1

Не стану уверять, будто это дурацкое письмо не оставило у меня на душе скверного осадка. Еще какой! И тем не менее я скоро о нем забыл. Я тогда действительно не принял его всерьез, уже выяснив, что подобные вещи далеко не редкость в подобном захолустье. Скорее всего, это развлекается какая-то истеричка, склонная драматизировать свои проблемы. Во всяком случае, если остальные письма столь же примитивны и глупы, как и наше, особого вреда они причинить не могут.

Следующее событие, если можно так его назвать, произошло неделю спустя, когда Партридж, скорбно поджав губы, сообщила мне, что Беатриса, ее приходящая помощница, сегодня не придет.

— По-моему, сэр, — сказала Партридж, — из-за сильного расстройства.

Я было подумал, что Партридж имела в виду расстройство желудка, о чем по свойственной ей стыдливости, она не рискнула сообщить более конкретно. Я посочувствовал и выразил надежду, что девушка скоро поправится.

— Девушка совершенно здорова, сэр, — возразила Партридж. — Она в расстройстве чувств.

— О, — сказал я неопределенно.

— А все из-за письма, — продолжала Партридж. — А в нем, надо думать, разные наговоры.

Суровый взгляд Партридж, заставил меня со страхом подумать, что в «наговорах» фигурировал я собственной персоной. Надо сказать, я так мало обращал внимания на Беатрису, что вряд ли узнал бы ее, встретив на улице. Поэтому я почувствовал вполне естественное раздражение. Инвалид, который ковыляет, опираясь на две палки, едва ли годится на роль соблазнителя деревенских девиц.

— Какая нелепость! — с досадой воскликнул я.

— В точности так, сэр, я и сказала ее матери, — заверила Партридж. — В нашем доме, говорю, покуда я тут служу, никаких таких делишек не было и не будет… И вообще, говорю, нынче девушки бывают всякие. Если кто и завелся у вашей Беатрисы так где-то еще, об этом я знать не могу… А вся закавыка, сэр, в том, что дружок ее — он в гараже работает — тоже такое письмо получил. Ну и конечно, себя не помнит.

— Черт знает что! — разозлился я.

— А по-моему, сэр, — сказала Партридж, — оно и к лучшему, что мы от нее избавились. Не будь за ней греха, небось не расстроилась бы. Дыма без огня не бывает, вот что я вам скажу.

Не знал я тогда, что в дальнейшем эта пословица будет всюду меня преследовать.

2

В то утро я решил спуститься с нашего холма и пройтись по деревне (мы с Джоанной всегда называли Лимсток деревней, хотя формально это было неправильно и самому Лимстоку это очень не понравилось бы).

Светило солнце, в воздухе, еще очень прохладном, веяло весной. Я взял две свои клюки и отправился в путь, категорически запретив Джоанне сопровождать меня.

— Нет, — сказал я. — Мне не нужен ангел-хранитель, который будет семенить рядом, подбадривающе чирикая. Помни: один пойдешь — скорей дойдешь[52]. У меня множество дел. Надо зайти в контору «Голбрейт, Голбрейт и Симмингтон» подписать передачу акций. К булочнику — попенять за батоны с изюмом. А еще надо вернуть книгу… да зайти в банк… Не мешай мне, женщина, утренние часы так скоротечны…

Мы договорились, что Джоанна заедет за мной на машине, ибо обратный путь — в гору, и мы вернемся к ленчу вместе.

— За это время ты успеешь пообщаться со всем Лимстоком.

— Не сомневаюсь, — сказал я, — что увижу весь местный бомонд[53].

Ведь в утренние часы Главная улица волей-неволей была местом встречи всех, кто шел за покупками, и здесь можно было узнать все новости.

Прогуляться в одиночестве мне так и не удалось. Не успел я одолеть и двухсот ярдов[54], как сзади раздался велосипедный звонок, скрип тормозов — и к моим ногам плюхнулась Меган Хантер.

— Привет! — тяжело дыша, с ходу сказала она и, вскочив, принялась отряхиваться.

