После того как меня наконец вынули из гипса и врачи вдоволь пощупали и повертели, а медсестры уговорили начать потихоньку двигаться, сюсюкая к величайшему моему отвращению как с младенцем, доктор Кент повелел мне отправиться в какое-нибудь тихое и спокойное местечко.
— Свежий воздух, покой, полнейшее безделье — вот что я вам прописываю. И пусть ваша сестра присмотрит за вами. Ешьте, спите и по возможности ни о чем не беспокойтесь.
Я не спросил его, смогу ли когда-нибудь снова летать. Есть вопросы, которые трудно задать, потому что боишься определенных ответов. По той же причине я в течение пяти месяцев не спрашивал, суждено ли мне до конца жизни пролежать без движения. Я боялся, что медсестра бодро и лицемерно будет восклицать: «Что за вопрос! Не смейте о таком даже думать!»
Я не спрашивал — и все обошлось. Я не стал беспомощным калекой. Я мог стоять и даже передвигать ногами. При этом чувствовал себя как отважный младенец, который только-только учится ходить, — колени то и дело вихлялись и были точно ватные. Что ж, это пройдет, это только от слабости и с непривычки.
Маркус Кент — действительно доктор от Бога — сам ответил на не заданный мною вопрос.
— Скоро вы совсем поправитесь, — сказал он. — Последнее обследование это ясно показало. Однако прежде пройдет немало времени, восстановление будет длительным, и дело это довольно скучное. Когда в исцелении нуждаются нервы и мышцы, телу должна помогать голова. Нетерпение и раздражительность будут вам только во вред.
Ни в коем случае вы не должны форсировать полное выздоровление. Иначе можете снова оказаться в больнице. Живите в спокойном, размеренном ритме. И главное, подлечите нервы. Они истощены лекарствами, которые мы так долго вынуждены были вам давать. Поэтому езжайте куда-нибудь в деревню. Снимите там домик и окунитесь в местные страсти. Я посоветовал бы ехать туда, где у вас никого нет.
— Знаете, я уже думал об этом, — кивнув, сказал я.
Ибо нет ничего хуже, чем визиты приятелей, полных сочувствия, но озабоченных лишь собственными проблемами.
«Джерри, старина, да ты прекрасно выглядишь! Посмотрите-ка на него! Сейчас я тебе такое расскажу… Знаешь, что наш Бестер отмочил на этот раз?»
Нет уж, увольте! Надо как порванный пес отползти в угол и там зализывать свои раны и не показываться на глаза, пока все не зарастет «как на собаке».
Вот почему, перебрав кучу рекламных каталогов, превозносивших до небес чуть ли не каждый уголок Англии, мы с Джоанной остановили свой выбор на коттедже «Золотой дрок» — главным образом потому, что в Лимстоке никогда не бывали и никого в тех краях не знали.
А когда Джоанна увидела «Золотой дрок» воочию, она сразу решила: это именно то, что нам требуется.
Дом находился примерно в полумиле от Лимстока, у дороги, ведущей к вересковым[42] холмам. Это был низенький белый дом с верандой, зеленой, но уже выцветшей, в викторианском стиле. Отсюда открывался приятный вид на поросшие вереском холмы и на шпиль лимстокской церкви.
Дом принадлежал неким сестрам Бартон, незамужним особам, из которых в живых оставалась только младшая, мисс Эмили.
Мисс Эмили Бартон была очаровательная маленькая старушка, которая удивительно гармонировала со своим домом. Тихим извиняющимся голосом она поведала Джоанне, что никогда прежде не сдавала внаем и даже не думала ни о чем подобном, но «видите ли милочка, сейчас жизнь такая трудная! Прежде всего — налоги. А мои акции? Я всегда считала их такими надежными, ведь их рекомендовал сам директор банка… Сейчас же от них никакого толку!.. А все эти иностранные компании… Боже, как же стало трудно жить! Неприятно, конечно, чтобы в доме были посторонние… Вы, безусловно, понимаете, о чем я… только не обижайтесь… у вас такое доброе лицо… В общем, надо было что-то делать… А когда я увидела вас, то даже обрадовалась. Вы мне сразу понравились… вы такая молодая, красивая… Более всего я боялась, что здесь окажутся мужчины!»
Джоанне пришлось сообщить обо мне. Но мисс Эмили стойко перенесла удар: «Боже! Какой ужас! Авиакатастрофа?.. Как же они отважны, эти молодые люди! Так, значит, ваш брат сейчас инвалид…»
Это обстоятельство, видимо, успокоило старушку. Можно было надеяться, что я не предамся определенным мужским слабостям, которых она так опасалась. Она осведомилась, курю ли я.
«Дымит как паровоз! — сказала Джоанна. — И я, кстати, тоже».
