1

Три дня спустя состоялось дознание. Его хотели провести без излишнего шума, но народу собралось довольно много. Джоанна доложила мне, что все до одной местные кумушки здесь.

Было установлено, что миссис Симмингтон умерла между тремя и четырьмя часами пополудни. В это время в доме больше никого не было. Симмингтон был у себя в конторе. Служанок отпустили на выходной, Элси Холланд гуляла с детьми, а Меган уехала кататься на велосипеде.

Письмо, видимо, пришло с дневной почтой. Миссис Симмингтон вынула его из почтового ящика и прочла. Совершенно потрясенная, она пошла в чулан, достала цианистый калий, который держали там для уничтожения осиных гнезд, развела его в стакане воды и выпила, но сперва написала записку, в которой выплеснула все свое отчаяние: «Не могу больше…»

Оуэн Гриффитс огласил медицинское заключение и повторил то, что уже говорил нам с Джоанной: расстроенные нервы, ослабленный организм. Коронер был очень сдержан и тактичен. Он с яростным негодованием осудил тех, кто пишет подобные мерзости. Сказал, что автор этого злобного и лживого письма несет моральную ответственность за убийство. Выразил надежду, что полиция очень скоро обнаружит виновного и возбудит против него (или нее) уголовное дело. Столь подлое деяние должно быть наказано по всей строгости закона. Руководствуясь выводами коронера, присяжные вынесли вердикт: самоубийство, совершенное в состоянии аффекта.

Коронер сделал все возможное. Оуэн Гриффитс тоже. Но пробираясь в тесной толпе сгорающих от любопытства деревенских женщин, я услышал знакомый шепоток: «А я скажу, дыма без огня не бывает. Если б ничего не было, неужто она на такое решилась бы?..»

В ту минуту я ненавидел Лимсток, его узкий мирок и его кумушек.

2

Сейчас мне уже трудно вспомнить все подробности, да еще по порядку. Потому что на память сразу приходит инспектор Нэш. Его появление у нас было бесспорно важной вехой в распутывании этого дела. Однако я точно помню, что к нам в гости регулярно заходили какие-то люди из местных жителей, причем каждое посещение было по-своему интересно и позволяло много чего узнать о самом госте.

Эме Гриффитс пришла на следующее утро после дознания. Как всегда, она была переполнена энергией и, как всегда, почти сразу вызвала у меня раздражение. Джоанны и Меган дома не было, так что принимать гостью пришлось мне.

— Доброе утро, — сказала мисс Гриффитс. — Я слышала, что Меган Хантер сейчас у вас.

— Совершенно верно.

— Очень похвально с вашей стороны. Вам с ней, наверное, нелегко. Я пришла сказать, что, если хотите, она может побыть и у нас. В нашем доме я сумею найти ей какое-нибудь полезное занятие.

Я взглянул на Эме Гриффитс с отвращением.

— Вы необыкновенно добры, — сказал я. — Но нам нравится, что она у нас. И ей тоже, она с удовольствием проводит время в саду и дома.

— Еще бы. Уж что-что, а слоняться она любит. Впрочем, какой с нее спрос? У нее ведь не все дома. — И она выразительно постучала пальцем по виску.

— По-моему, она умная девушка, — сказал я.

Эме Гриффитс изумленно на меня уставилась.

— Впервые слышу подобный отзыв о Меган, — заметила она. — Ведь когда с ней разговариваешь, она смотрит как бы сквозь вас — словно не понимает, о чем речь.

— Может быть, ей просто неинтересно, — сказал я.

— Тогда она ужасно невоспитанна, — сказала Эме Гриффитс.

— Возможно. Но не слабоумная.

— Ну, в таком случае она, значит, витает в облаках, — тут же заявила мисс Гриффитс. — Ей нужно работать и побольше — тогда сразу появится вкус к жизни. Это же просто необходимо. Мне хорошо знакома девичья сущность. Вы удивились бы, узнав, как благотворно на них влияет вступление в скауты. Меган уж не в том возрасте, когда можно целыми днями бить баклуши.

— Ей было действительно трудно найти себе занятие, — сказал я. — Ведь миссис Симмингтон, относилась к ней так, будто она все еще малышка лет двенадцати.