Меган была довольно приятной девушкой и всегда вызывала в моей душе симпатию и сочувствие.

Она была падчерицей адвоката Симмингтона, дочерью его жены от первого брака. О мистере Хантере (его здесь все называли просто капитаном) мои здешние знакомые предпочитали не распространяться, и я понял, что его как бы вообще хотят вычеркнуть из памяти. Говорили, что он очень плохо обращался с миссис Симмингтон. Она развелась с ним через год с небольшим после свадьбы. У нее были кое-какие средства, и она поселилась со своей маленькой дочкой в Лимстоке, «чтобы забыть деспота мужа», а затем вышла за единственного подходящего местного холостяка, Ричарда Симмингтона. Во втором браке она родила двух сыновей, которых и она и муж просто обожали, и Меган, догадывался я, должна была чувствовать себя лишней. Она была совсем не похожа на мать — маленькую бледную женщину с хорошеньким увядшим личиком, которая тонким печальным голоском все время жаловалась на здоровье и прислугу.

Меган была высокой и нескладной, и в свои двадцать выглядела школьницей лет шестнадцати. У нее была копна растрепанных каштановых волос, зеленые глаза, худое скуластое лицо и неожиданно обаятельная улыбка. Одевалась она плохо и неряшливо и носила дырявые фильдеперсовые[55] чулки.

В то утро она показалась мне более похожей на лошадь, чем на человеческое существо. И действительно, она была бы очень милой лошадкой, если бы ее немного почистили скребницей.

Она заговорила, как всегда, без пауз, не успевая даже перевести дух:

— Я только что была на ферме, ну, вы знаете, у Лешера, хотела достать утиных яиц. Какие там хорошенькие поросята! Прелесть! Вам нравятся поросята? Мне — да. Даже их запах.

— Если их держат в чистоте, они не пахнут.

— Разве? Здесь пахнут. А вы идете в город? Я смотрю, вы один, вот и решила пойти с вами, только очень уж сильно притормозила.

— Ты порвала чулок, — сказал я.

Меган печально посмотрела на свою правую ногу.

— Действительно. Ну и ладно, там уже было две дырки…

— Чего ж ты не заштопаешь? Ты что, вообще никогда не штопаешь?

— Изредка. Когда мама заметит. Только обычно она вообще на меня не смотрит. Впрочем, это хорошо, когда тебя не замечают, верно?

— Меган, но ведь ты уже не ребенок, — сказал я.

— В общем, мне надо брать пример с вашей сестры и ходить разряженной словно кукла?

Я обиделся за Джоанну.

— У нее нормальный вид, на нее приятно смотреть, — сказал я.

— Она такая хорошенькая! — согласилась Меган. — Совсем не похожа на вас. Почему?

— Братья и сестры не всегда похожи друг на друга.

— Да, правда. Я тоже не похожа ни на Брайена, ни на Колина. И они абсолютно разные.

Помолчав, она добавила:

— Как это странно, правда?

— Что странно?

— Семьи, — коротко пояснила Меган.

— Пожалуй, верно, — сказал я задумчиво, хотя и не совсем понял, что именно она имела в виду. Минуты две мы шли молча, потом Меган застенчиво спросила:

— Вы летчик?

— Да.

— Поэтому и покалечились?

— Да, в катастрофе.

— Здесь у нас никто не летает, — сказала Меган.

— Да уж, наверное, — отозвался я. — А тебе хотелось бы полетать? Подняться в небо?

— Мне? — удивилась Меган. — Ни за что! Меня будет тошнить. Меня даже в поезде тошнит.

Опять помолчав, она спросила с той прямотой, какая обычно свойственна только детям:

— А вы поправитесь и снова сможете летать или так и останетесь инвалидом?

— Мой врач говорит, что поправлюсь.

— А он не из тех, кто врет?

— Не думаю, — ответил я. — Уверен, что нет. Я ему верю.

— Ну тогда хорошо. А то ведь все вокруг врут.