«Да, да, конечно… Сейчас, наверное, все курят! Я словно еще в прошлом веке. Я была самая младшая в семье, а моя мамочка дожила — подумать только! — до девяноста семи лет, и она очень этого не любила. Но сейчас, конечно, все курят. Вот только пепельниц у нас нет».
Джоанна тут же уверила ее, что мы привезем с собой кучу пепельниц, и добавила, улыбаясь: «Обещаю, что мы не станем оставлять окурки где попало. Меня просто бесит, когда кто-нибудь так делает».
Итак, все было решено, и мы сняли коттедж «Золотой дрок» на шесть месяцев с правом продления аренды еще на три месяца. Эмили Бартон объяснила Джоанне, что сама она устроится просто замечательно — будет жить в меблированных комнатах, которые содержит ее бывшая горничная («моя верная Флоранс»). Она. «прослужила у нас пятнадцать лет, а после вышла замуж. Очень славная, а муж у нее по строительной части. У них прекрасный дом на главной улице… и у меня будут две комнаты на верхнем этаже, очень удобные. Флоранс будет мне рада».
Короче, все отлично уладилось: бумаги на аренду были подписаны, мы с Джоанной поселились в доме, а Партридж, служанка мисс Бартон, согласилась остаться при нас. Ей помогала девушка, приходившая каждое утро, явно со странностями, но приветливая.
Партридж, немолодая уже, сухопарая особа, прекрасно готовила. Не одобряя наших поздних обедов (обед мисс Эмили состоял всего лишь из вареного яйца), она все же приспособилась к нашим порядкам и даже согласилась, что мне и в самом деле необходимо хорошо питаться, чтобы окончательно выздороветь.
Спустя неделю мисс Эмили Бартон прилюдно с торжественным видом вручила нам свою визитную карточку. Ее примеру последовали: мисс Симмингтон, супруга адвоката; мисс Гриффитс, сестра местного врача; миссис Дэйн Колтроп, супруга викария, и мистер Пай, владелец старинного дома, принадлежавшего ранее настоятелю местного монастыря.
На Джоанну это произвело большое впечатление.
— Вот уж не думала, — сказала она почтительно, — что где-то еще наносят визиты — и даже с карточками!
— А это потому, дорогая, — заметил я, — что ты совсем не в курсе порядков, царящих в сельской местности.
— Ничего подобного! Я столько раз ездила за город в гости на выходные…
— Это совсем не то, — сказал я.
Я на пять лет старше Джоанны и еще помню наш просторный, белый деревенский дом, обветшалый и неприбранный, и поля перед ним, спускавшиеся к реке. Помню, как я прятался под кустами малины от садовника. Помню запах пыли на конюшенном дворе, рыжего кота, там расхаживающего, и стук копыт в стойлах.
Но когда мне исполнилось семь, а Джоанне два года, мы переехали в Лондон к тетке. С тех пор рождественские и пасхальные каникулы мы проводили в городе, где были детский театр, кино, Кенсингтонский сад[43], лодки, каток… В августе мы выезжали куда-нибудь на побережье и жили в гостинице.
Вспоминая это, я словно почувствовал свою вину, ощутил этаким эгоистом, сосредоточенным на своих немощах, и сказал Джоанне:
— Боюсь, здесь тебе будет несладко. Ты умрешь со скуки.
Джоанна, должен сказать, очень хорошенькая и очень веселая девушка, она любит танцы, коктейли, флирт и быструю езду на автомобиле.
Джоанна засмеялась и стала уверять меня, что нисколечко ни о чем не жалеет.
— Я даже рада была уехать. Надоела вся моя компания. И потом… знаю-знаю — ты мне совсем не сочувствуешь, но после разрыва с Полем я еще не скоро оправлюсь.
К подобным ее заявлениям я всегда относился скептически. Любовные истории Джоанны всегда развиваются По одной схеме. Сначала она безумно увлекается каким-нибудь бесхребетным юнцом, разумеется, непонятым гением. Выслушивает его бесконечные жалобы и не жалеет сил, чтобы сделать все, чтобы он добился признания. А когда он платит ей черной неблагодарностью, страшно переживает и твердит, что сердце ее разбито… Пока не появляется очередной мрачный молодой человек, как правило, недели через три.
Так что я не был склонен принимать ее разбитое сердце всерьез. Однако я понял, что сельская жизнь для моей очаровательной сестры будет чем-то вроде нового развлечения.
— Во всяком случае, — сказала она, — смотрюсь я отлично, правда?
Окинув ее критическим взглядом, я не мог с этим не согласиться.
Джоанна была упакована фирмой «Миротэн» по последнему слову спортивной моды. Это значит, что на ней была юбка в огромную клетку, плотно ее облегавшая и до смешного короткая трикотажная блузка, практически без рукавов, — в якобы тирольском[44] стиле. На ногах красовались тонкие шелковые чулки и новенькие спортивные туфли.