— Знаю. Меня это бесило. Конечно, нехорошо так говорить о покойной, но она была типичной наседкой, никаких интересов. Только бридж, сплетни и дети. Впрочем, дети целиком были на этой Холланд. Я никогда не была о ней высокого мнения, хотя, конечно, и знать не знала об истинном положении вещей.

— Истинном положении? — переспросил я.

Мисс Гриффитс покраснела.

— Мне было ужасно жаль Дика Симмингтона, — продолжила она, — когда на дознании все выплыло наружу. Несчастный, несчастный человек.

— Но вы же слышали, что он сказал: в письме не было ни слова правды — он в этом убежден.

— А что еще он мог сказать? Мужчина обязан защищать свою жену. Дик так и сделал. — Помолчав, она добавила: — Видите ли, я очень давно знаю Дика Симмингтона.

Я был немного удивлен.

— В самом деле? Но со слов вашего брата я понял, что он практикует здесь всего несколько лет.

— Верно, но Дик Симмингтон еще раньше был нашим соседом. Когда мы жили в Шотландии. Мы знакомы уже много лет.

Женщины догадливее мужчин. Однако внезапно смягчившийся при этих словах голос Эме Гриффитс навел и меня на некоторые мысли. Я с любопытством взглянул на нее. А она продолжала все тем же ласковым голосом:

— Я очень хорошо его знаю… Человек он гордый и очень сдержанный. Но при этом, вероятно, очень ревнивый.

— Возможно, именно поэтому миссис Симмингтон боялась сказать ему о письме, — предположил я. — Боялась, что ee ревнивый муж не поверит никаким доводам.

Мисс Гриффитс бросила на меня гневный и презрительный взгляд.

— О Господи! — воскликнула она. — Какая женщина стала бы травиться из-за какого-то вранья?

— Коронер счел это вполне возможным. И ваш брат, он тоже…

Но Эме не дала мне договорить.

— Все мужчины одинаковы. Им бы только соблюсти приличия. Но меня не проведешь. Если честная женщина получает гнусное письмо, это ее только позабавит, и она выбросит эту мерзость в корзину. Именно так я… — чуть запнувшись, она закончила: — и сделала бы.

Но я заметил запинку и почти не сомневался, что она собиралась сказать «так я и сделала».

Я решил перенести театр действий на территорию противника.

— Понимаю, — сказал я самым любезным тоном, — так вы, значит, тоже получили такое письмо?

Эме Гриффитс была не из тех женщин, которые опускаются до лжи. Она залилась румянцем, чуть помолчала, покраснела и сказала:

— Ну да. Но не позволила себе раскиснуть из-за подобных мерзостей.

— И много их там было? — спросил я участливо, как подобает товарищу по несчастью.

— Достаточно. Думаю, как и у всех. Бред сумасшедшего. Я с первых строк поняла, что это такое, и тут же выбросила его в мусорную корзину.

— Вам не пришло в голову отнести его в полицию?

— Тогда не пришло. Я подумала: чем меньше об этом говорить, тем лучше.

Меня так и подмывало обличающим тоном добавить: «нет дыма без огня!» Но я удержался. Чтобы избежать соблазна, я вернулся к разговору о Меган.

— Вам что-нибудь известно относительно финансового положения Меган? — поинтересовался я. — Я спрашиваю не из праздного любопытства, просто хочу знать, не придется ли ей теперь искать работу.

— Не думаю, что это так уж необходимо. Вроде бы у нее есть небольшой доход с суммы, оставленной ей бабушкой — матерью первого мужа миссис Симмингтон. И потом, Дик Симмингтон в любом случае не выкинет ее на улицу — даже если бы бабушка ничего ей не оставила. Тут важен сам принцип.

— Какой именно?

— Трудиться, мистер Бертон. Это основа основ. Самый страшный грех — это праздность.

— Сэр Эдвард Грей, — сказал я, — наш министр иностранных дел, был исключен из Оксфордского университета за неисправимую леность. Я слышал, что на герцога Веллингтона[73] учебники тоже наводили тоску. А вам не приходило в голову, мисс Гриффитс, что вы не могли бы сейчас ездить в Лондон поездом, если бы юный Джордж Стефенсон[74] активно участвовал в молодежном движении, а не болтался на кухне у матери, где исключительно из праздного любопытства наблюдал за свойствами кипящей воды?

