней особая мягкость, которая так подкупает. Она казалась хрупкой и беспомощной, и всем всегда хотелось ее защитить, помочь… Я люблю почитать что-нибудь историческое, знаете ли. Так вот, у нее было много общего с Марией Стюарт[105]. Такая вся добренькая, несчастненькая, такая очаровательная, а копните поглубже — холодная, расчетливая интриганка, замыслившая убийство Дарили[106] и пытавшаяся увильнуть от ответа. Вот и Кэролайн была такой же — холодной и расчетливой. А вся ее доброта — абсолютная фальшь.

Вам не говорили — на процессе это было упомянуто как-то вскользь, но эпизод весьма красноречивый, — что она сделала со своей младшей сестрой? Кэролайн всегда была ревнивой, с самого детства. Ее мать вышла замуж вторично, и с появлением Анджелы все внимание и любовь были обращены на нее, на маленькую. Кэролайн не могла этого стерпеть. Она попыталась убить сестренку — кажется, ударила ее кочергой! К счастью, та выжила. Но сам поступок говорит о многом.

— Безусловно.

— Вот что такое настоящая Кэролайн. Ей всегда и во всем надо было быть первой. Быть на вторых ролях — этого она не могла пережить. Был в ней холодный эгоизм и предрасположенность к крайностям, вплоть до совершения убийства.

Она казалась импульсивной, но на самом деле все умела просчитывать. Когда она — ведь совсем еще молоденькой! — гостила в Олдербери, то сразу смекнула, на кого стоит делать ставку. Собственных денег у нее не было, а потому я в ее расчеты не входил — младший сын, которому ничего не обломится, который сам должен будет зарабатывать на хлеб. Забавно, не правда ли? Ведь сейчас я мог бы, пожалуй, купить Мередита и Крейла, будь он жив, со всеми потрохами! Некоторое время она присматривалась к Мередиту, но в конце концов решила прибрать к рукам Эмиаса. Эмиасу предназначалось Олдербери, и, хотя доходов от поместья было немного, это ее не смущало: она поняла, что он необычайно талантлив. И что со временем он будет неплохо зарабатывать живописью.

Она не ошиблась. К нему очень скоро пришло признание. Он не сделался модным художником — но талант его был признан, и картины хорошо раскупались. Вам доводилось видеть его картины? У меня есть одна. Пойдемте, я вам покажу.

Он провел Пуаро в столовую.

— Вот, пожалуйста. Картина Эмиаса.

Пуаро молча разглядывал картину, висевшую на левой стороне комнаты. Он был поражен тем, как можно препарировать самый обычный предмет волшебной силой таланта. На полированном столе красного дерева стояла ваза с розами. Казалось бы, донельзя избитый сюжет. Как же Эмиасу Крейлу удалось заставить розы полыхать буйным пламенем, почти непристойно чувственным? Блики этого пламени, словно и вправду, трепетали на полировке стола. Чем объяснить то изумление, которое вызывала картина? Ибо она была изумительна. Пропорции стола, наверное, повергли бы старшего полицейского офицера Хейла в отчаяние. Он принялся бы утверждать, что роз такой формы и такого цвета не бывает. А потом гадал бы, чем ему не угодили эти розы и почему его так раздражает этот чинный круглый стол из дорогого красного дерева.

— Удивительно, — с легким вздохом пробормотал Пуаро.

Блейк повел его обратно в кабинет.

— Я сам никогда особо не разбирался в искусстве и никогда им не интересовался. Но на эту картину мне почему-то хочется смотреть снова и снова не отрывая глаз. Сам не пойму, в чем здесь дело… Она такая… такая настоящая, — добавил он.

Пуаро энергично закивал головой.

Блейк предложил гостю сигарету и закурил сам.

— И такой художник, написавший эти розы, «Женщину, готовящую коктейль», создавший потрясающее «Рождество Христово», был на самом взлете своего таланта загублен мстительной, злобной ведьмой!

Он помолчал.

