Мистер Калеб Джонатан жил в Эссексе[100]. В ответ на свое письмо Пуаро получил приглашение отобедать и переночевать, составленное в тоне, достойном королевских посланий. Старый джентльмен, несомненно, был большим оригиналом. После пресного Джорджа Мейхью мистер Джонатан напоминал стакан выдержанного портвейна что называется своего розлива.

У него были собственные методы подхода к интересующей собеседника теме, а поэтому только ближе к полуночи, попивая ароматный марочный коньяк, мистер Джонатан наконец немного разоткровенничался. На восточный манер он по достоинству оценил тактичность Эркюля Пуаро, проявлявшего сдержанность в отношении расспросов о семье Крейлов. Вот теперь, в любимую свою пору суток, он был готов подробно поговорить на эту гему.

— Наша фирма знала не одно поколение этой семьи. Я лично был знаком с Эмиасом Крейлом и его отцом, Ричардом Крейлом. Помню я и Инока Крейла, деда. Все они были деревенские сквайры, думали больше о лошадях, чем о людях. Крепко держались в седле, любили женщин, и головы их не были обременены мыслями. К мыслям они относились с подозрением. Зато жена Ричарда Крейла была просто переполнена мыслями — больше мыслей, чем здравого смысла. Она писала стихи, любила слушать музыку и даже немного играла на арфе. Она любила демонстрировать свое некрепкое здоровье и очень часто живописно разваливалась на диване. Она была поклонницей Кингсли[101] и потому назвала своего сына Эмиасом. Отцу это имя не нравилось, но перечить он не стал.

Эмиасу Крейлу качества, унаследованные от столь разных родителей, пошли только на пользу. От болезненной матери он унаследовал художественный дар, а от отца — энергию и невероятный эгоизм. Все Крейлы были себялюбцы. Никогда и ни при каких обстоятельствах они не признавали иной точки зрения, кроме собственной.

Постучав изящным пальцем по ручке кресла, старик окинул Пуаро хитрым взглядом.

— Поправьте меня, если я не прав, мосье Пуаро, но, по-моему, вы интересуетесь… внутренними качествами, характером, так сказать?

— В моих расследованиях, — ответил Пуаро, — какие-то внутренние побуждения — главная составляющая расследования.

— Я вас понимаю. Вам хочется залезть в шкуру преступника. Очень интересно и увлекательно. Наша фирма никогда не занималась уголовной практикой, а потому мы не сочли себя достаточно компетентными действовать в интересах миссис Крейл. Мы передали дело Мейхью, которые вполне отвечали этим требованиям. Они призвали на помощь Деплича — и вот тут им, похоже, не хватило воображения, — он был дорогим адвокатом и умел производить яркое впечатление, однако они не сообразили, что Кэролайн никогда не будет вести себя так, как он предписывает. Она не умела ломать комедию.

— А что она собой представляла? — спросил Пуаро. — Вот это мне больше всего хотелось бы знать.

— Да, да, понимаю. Почему она совершила то, что совершила? Поистине сложный вопрос. Видите ли, я знал ее еще до замужества. Кэролайн Сполдинг была очень несчастным созданием, хотя от природы весьма жизнерадостным. Ее мать рано овдовела, и Кэролайн была к ней очень привязана. Затем мать снова вышла замуж, родилась еще одна дочка, появление которой Кэролайн восприняла крайне болезненно. С неистовой, по-девичьи пылкой ревностью.

— Она ревновала?

— Не то слово. И произошел весьма прискорбный инцидент. Бедное дитя, впоследствии она горько раскаивалась в случившемся. Но, как вам известно, мосье Пуаро, никто из нас не застрахован от опрометчивых поступков. Юность не всегда умеет сдерживаться. Это приходит позже, со зрелостью.

— Так что же произошло? — спросил Пуаро.

— Она швырнула в малышку пресс-папье. Девочка получила увечье на всю жизнь, ослепла на один глаз. — Мистер Джонатан вздохнул. — Можете себе представить, каков был эффект, когда ее спросили о сестре. Один-единственный вопрос стоил дюжины прочих. — Он покачал головой. — Тут же создалось впечатление, что Кэролайн Крейл крайне неуравновешенный человек. Что отнюдь не соответствовало истине. Никоим образом. — И, еще раз вздохнув, заключил: — Кэролайн Сполдинг часто наезжала в Олдербери. Она хорошо ездила верхом, с ней интересно было поговорить. Ричарду Крейлу она очень нравилась. Она ухаживала за миссис Крейл, и делала это очень умело и бережно, а потому миссис Крейл тоже к ней благоволила. Дома она чувствовала себя лишней, зато в Олдербери ее встречали с распростертыми объятьями. Она подружилась и с Дианой Крейл, сестрой Эмиаса. В Олдербери часто наведывались соседи по усадьбе — братья Блейк, Филип и Мередит. Филип, тот был весьма сомнительной личностью, мерзавец и стяжатель. Мне он всегда был неприятен, но, надо сказать, он был мастер рассказывать забавные истории и довольно преданным другом. Мередит был, как говаривали в мое время, чувствительной натурой. Увлекался ботаникой и бабочками, любил наблюдать за птицами и животными. Стало быть, как теперь говорят, «изучал природу». О боже, как же эти молодые люди разочаровали своих родителей. Ни один не занимался тем, чем положено было заниматься: ни охотой, ни стрельбой, ни рыбной ловлей. Мередит, конечно, любил всяких птичек, зверушек, но чтобы стрелять в них — боже упаси! Филип явно тяготился деревенской жизнью, его тянуло в город, где можно было заработать и как следует кутнуть. Диана вышла замуж за неровню, который не был настоящим джентльменом. Правда, он был офицером, но только во время войны. А Эмиас, сильный, красивый, энергичный, и что же? Сделался художником! Наверняка именно это явилось последней каплей для Ричарда Крейла и свело его в могилу.