Эме только иронично усмехнулась.

— У меня тоже есть своя теория, — продолжал я, входя в азарт. — Большей частью великих изобретений и гениальных открытий мы обязаны праздности, добровольной или вынужденной. Человеческий ум предпочитает питаться с ложечки чужими мыслями. Но когда он лишен этой пищи, он начинает, пусть неохотно, мыслить самостоятельно, а такое мышление, заметьте, весьма нестереотипно и может дать ценные результаты. Кроме того, — продолжал я, прежде чем Эме успела снова фыркнуть, — тут есть и эстетическая сторона.

Я извлек из письменного стола репродукцию с моей любимой китайской картины. На ней изображен старик, который сидит под деревом и делает из шнурка «корзиночку» на пальцах своих рук и ног.

— С выставки китайской живописи, — сказал я. — Меня она поразила. Взгляните на название! «Старик, предающийся праздности».

Но моя прелестная картина не произвела никакого впечатления.

— Всем известно, — сказала Эме, — что представляют собой китайцы.

— Вам не нравится? — спросил я.

— Откровенно говоря, нет. Признаться, я не очень-то интересуюсь искусством. А ваша позиция, мистер Бертон, это позиция большинства мужчин. Вы не хотите, чтобы женщины работали — боитесь конкуренции.

Я опешил. Так она, оказывается, феминистка!

Эме, вся раскрасневшись, продолжала настаивать на своем:

— Вы не допускаете мысли, что женщина тоже хочет иметь профессию? Вот и мои родители считали это блажью. Я так мечтала стать врачом. А они не пожелали оплачивать мое обучение. Хотя охотно делали это для Оуэна. А ведь из меня получился бы прекрасный врач, куда лучше, чем из Оуэна.

— Очень вам сочувствую, — сказал я. — Когда сильно чего-то желаешь…

Она тут же меня прервала:

— Я сумела это пережить. У меня есть сила воли. Я живу полной и активной жизнью, и совершенно ею довольна. Таких счастливчиков в Лимстоке очень немного. У меня масса дел. И я категорически не согласна с этим глупым старым предрассудком: будто место женщины — только ее дом.

— Простите, я не хотел вас обидеть. Я имел в виду совсем другое. Меган как раз совсем не похожа на домоседку.

— Не похожа, бедняжка. Боюсь, что она так нигде и не найдет себе места. — Эме успокоилась и снова заговорила своим обычном тоном: — Ведь ее отец, вы же знаете…

Она сделала паузу, и я поспешил этим воспользоваться:

— Нет, не знаю. Все чуть не шепотом говорят «ее отец» и замолкают. Что же такое он натворил? И жив ли он?

— Этого я не знаю. И вообще ничего конкретного сказать не могу. Известно только, что он был совсем пропащий. Говорят, сидел в тюрьме. Он был не совсем нормален… Так что меня не удивляет, что и Меган не вполне…

— Меган вполне нормальна, — возразил я. — И я уже говорил, что считаю ее умной девушкой. И сестра моя того же мнения. Кстати, Джоанна очень полюбила Меган.

— Вероятно, вашей сестре здесь очень скучно.

По ее неестественно сдержанному тону я кое-что понял: Эме Гриффитс недолюбливала мою сестру.

— Мы все тут удивляемся, почему вы забрались в такое захолустье.

Это был вопрос, и я на него ответил:

— Предписание врачей. Мне велели уехать в тихое место, где никогда ничего не происходит. — Помолчав, я добавил: — Однако Лимсток оказался не таким уж тихим.

— Да уж, — озабоченно сказала она, собираясь уходить. — Этому надо положить конец. Мы не можем больше терпеть всю эту грязь.

— Разве полиция не принимает меры?

— Полиция полицией, но я считаю, что и мы все должны за это взяться.

— У нас для этого меньше возможностей.

— Чепуха! Мы наверняка гораздо сообразительней. Главное — решиться.

Коротко попрощавшись, она ушла.

Когда Джоанна и Меган вернулись с прогулки, я показал Меган мою китайскую картину.

— Изумительно! — сказала она восхищенно.

— Вот и я так считаю.

По уже знакомой мне привычке она наморщила лоб.