Я промолчал, признав тем самым бесспорность сего утверждения. Меган тем временем продолжала рассудительно:

— Я рада. А то ведь я думала, что вы потому такой сердитый, что остались на всю жизнь калекой. Ну а если это от природы, совсем другое дело.

— Вовсе я не сердитый, — сказал я сухо.

— Ну, раздражительный.

— Раздражительный оттого, что мне не терпится поскорее выздороветь. А быстрее не получается.

— Тогда чего дергаться?

Я рассмеялся.

— Неужели тебе никогда не хотелось что-либо поторопить?

Меган задумалась, потом сказала:

— Нет. К чему? Куда торопиться? Ведь ничего такого никогда не случается.

Меня поразила безысходность, прозвучавшая в ее голосе.

— Чем же ты обычно занимаешься? — мягко спросил я.

Она пожала плечами.

— Да чем тут можно заниматься?..

— Неужели у тебя нет никаких увлечений? Ну, ты хочешь во что-нибудь поиграть? У тебя есть подруги?

— Не люблю я все эти игры, наверное, потому, что все время проигрываю. А девчонок здесь почти нет. А те, что есть, мне не нравятся, к тому же они считают, что я им не пара.

— Что за чушь! Почему?

Меган молча пожала плечами.

— Ты хоть в школе-то училась?

— Да, в прошлом году окончила пансион.

— И как там, нравилось?

— Ничего. Хотя все там было по-дурацки.

— Это почему же?

— Учили урывками, сплошная мешанина. Понимаете, это был дешевый пансион, потому и учителя были так себе. Они даже не могли ответить на вопросы.

— Ну, многие учителя этого не умеют, — сказал я.

— Почему? Должны бы.

Я согласился.

— Наверное, я тупая, — сказала Меган. — Но все равно, очень многое, по-моему, ужасная чушь. Например история. В разных книгах она совершенно разная.

— Это-то как раз и интересно, — сказал я.

— Или грамматика, — продолжала Меган. — Или эти идиотские сочинения. А какую белиберду насочинял Шелли![56] Все лепетал о жаворонках. А Вордсворт![57] Совсем помешался на этих своих нарциссах. А Шекспир!

— Чем же тебе не угодил Шекспир? — спросил я с интересом.

— Да так вечно все закрутит, что ничего не поймешь. Правда, кое-что у него мне нравится.

— Он, конечно, был бы этим весьма польщен, — заметил я.

Меган не заметила сарказма и сказала, неожиданно мягко:

— Вот Регана и Гонерилья[58] мне нравятся.

— Почему именно они?

— Не знаю. Они как-то понятны. Отчего они были такие, как вы думаете?

— Какие «такие»?

— Такие, какие были. Ведь они отчего-то стали такими.

Я никогда об этом не задумывался. Старшие дочери короля Лира всегда казались мне гнусными созданиями и только. Требование Меган выяснить, что сделало их такими, показалось мне достаточно интересным.

— Над этим стоит подумать, — сказал я.

— О, это не важно. Я просто так спросила. В конце концов, это всего лишь «литература», верно?

— Да-да, именно. Но хоть какой-то предмет тебе нравился?

— Ну… математика.

— Математика? — переспросил я с удивлением.

Меган оживилась.

— Математику я любила. Только ее не очень хорошо преподавали. Я бы хотела изучать ее по-настоящему. Она божественна. Ведь в числах есть что-то божественное, правда?

— Никогда этого не ощущал, — откровенно признался я.

Когда дошли до Главной улицы, Меган вдруг выпалила:

— Вон идет мисс Гриффитс. Ох и противная!

— Ты ее не любишь?

— Терпеть не могу! Донимает меня, чтобы я вступила в ее дурацкие «Герл Скауты». А я их ненавижу. Ну зачем напяливать форму и тяжелые башмаки? Зачем все эти глупости со знаками отличия, если толком ничему еще не выучились? По-моему, все это чушь.

В общем-то, я был с нею согласен. Но прежде чем я успел что-либо сказать по этому поводу, мисс Гриффитс уже настигла нас.