— Вы можете сказать, что я чересчур резок, что я несправедлив к Кэролайн. Да, в ней было много шарма, думаете, я этого не замечал? Но я знал, я всегда знал, какова ее истинная натура. Эта женщина, мосье Пуаро, была воплощением зла. Беспощадная, безжалостная хищница!..

— Но мне говорили, что в семейной жизни миссис Крейл приходилось сталкиваться с постоянными обидами?

— Ну да, она же не стеснялась все выкладывать — всем подряд. Вечная мученица! Бедняга Эмиас! Это его семейная жизнь была сплошным адом — или, скорей, была бы адом, не будь он человеком особой породы. Его талант служил ему защитой. Когда он писал, ему ни до чего не было дела и ни до кого. Он забывал про Кэролайн, про ее постоянные придирки, про бесконечные их ссоры и размолвки. Как вам, наверное, известно, не проходило и недели, чтобы не грянул очередной скандал. Ей эти стычки были в радость. Поднимали настроение, что ли. Давали выход эмоциям. Как только она его не оскорбляла, какими эпитетами не награждала, а потом словно ничего не было: буквально мурлыкала при его появлении, как гладкая, откормленная кошка. Ему же эти скандалы столько крови попортили… Он жаждал тишины и покоя. Такому человеку, как он, вообще не следовало жениться — ну не был он создан для семейного очага. У таких артистичных натур должны быть исключительно романтические отношения, но отнюдь не семейные узы. Они мешают полному раскрытию их индивидуальности.

— Он с вами об этом говорил?

— Он знал, как я ему предан. И понимал, что я сам все вижу. Он не жаловался. Не таким он был человеком. Порой у него вырывалось: «Будь они прокляты, эти женщины!» Или: «Никогда не женись, старина. Это что-то вроде ада на земле».

— Вы знали про его увлечение мисс Грир?

— О да, по крайней мере, я видел, как это начиналось. Он сказал мне, что познакомился с изумительной девушкой. Она совсем не такая, сказал он, как прежние его симпатии. Признаться, я не придал особого значения этим его словам: Эмиас слишком часто встречал «необыкновенных женщин». А уже через месяц смотрел на вас непонимающими глазами и не мог вспомнить, о ком, собственно, идет речь. Но Эльза Грир действительно была не похожа на других. Я понял это, когда приехал в Олдербери. Она его заарканила и явно не собиралась выпускать. Бедняга плясал под ее дудку.

— Значит, Эльза Грир вам тоже не нравилась.

— А чему там было нравиться? Такая же хищница. Она хотела, чтобы Крейл принадлежал ей и душой, и телом.

И все-таки она, по-моему, подходила ему больше Кэролайн. Будь он ее мужем, она бы предоставила ему полную свободу. Или он бы ей быстро надоел и она нашла бы себе кого-нибудь другого. Бежать ему надо было от всех этих баб — от них у него были одни неприятности.

— Но он, по-видимому, делать этого не торопился.

— Глупец, вечно он впутывался в какие-то интрижки, — вздохнул Филип Блейк. — Но в действительности женщины мало что значили в его жизни. Только две стали, в этом смысле, исключением — его благоверная Кэролайн и эта настырная Эльза.

— А ребенка он любил? — спросил Пуаро.

— Анджелу? Мы все ее любили. Славная девчушка. Не капризная, любила всякие проделки. Гувернантка только за голову хваталась. Эмиас ее очень любил, но порой она переходила все границы, и тогда он жутко на нее злился. Тут же вмешивалась Кэролайн, всегда защищавшая свою сестру, и Эмиас просто свирепел… Он терпеть не мог, когда все они выступали против него единым фронтом. В доме вообще было черт знает что… Эмиас ревновал Кэролайн к Анджеле, которая была для нее на первом месте и ради которой она была готова каждому перегрызть глотку. Анджела тоже ревновала Кэро к Эмиасу и постоянно бунтовала, ее не устраивали его властный тон и манера обращения. Это он надумал отправить ее осенью в школу, и она была в ярости. Не потому, что ей не хотелось ехать в школу, по-моему, она была вовсе даже не против, ее злило, что Эмиас решил все сам, даже с нею не поговорив. И она всячески старалась ему досадить. Однажды сунула ему в постель штук десять слизняков… Но я считаю, что Эмиас был прав. Пора ей было приучаться к дисциплине. Мисс Уильямс была прекрасной гувернанткой, но даже она не могла с ней справиться. — Он умолк.