— Но это трудно, верно?

— Предаваться праздности?

— Нет, не предаваться праздности, а получать от нее удовольствие. Ведь для этого надо быть очень старым.

— Тут как раз и изображен старик, — сказал я.

— Нет, не в этом смысле. Не годами старый, а…

— Ты имеешь в виду, — сказал я, — что надо достичь определенного уровня культуры, чтобы уметь взглянуть на это именно так? Достичь утонченности мысли? Ну что же, я готов отточить твой ум, Меган. Прочту тебе сотню стихотворений, переведенных с китайского.

3

К концу того же дня я встретил на улице Симмингтона.

— Вы не возражаете, если Меган немного побудет у нас? — спросил я. — И Джоанне веселее. Ей иногда одиноко без друзей.

— Кто? Меган? Да-да, очень любезно с вашей стороны.

Я почувствовал к Симмингтону неприязнь, которая с этой минуты уже не покидала меня. Он явно забыл о Меган. Пусть бы он открыто невзлюбил ее. Бывает, что мужчина ревнует жену к ее ребенку от первого брака. Но он не то чтобы невзлюбил Меган, он просто едва замечал ее. Так обычно человек, не любящий собак, относится к домашнему псу. То есть замечает его, лишь случайно об него споткнувшись (естественно, при этом чертыхнувшись). Изредка может похлопать по спине — если пес подвернется под руку. Полное равнодушие Симмингтона к своей падчерице очень меня раздражало.

— Что вы намерены делать с Меган? — спросил я.

— С Меган? — Такого вопроса он не ожидал. — Что ж, будет жить здесь, как и раньше. Это же ее дом.

Моя бабушка, которую я очень любил, часто пела под гитару старинные песни. Я вспомнил, что одна из них кончалась так:

Я пошел домой, тихонько напевая эту песню.

4

Мы только что кончили пить чай, когда пришла Эмили Бартон. Ей надо было сказать нам что-то насчет посадок. Мы около получаса провели в саду, а потом по пути к дому она; понизив голос, вдруг спросила:

— Надеюсь, девочка не слишком тяжело переживает весь этот кошмар?

— То есть смерть матери?

— Ну конечно… Но я имела в виду причину.

Я изумился и решил узнать, что же имеет в виду сама мисс Бартон.

— Вы думаете, что в письме была правда?

— О, конечно нет! Я убеждена, что миссис Симмингтон никогда… Что он не… — Хрупкая Эмили Бартон порозовела от смущения. — Конечно, все это ложь. Но может, это кара?

— Кара? — ничего не поняв, переспросил я.

Эмили Бартон стала теперь густо-розовой и еще больше стала похожа на фарфоровую пастушку.

— Меня не оставляет чувство, что все эти ужасные письма и все горе, какое они причинили, посланы нам с определенной целью..

— Да уж, цель тут очевидна, — сказал я мрачно.

— Нет-нет, мистер Бертон, вы не так меня поняли. Я не говорю о заблудшем создании, которое их пишет… Я хочу сказать, что это божественный промысел… чтобы пробудить в нас сознание нашей греховности.

— Полагаю, Всевышний избрал бы для этого менее гадкий способ, — заметил я.

Мисс Эмили тихо сказала, что пути Господни неисповедимы.

— Нет, — возразил я, — мы слишком склонны приписывать Богу зло, которое творим сами. Скорее уж стоило бы сослаться на дьявола. А Богу незачем нас карать. Ведь мы только и делаем, что караем друг друга.

— Одного я не могу понять: что заставляет этого человека делать подобные вещи.

Я пожал плечами.

— Конечно, у него что-то с психикой.

— Как печально!

— Это не печально. Это попросту черт знает что! И я даже не стану извиняться, потому что именно это и хочу сказать.

Краска сбежала со щек мисс Бартон. Теперь она была очень бледна.

— Но почему, мистер Бертон, почему? Что за удовольствие можно от этого получать?

— Этого мы с вами, к счастью, не понимаем.

Эмили Бартон понизила голос:

— На моей памяти ничего подобного здесь не бывало. Мы жили мирно и счастливо. Что сказала бы моя дорогая мама? Слава Богу, что она избавлена хотя бы от этого.