Со временем Эмиас женился на Кэролайн Сполдинг. Они вечно спорили и выясняли отношения, но союз их был, несомненно, заключен по любви. Они безумно любили друг друга. И годы не охладили их чувств. Но натура есть натура: Эмиас, как и все Крейлы, был редкостным эгоистом. Он любил Кэролайн, но никогда с ней не считался. Всегда поступал так, как ему заблагорассудится. Он любил ее, но настолько, насколько вообще был способен любить; главным для него всегда была живопись. И никогда ни одной женщине не удавалось взять над нею верх. У него постоянно были романы — это его вдохновляло, — но, как только избранница ему надоедала, он тут же ее бросал. Он не был сентиментален, и уж ни в коей мере — романтиком.

И сластолюбцем он тоже, в сущности, не был. Единственной женщиной, которая все же была ему немного интересна, была его жена. И поскольку она это знала, то многое ему прощала. Он был одаренным художником, она это понимала и почитала его талант. Да, он изменял ей, но всегда возвращался домой и, вдохновленный очередным романом, принимался за новую картину.

Так бы они и жили, если бы не появилась Эльза Грир. Эльза Грир… — Тут мистер Джонатан покачал головой.

— И что же эта Эльза Грир? — спросил Пуаро.

Мистер Джонатан вдруг тяжко вздохнул:

— Бедное, бедное дитя!

— Бедное? — удивился Пуаро.

— Видите ли, мосье Пуаро, в молодости есть какая-то незащищенность, и это трогает до слез. Возможно, потому, что я уже очень стар. Молодость так ранима — и в то же время безжалостна и самоуверенна. А это юношеское великодушие и непомерная требовательность…

Он встал, подошел к книжному шкафу и, вынув оттуда томик, перелистнул страницы:

Словами Джульетты говорит сама молодость. Никакого умалчивания, никакой скрытности, никакой так называемой девичьей скромности. Только отвага, настойчивость, бьющая через край энергия. Шекспир понимал молодых. Джульетта находит Ромео. Дездемоне необходим Отелло. Молодость, она не ведает сомнений, страха, ей несвойственна гордость.

— Значит, Эльза Грир напоминала вам Джульетту? — помолчав, спросил Пуаро.

— Да. Она была дитя удачи — юная, красивая, богатая. Она нашла своего Ромео и хотела его заполучить. Пусть он не был юным, ее Ромео, пусть не был свободным. Эльза Грир не считалась с условностями, она была современной женщиной, девиз которой «Живем только раз!».

Он вздохнул, откинулся на спинку кресла и снова тихонько постучал по ручке.

— Джульетта — хищница. Молодая, безжалостная и в то же время весьма ранимая! Она смело ставит на кон все, что у нее есть, и выигрывает… Но в последнюю минуту является смерть, и жизнерадостная, веселая, пылкая Эльза тоже, в сущности, умирает. Остается мстительная, холодная, жестокая женщина, всей душой ненавидящая ту, которая ей помешала. Боже милостивый, — голос его изменился, — простите меня за это маленькое мелодраматичное отступление. Идущая напролом молодая женщина! Нет, в ней уже нет ничего интересного. Бело-розовая юность, страстная, уязвимая и так далее. Но если это убрать, то что останется? Заурядная девица, ищущая душку-героя, чтобы было кого поставить на пьедестал.

— Не будь Эмиас Крейл знаменитым художником… — начал Пуаро.

— Вот-вот, — тут же подхватил мистер Джонатан. — Вы попали в самую точку. Нынешние Эльзы обожают исключительно героев. Мужчина должен чего-то добиться, быть кем-то… Кэролайн Крейл мог бы понравиться и банковский клерк, и страховой агент. Кэролайн любила в Эмиасе мужчину, а не художника. Кэролайн Крейл была иной, она никогда не шла напролом — в отличие от Эльзы Грир… Но Эльза была молодой, обворожительной и, по-моему, очень трогательной.

Улегшись спать, Эркюль Пуаро впал в глубокую задумчивость. Его мысли были заняты особенностями личного восприятия.

Клерку Эдмундсу Эльза Грир представлялась наглой, развязной девчонкой, не более того.

Старому мистеру Джонатану — воплощением самой Джульетты.

А Кэролайн Крейл?

Ее тоже каждый видел по-своему. Монтегю Деплич презирал за мягкотелость и нежелание бороться, Молодому Фоггу она казалась воплощением любви, Эдмунде видел в ней прежде всего истинную леди. Мистер Джонатан назвал ее пылким мятущимся существом.

А какой бы она показалась ему, Эркюлю Пуаро? От ответа на этот вопрос зависел успех его расследования.

Да, пожалуй, он видел ее по-своему. И все же пока никто из его собеседников не усомнился в том, что Кэролайн Крейл была убийцей.