Сестра доктора, носившая удивительно неподходящее ей имя Эме[59], обладала той уверенностью в себе, которой так недоставало ее брату. Это была красивая, хотя и несколько мужеподобная женщина с низким грудным голосом.

— Приветствую вас! — прогудела она. — Роскошное утро, правда? Меган, тебя-то как раз мне и надо. Нам требуется помощница. Надписывать конверты для Ассоциации Консерваторов.

Меган, пробормотав что-то уклончивое, бросила свой велосипед у обочины и помчалась к универмагу, словно у нее было там важное дело.

— Странная девочка, — сказала мисс Гриффитс, глядя ей вслед. — Ленива, болтается без дела. Тяжкое испытание для бедной миссис Симмингтон. Я знаю, что она не раз пыталась чем-нибудь занять дочь — стенографией, кулинарией, разведением ангорских кроликов… Должна же она хоть чем-нибудь интересоваться!

Она, пожалуй, была права, однако я подумал, что будь я на месте Меган, я тоже сбежал бы хоть на край света нежели стал помогать Эме Гриффитс — по той простой причине, что меня раздражала бы ее необыкновенная напористость.

— Не признаю праздности, — продолжала мисс Гриффитс. — В особенности когда этим грешит молодежь. Меган ведь не назовешь хорошенькой или привлекательной. Иной раз мне кажется, что у этой девушки не все в порядке с головой. Какое разочарование для ее матери! Ведь ее отец… — Тут она слегка понизила голос. — Очень темная личность. Боюсь, что девочка пошла в него. Для матери это, конечно, горе. Но что поделаешь! Люди разные…

— К счастью, — сказал я.

Эме Гриффитс рассмеялась «чарующим» смехом:

— Да, не дай Бог, если б все мы были скроены по одной мерке! Просто мне обидно, когда кто-либо не умеет устроить свою жизнь так, чтобы она была наполненной до предела, полноценной. Лично я умею радоваться жизни, и мне хочется, чтобы этому научились все. Многие уверены, что я просто умираю от скуки, живя круглый год в деревне. Ничего подобного! У меня буквально нет свободной минуты. Все время какие-то события… Вокруг столько дел! То занятия с девушками-скаутами, то Институт, то разные комитеты. Не говоря о том, что я веду хозяйство Оуэна.

Вдруг мисс Гриффитс заметила на другой стороне улицы какую-то свою знакомую и, приветственно загудев, ринулась через дорогу. Я продолжил свой путь к банку.

Мисс Гриффитс всегда несколько подавляла меня, хотя и восхищала своей жизненной энергией. Ее неизменный оптимизм и довольство судьбой выгодно отличали ее от многих женщин, вечно на что-то жалующихся.

Быстро уладив дела в банке, я направился в контору «Голбрейт, Голбрейт и Симмингтон». Не знаю, существовал ли в действительности хоть один из Голбрейтов. Я их никогда не видел. Меня провели в кабинет Ричарда Симмингтона, в котором царила солидная основательность почтенной адвокатской конторы.

Многочисленные ящики с документами, на которых белели надписи: «леди Хоут», «сэр Эдвард Карр», «покойный Уильям Йетсби-Хорс, эсквайр[60]» и другие, создавали атмосферу патриархальной фирмы с клиентурой из числа лучших семейств округа.

Разглядывая мистера Симмингтона, углубившегося в принесенные мною документы, я решил, что хотя миссис Симмингтон не повезло в первом браке, уж во второй раз она поставила на верную карту. Ричард Симмингтон был воплощением спокойствия и респектабельности, такие мужчины не причиняют женам никаких неприятностей. У него была длинная шея с выступающим кадыком, худое лицо и длинный, тонкий нос. Человек он, безусловно, порядочный, примерный муж и отец, но не из тех, кто способен заставить женское сердце биться сильнее.

Закончив чтение, мистер Симмингтон начал со мной беседу. — Говорил он размеренно и четко, сразу чувствовалось, что свое дело он знает. Мы быстро обсудили свои проблемы, и я собрался уходить, бросив на прощание:

— Между прочим, сюда я шел в обществе вашей падчерицы.