— Все это очень любопытно, — сказал Пуаро, — но я имел в виду его собственную дочь.

— А, вы про малышку Карлу? Ее тоже все обожали. И Эмиас, когда был в настроении, с удовольствием с ней возился. Но его привязанность к девочке ни в коем случае не помешала бы ему жениться на Эльзе, если вас интересует этот момент. Он все же не настолько ее любил.

— А Кэролайн Крейл была очень привязана к ребенку?

Легкая судорога исказила лицо Филипа.

— Не могу сказать, что она была плохой матерью. Нет, не могу. Единственное…

— Да, мистер Блейк.

— Да, это до сих пор вызывает боль в моем сердце, — с горечью отозвался Филип, — мысль о Карле… При каких трагических обстоятельствах началась, по существу, ее жизнь! Ее сплавили за границу к двоюродной сестре Эмиаса. Я надеюсь, очень надеюсь, что ей и ее мужу удалось скрыть от девочки правду.

Пуаро покачал головой.

— Правда, мистер Блейк, имеет обыкновение выплывать наружу… Даже спустя годы.

— Не уверен, — пробормотал маклер.

— В интересах истины, мистер Блейк, — продолжал Пуаро, — я хочу попросить вас кое-что сделать.

— Что именно?

— Я хочу попросить вас подробно описать все события, происходившие в ту пору в Олдербери. То есть все события, связанные как с самим убийством, так и с сопутствующими ему обстоятельствами.

— Но разве можно спустя столько лет все упомнить? Тем более в деталях и в должной последовательности?

— Почему же нет?

— Потому что прошло слишком много времени.

— Именно по прошествии лет в памяти остается самое главное, а все несущественные детали улетучиваются.

— Вы хотите получить общее изложение фактов?

— Ни в коем случае. Мне нужно подробное, добросовестное описание всех событий в том порядке, в каком они происходили, и всех бесед, которые вы в состоянии припомнить.

— А что, если я ошибусь?

— Постарайтесь изложить так, как вам это помнится. Конечно, кое-что уже забылось, но это неизбежно и тут уж ничего не поделаешь.

Блейк с любопытством смотрел на него.

— А зачем все это? В полицейских архивах вы найдете более тщательное изложение фактов.

— Нет, мистер Блейк. Меня интересует психология. Мне нужны не столько факты, сколько ваш собственный ход мыслей. Ваша собственная память поможет вам восстановить ход событий и сопоставить факты. Возможно, были какие-нибудь на первый взгляд малозначительные эпизоды либо кем-то сказанные слова, которые мне никогда не найти в полицейских досье и о которых вы никогда прежде не упоминали — то ли по причине кажущейся их малозначимости, то ли просто не хотели предавать гласности…

— А эти мои мемуары будут опубликованы? — резко спросил Блейк.

— Ни в коем случае. Ознакомлюсь только я один. Они помогут мне прояснить картину. Психологическую.

— И вы не будете ничего цитировать без моего согласия?

— Разумеется, нет.

— Хм, — задумался Филип Блейк, — но я очень занят, мосье Пуаро.

— Я прекрасно понимаю, что это потребует времени и сил. Я оплачу вам сей опус. В разумных пределах.

Последовала пауза.

— Нет, — вдруг выпалил Филип Блейк, — если уж я соглашусь, то абсолютно бескорыстно.

Значит, возьметесь?

— Помните, я ведь могу и что-то перепутать, — предупредил Филип Блейк.

— Это вполне естественно.

— В таком случае я с удовольствием это сделаю. По-моему, я обязан это сделать… в память об Эмиасе Крейле.