Судя по тому, что я о ней слышал, покойная миссис Бартон особой чувствительностью не отличалась, и вполне вероятно весь этот переполох доставил бы ей удовольствие.

— Меня все это глубоко удручает, — вздохнула мисс Эмили.

— А сами вы ничего… мм… не получали?

Она густо покраснела.

— О, нет-нет! Это было бы ужасно.

Я поспешно извинился, но старушка ушла явно расстроенной.

Я вошел в дом. Джоанна стояла в гостиной перед камином, который она только что затопила — вечера были еще прохладные. В руке она держала распечатанное письмо.

Джоанна быстро обернулась:

— Джерри, смотри, что я вынула из почтового ящика. Но пришло оно не по почте. Как тебе начало: «Мерзкая размалеванная шлюха!..»

— А что там еще сказано?

Джоанна поморщилась.

— Практически все то же.

Она бросила письмо в огонь. Поплатившись болью в спине, я успел выхватить его, прежде чем оно загорелось.

— Не надо, — сказал я. — Оно может нам понадобиться.

— Для чего?

— Для полиции.

На следующее утро меня посетил старший инспектор Нэш. Он понравился мне с первого взгляда. Это был просто образцовый представитель уголовной полиции. Высокий, с военной выправкой, со спокойным взглядом и приятной, скромной манерой держаться.

— Доброе утро, мистер Бертон, — сказал он. — Вы, вероятно, догадываетесь, по какому делу я пришел.

— Думаю, что да. Насчет писем.

Он кивнул.

— Как я понял, вы тоже получили?

— Да, вскоре после нашего приезда.

— О чем же в нем говорилось?

Собравшись с духом, я добросовестно, почти слово в слово пересказал текст письма.

Нэш слушал с непроницаемым лицом, не обнаруживая никаких эмоций.

— Ясно, — сказал он, когда я умолк. — Вы сохранили письмо, мистер Бертон?

— К сожалению, нет. Видите ли, я решил, что это единичный выпад. Именно против нас, так сказать, чужаков.

Полицейский понимающе склонил голову.

— Жаль, что не сохранили, — посетовал он.

— Но вчера моя сестра получила еще одно. И я не дал ей сжечь его, — сказал я.

— Благодарю вас, мистер Бертон. Вы поступили очень разумно.

Я отпер ящик письменного стола, в который спрятал вчера письмо, не желая, чтобы оно попалось на глаза Партридж, и протянул его Нэшу.

Прочитав, он поднял на меня глаза и спросил:

— Оно выглядит так же, как первое?

— Насколько я помню, да.

— И те же различия между надписью на конверте и текстом письма?

— Да, — сказал я. — Адрес на конверте был напечатан на машинке, а письмо было составлено из вырезанных откуда-то слов, наклеенных на лист бумаги.

Положив письмо в карман, Нэш спросил:

— Мистер Бертон, не могли бы вы отправиться со мной в участок? Там бы мы поговорили с другими, не тратя лишнего времени и не делая лишней работы.

— Конечно, — сказал я. — Прямо сейчас?

— Если ничего не имеете против.

У наших дверей стояла полицейская машина. В ней мы и поехали.

— Вы полагаете, что сумеете все прояснить? — спросил я.

— О да, мы непременно все выясним, — твердо сказал он. — Вопрос времени. Такие дела раскручиваются медленно, но верно. Будем потихоньку сужать круг подозреваемых.

— Методом исключения? — спросил я.

— Ну не только. Необходима еще всякая черновая работа.

— Начнете следить за почтовыми ящиками, обследуете все пишущие машинки, снимете отпечатки пальцев и так далее?

— Именно так, — улыбнулся он.

В полицейском участке я застал Симмингтона и Гриффитса. Меня познакомили с высоким худощавым человеком в штатском. Это был инспектор Грейвз.

— Инспектор Грейвз откомандирован к нам из Лондона, — пояснил Нэш. — Специалист по анонимным письмам.

Инспектор Грейвз невесело улыбнулся. Я подумал, что убивать жизнь на розыск анонимщиков — вещь не слишком приятная. И тем не менее инспектор Грейвз явно извлекал из своего занятия некое мрачное удовольствие.