Казалось, что мистер Симмингтон не сразу смог вспомнить, кто его падчерица, но потом все же улыбнулся.

— Ах да, конечно, Меган. Она… мм… недавно окончила пансион. Мы хотим подыскать ей какое-нибудь занятие… да, занятие. Но она еще очень молода… Да и от сверстников своих… немного отстает… Мне так говорят…

Я вышел из его кабинета. Проходя через контору, я увидел, что помимо мистера Симмингтона там еще работают: какой-то очень старый человек — он сидел на табурете и что-то очень старательно писал, маленький нахального вида мальчишка и средних лет женщина в пенсне и мелких кудряшках, бойко стучавшая на машинке. Если это и была мисс Гинч, то Оуэн Гриффитс был совершенно прав: ни о каких нежных отношениях с шефом не могло быть и речи.

Размышляя обо всем увиденном, я отправился в булочную — чтобы устроить выволочку за черствый батон с изюмом. Они сделали вид, что ужасно удивлены, и тут же вручили мне другой батон, «только что из печи». И действительно, прижав его к груди, я почувствовал, что он еще горячий.

Выйдя из булочной, я огляделся по сторонам в надежде увидеть Джоанну и машину. Прогулка сильно меня утомила. К тому же мне трудно было одновременно держать обе палки и хлеб.

Однако Джоанна еще не подъехала.

И вдруг… нет это было словно во сне… Я увидел богиню… Нет, другим словом ее назвать было просто невозможно. Безупречно правильные черты, золотые кудри, стройное тело идеальных пропорций. И шла она как богиня — точно плыла навстречу мне. Она была изумительно красива, так что просто дух захватывало.

Я так разволновался, что батон выскользнул у меня из рук. А когда я наклонился, чтобы его поднять, то упала одна из палок, с помощью которых я ходил. Она со стуком покатилась по мостовой, и я, сделав движение в ее сторону, поскользнулся и чуть было не свалился сам.

Божественная ручка успела вовремя подхватить меня, не дав упасть.

— Б-большое спасибо. Простите за б-беспокойство, — пробормотал я, запинаясь.

Она подобрала злополучный батон и подала его мне вместе с палкой. Приветливо улыбнувшись, богиня сказала:

— Что вы! Никакого беспокойства.

При звуках этого будничного, деловитого голоса чары мгновенно исчезли.

Передо мной стояла славная, цветущая, но совершенно обыкновенная девушка.

Интересно, что было, если бы боги наделили Елену Троянскую[61] таким вот невыразительным голосом… Не странно ли — пока девушка молчит, вы поражены в самое сердце, но стоит ей раскрыть рот, очарование тут же исчезает, не оставив и следа.

Правда, мне случалось наблюдать и обратное. Однажды мне довелось встретить грустную, похожую на обезьянку женщину, на которую никто никогда не обратил бы внимания. Но стоило ей заговорить, как все были просто околдованы. Так могла очаровывать разве что сама Клеопатра[62].

Я не заметил, как подъехала Джоанна и тут же стала спрашивать, что со мной.

— Ничего особенного, — ответил я. — Просто размышляю над судьбой Елены Троянской.

— Странное ты выбрал для этого место, — заметила она. — И вообще, видел бы ты себя со стороны: рот настежь, батон прижат к груди.

— Я в шоке, — объяснил я. — Я только что побывал в Илионе[63] и вернулся обратно. Ты не знаешь, кто она? — добавил я, указывая на грациозно удалявшуюся фигуру.

Посмотрев ей вслед, Джоанна сказала, что это гувернантка Симмингтонов, и тут же усмехнулась.

— Так вот кто сразил тебя наповал? Красивая, но весьма недалекая.

— Да уж, я догадался, — сказал я. — Милая, добрая, но — не бог весть что. А я принял ее за греческую богиню.

Джоанна открыла дверцу, и я забрался в машину.

— Бывает же так, — сказала она. — Вроде бы красотка, а шарма ни на грош. Даже жалко!

Я не преминул заметить, что если ее наняли к двум сорванцам, оно, пожалуй, и к лучшему.