— Все такие дела очень похожи, — сказал он низким, глухим голосом, очень напоминающим голос обиженной ищейки. — Представьте, даже стиль и темы одинаковы. Во всех письмах одно и то же.

— Два года назад уже было нечто подобное, — сказал Нэш. — Инспектор Грейвз очень тогда помог.

На столе перед Грейвзом лежало несколько писем. Видимо, он уже приступил к их изучению.

— Очень трудно собрать подобное добро, — сказал Нэш. — Люди либо сжигают их, либо скрывают, что получили. Ей-богу, глупо! Боятся, видите ли, иметь дело с полицией. Здешние жители по натуре весьма консервативны.

— Но кое-что все-таки набралось, можно работать, — сказал Грейвз. Нэш вынул из кармана письмо, которое ему дал я, и передал его Грейвзу.

Тот развернул, быстро просмотрел и присовокупил к остальным, одобрительно хмыкнув:

— Очень хорошо, отлично.

Лично я придерживался совершенно иного мнения, но у экспертов, как видно на все своя точка зрения. Я невольно порадовался, что такая гнусная брань хоть кому-то доставила удовольствие.

— Да, пожалуй, достаточно, — сказал инспектор Грейвз. — И все же я прошу вас, джентльмены, если получите еще что-нибудь, милости просим к нам. И если узнаете, что кто-то получил, особенно из ваших, доктор, пациентов, пусть тоже тут же несут. У меня уже есть (он ловкими пальцами перебирал «вещественные доказательства») от мистера Симминггона, двухмесячной давности, доктора Гриффитса, мисс Гинч, миссис Медж, Дженнифер Кларк, официантки из «Трех корон», полученное миссис Симминггон плюс только что полученное мисс Бертон и… ну да, еще от директора банка.

Довольно внушительная коллекция, — заметил я.

— И каждому экспонату могу подобрать пару из других дел! Вот пожалуйста — точная копия одной из анонимок — писала модистка. А эта как две капли воды похожа на одно письмо из нортумберлендского[75] дела. Там автором оказалась школьница. Между нами говоря, джентльмены, очень хотелось бы хоть раз прочесть что-нибудь новенькое. А то ведь все одно и то же…

— Ничто не ново под луной[76], — пробормотал я.

— Истинная правда, сэр! В нашей профессии убеждаешься в этом как ни в какой другой.

— Что да, то да, — со вздохом согласился Нэш.

А Симминггон спросил:

— Есть ли у вас какое-то мнение по поводу авторства?

Грейвз откашлялся и прочел нам небольшую лекцию.

— Джентльмены, у всех этих писем, несомненно, есть общие черты, и я их сейчас вам перечислю. Может быть, это вам что-нибудь подскажет. Текст писем состоит из слов, вырезанных из какой-то книги. Книга старая, издана примерно в тридцатых годах. Сделано это только для того, чтобы автора не узнали по почерку. Других причин я не вижу. Узнать по почерку — дело нетрудное, сейчас, как известно, существуют надежные способы. Нужных нам отпечатков пальцев нет ни на письмах, ни на конвертах. Только те, что оставили почтовые служащие и получатели, или какие-то случайные люди. Но отпечатков, которые присутствовали бы на каждом письме, найти не удалось. Значит, анонимщик все это проделывал в резиновых перчатках.

Адреса на конвертах напечатаны на машинке «Виндзор» седьмой модификации, причем не совсем исправной, потому что буквы «а» и «т» немного выпадают. Большая часть писем отправлена с местной почты, а то и просто опущена в ящик. Значит, они здешнего происхождения. И сочинены женщиной. По-моему, женщиной средних лет или пожилой и скорее всего незамужней, впрочем, это не обязательно.

Какое-то время мы хранили почтительное молчание, потом я сказал:

— Главная надежда на машинку, верно? В таком маленьком городке ее не трудно найти.

— Ах если бы этого было достаточно, сэр.

— Найти машинку, — сказал Нэш, — было очень легко. Это старая машинка из конторы мистера Симмингтона, которую он подарил Женскому институту[77]. Здешние дамы часто туда захаживают, а потому пользоваться ею могли очень многие.

— А нельзя ли что-то определить по почерку работы на машинке, кажется, это называется туше.

Грейвз опять покачал головой:

— Можно было бы попробовать, но адреса на конвертах явно напечатаны одним пальцем.

— Значит, кем-то не умеющим печатать?

— Не уверен. Скорее, кем-то умеющим печатать, но желающим это скрыть.

— Да, кто бы ни была эта особа, она довольно хитра, — сказал я.

— Еще как хитра, сэр! — сказал Грейвз. — Знает все тонкости ремесла.

— Вот не подумал бы, что от простых здешних женщин можно ожидать таких сюрпризов, — сказал я.

Грейвз кашлянул:

— Я, видимо, неясно выразился. Письма написаны образованной женщиной.

— Неужели их писала леди?

Это слово вырвалось у меня невольно. Много лет я вообще не употреблял его. Сейчас оно возникло как отзвук давно минувших дней, когда тихий, но такой в тот миг надменный голос моей бабушки произнес: «Милый, ведь она же не леди».

Нэш сразу меня понял. Это слово видимо и для него что-то еще значило.

— Необязательно леди, — сказал он. — Но уж конечно, и не деревенская женщина. Они здесь почти все малограмотны и просто не способны так бойко выражать свои мысли.

Я молчал, совершенно потрясенный. Здешнее общество было так малочисленно. Сам того не сознавая, я представлял кого-то вроде миссис Клит и ей подобных, какое-то злобное, хитрое и наверняка не совсем в себе существо.

Мистер Симмингтон словно прочел мои мысли:

— Если так, число подозреваемых сокращается до десятка человек на всю округу, — резко сказал он.

— Именно так.

— Не могу этому поверить! — Сделав над собой некоторое усилие и глядя прямо вперед, точно даже звук собственного голоса был ему неприятен, Симмингтон продолжил: — Вы слышали, что я говорил на дознании. Чтобы вы не думали, что мной руководило исключительно желание оградить память жены, я хочу подтвердить: я абсолютно в этом уверен, полученное ею письмо было ложью, я знаю, что в нем не было ни слова правды. Но жена была очень чувствительна, а в некоторых вопросах даже чрезмерно щепетильна. Такое письмо должно было сильно ее потрясти. К тому же в последнее время она испытывала недомогание.

Грейвз тотчас откликнулся:

— Совершенно с вами согласен, сэр. Ни в одном из писем нет конкретных фактов. Обвинения брошены вслепую, наугад. Ни попыток шантажа, ни религиозных мотивов — а с этим нам тоже приходится встречаться. Ничего кроме постельной темы и нечеловеческой злобы. Но это неплохой ориентир.

Симмингтон встал. Он был человеком крайне сдержанным, но сейчас губы у него дрожали.

— Надеюсь, вы скоро найдете эту безбожницу. Она убила мою жену, и это так же несомненно, как если бы она вонзила в нее нож. — Помолчав, он добавил: Хотел бы я знать, что она сейчас чувствует…

Он вышел, не получив ответа на свой вопрос.

— Так что же она сейчас чувствует, Гриффитс? — спросил я, полагая, что ответить может именно он.

— Бог ее знает. Может быть, даже угрызения совести. А может, наоборот, наслаждается своим могуществом. Смерть миссис Симмингтон могла распалить ее еще больше.

— Надеюсь, что нет, — сказал я, содрогнувшись, — потому что если так, она…

Я не договорил, но Нэш закончил вместо меня:

— …будет продолжать. И для нас, мистер Бертон, это было бы самое лучшее. М-да… повадился кувшин по воду ходить…

— Но это же безумно опасно для нее! — воскликнул я.

— И все-таки она будет продолжать, — сказал Грейвз. — Они все так делают. Это сильнее их.

Мне снова стало не по себе. Я спросил, нужен ли я им еще. Хотелось выйти на свежий воздух, прочь отсюда, из этой атмосферы, насквозь пропитанной злом…

— На сегодня все, мистер Бертон, — сказал Нэш. — Хорошенько ко всему приглядывайтесь и ведите мм… разъяснительную работу, то есть уговаривайте народ сообщать нам о письмах.

— Теперь уж все успели получить свою порцию этой мерзости, — сказал я.

— Все ли? — сказал Грейвз. Немного склонив голову набок, он спросил: — А не могли бы вы сказать, кто из жителей не получал такого письма?

— Странный вопрос! Большая часть здешних жителей отнюдь не собиралась посвящать меня в свои проблемы.

— Нет, мистер Бертон, вы меня не совсем правильно поняли. Я имел в виду, не знаете ли вы, случайно, кого-нибудь, кто наверняка не получал анонимного письма.

— А ведь, пожалуй, знаю, — сказал я, немного подумав, и рассказал ему о своем разговоре с Эмили Бартон.

Грейвз выслушал меня с непроницаемым лицом и сказал:

— Что ж, это может нам пригодиться, возьмем на заметку.

Мы с Оуэном Гриффитсом вышли на улицу, освещенную предвечерним солнцем. Очутившись на свежем воздухе, я громко выругался.

— Нечего сказать, хорошенькое я выбрал местечко, чтобы погреться на солнышке и залечить раны! Да тут просто настоящий гадюшник. С первого взгляда — Эдем, а на самом деле…

— Ну в том саду тоже не обошлось без змея, — сухо заметил Оуэн.

— Как вы думаете, Гриффитс, полиция уже что-нибудь разузнала?

— Кто их разберет. У них все отработано. Доверительный тон, откровенность, а по существу так ничего и не сказали.

— Да. Но Нэш славный малый.

— И очень толковый.

— Если у вас тут у кого-то неладно с головой, вам не мешало бы это знать, — сказал я с упреком.

Гриффитс лишь покачал головой. Вид у него был озабоченный, если не сказать встревоженный.

Я думаю, что все это неспроста, что кого-то он подозревает…

Мы шли вдоль Главной улицы. У дверей агентства по недвижимости я остановился.

— Пора заплатить аренду. А что если я заплачу и нам с Джоанной тут же придется уехать?..

— Не уезжайте, — сказал Оуэн.

Почему?

Он не ответил и долго что-то обдумывал, потом медленно произнес:

— А в общем, вы правы. В Лимстоке сейчас нехорошо. Для вас… и для вашей сестры.

— Джоанне все нипочем. Вряд ли что может вывести ее из себя. Не то что меня… Меня от всех этих мерзостей уже тошнит.

— Меня тоже, — сказал Оуэн.

Я приоткрыл дверь агентства, но прежде чем войти, все же обернулся:

— Нет, все же не уеду. Любопытство сильнее отвращения. Очень хочется узнать, кто это…

Я вошел внутрь.

Сидевшая за машинкой женщина поднялась мне навстречу. Она вся была в мелких кудряшках и очень жеманничала, но оказалась гораздо толковее того очкастого малого, который был тут прежде.

Минут через пять я вдруг сообразил, что ее лицо мне знакомо. Ну да, это была мисс Гинч, прежде служившая в конторе у Симмингтона.

Я решил уточнить:

— Вы ведь работали у «Голбрейта, Голбрейта и Симмингтона»?

— Да. Но мне пришлось уйти. Здесь тоже неплохо, хотя платят поменьше. Но есть вещи более важные, чем деньги, не правда ли?

— Безусловно, — сказал я.

— А все из-за этих ужасных писем, — сказала мисс Гинч свистящим шепотом. — Мне лично прислали просто кошмарное. Обо мне и мистере Симмингтоне. Там такое было написано! Я вынуждена была отнести его в полицию, хотя, конечно, приятного в этом мало, правда ведь?

— О, конечно! Крайне неприятно.

— Там меня поблагодарили и сказали, что я поступила совершенно правильно. Но я решила: раз уж обо мне пошли разные сплетни — а иначе с чего бы об этом писать анонимщице — значит, нужно все это сразу пресечь. Между мной и мистером Симмингтоном и в мыслях не было ничего предосудительного.

— О, разумеется… — смущенно пробормотал я.

— Люди почему-то всегда подозревают дурное. Так уж они устроены, увы!

Я старался на нее не смотреть, но наши глаза все же встретились, и я сделал весьма неприятное открытие.

Мисс Гинч все это очень нравилось.

В тот день мне уже довелось столкнуться с человеком, получившим от анонимных писем некое удовольствие. Но у инспектора Грейвза это был чисто профессиональный азарт. А то наслаждение, которое испытывала мисс Гинч, показалось мне просто непристойным. А что, если мисс Гинч сама же и писала эти письма? Вот о чем я тогда подумал.