— Нет, — сказал я, — смотришься ты вовсе не здорово. Лучше бы тебе надеть старую твидовую юбку, грязно-зеленую или тускло-коричневую, кашемировый[45] джемпер, а к ним мешковатый плащ, фетровую шляпу, грубые чулки и разбитые спортивные туфли. Только тогда ты могла бы вписаться в интерьер Главной улицы[46] Лимстока. А еще лицо… что-то не то у тебя с лицом… — добавил я.
— Что значит не то? «Деревенский загар номер два». Обычный мой макияж.
— Вот именно! — сказал я. — А если бы ты жила здесь, достаточно было бы чуть-чуть пудры, чтобы нос не блестел, ну и, может быть, намек на губную помаду, не очень умело наложенную. И уж конечно, ты бы носила нормальные брови, а не какие-то непонятные четвертушки[47].
Джоанна рассмеялась, очень довольная.
— Думаешь, я кажусь здешним жителям чучелом? — спросила она.
— Нет, — ответил я, — просто со странностями.
Джоанна снова занялась визитными карточками, оставленными нашими посетителями в то время, когда нас не было дома. Только супруге викария посчастливилось (а может быть, и не посчастливилось) застать Джоанну дома и пережать ей карточку лично.
— Похоже на Счастливые Семейства[48], — сказал она. — Миссис Легаль, супруга адвоката, мисс Доуз, дочь врача, и прочие… По-моему, здесь очень мило! — добавила она восхищенно. — Так патриархально и… забавно… У них тут, наверное, никогда ничего не случается… Ну, ничего ужасного… Правда, Джерри?
И хотя она болтала чепуху, я с ней согласился. В таком месте, как Лимсток, ничего не могло случиться. А уже через неделю мы получили первое письмо.
Вижу, что не с того начал свое повествование. Я ничего не рассказал вам о Лимстоке, а ведь не зная, что собой представляет этот городок, вы не сможете разобраться во всей этой истории.
У Лимстока богатое прошлое. Во времена норманнского завоевания[49] он был весьма почитаемым местом, главным образом для деятелей церкви. Здесь находился небольшой монастырь, в котором сменили друг друга несколько честолюбивых и влиятельных настоятелей. Окрестные бароны улаживали свои отношения с небесами, завещая сей обители часть своих земель. Лимстокский монастырь обрел богатство и могущество и сохранял свою славу в течение нескольких столетий. Однако при Генрихе VIII[50] он разделил судьбу прочих монастырей. После этого ангелом-хранителем Лимстока был замок, благодаря которому город еще какое-то время сохранял свои привилегии, права и богатство.
Однако в восемнадцатом веке волна прогресса вынесла Лимсток в глубокую тихую заводь. От замка остались одни развалины. Рядом с Лимстоком не оказалось ни железной дороги, ни более-менее приличного шоссе. Он сделался маленьким захолустным местечком, окруженным вересковыми холмами, фермами и полями.
Раз в неделю здесь бывал базарный день, и тогда на улицах города вы вполне могли наткнуться на стадо коров. Дважды в год здесь происходили скачки местного значения, в которых не участвовало ни одной сколько-нибудь известной лошади. Была также прелестная Главная улица, застроенная величавыми, отстоящими чуть вглубь домами, которые выглядели несколько нелепо со своими заполненными пучками овощей и пирамидками из фруктов витринами в нижних этажах. Был далеко растянувшийся вдоль улицы магазин тканей, огромная скобяная лавка, претенциозное здание почты и несколько лавчонок абсолютно непонятного назначения: две конкурирующие мясные лавки и магазин самообслуживания. Был врач. Была адвокатская контора «Голбрейт, Голбрейт и Симмингтон». Была прекрасная и неожиданно большая церковь, построенная еще в 1420 году, в которой сохранились даже остатки стен саксонского периода[51]. Была новая уродливого вида школа и два паба.
Таков был Лимсток, и, следуя примеру Эмили Бартон, все мало-мальски известные горожане пожаловали к нам с визитом, после чего Джоанна, купив пару перчаток и надев старый, уже разжалованный ею бархатный берет, в свою очередь отправилась с ответными визитами.
Нам все это было внове и очень нас развлекало. Мы ведь поселились здесь временно. Это была некая интерлюдия — выполняя предписания моего врача, я приготовился вникать в житье-бытье своих соседей.
Словом, мы с Джоанной веселились вовсю.
Я помнил, что Маркус Кент посоветовал мне в полной мере насладиться местными сплетнями. Но я не мог даже подозревать, что они будут представлены столь невероятным образом.
Не странно ли, что и то злополучное письмо было воспринято всего лишь как повод для веселья и позабавило нас даже больше сельских причуд?
Помню, что оно пришло утром, к завтраку. Я сперва повертел его в руках, как мы обычно делаем, когда время течет медленно и когда каждая мелочь превращается в настоящее событие.
Письмо было явно местное, адрес напечатан на машинке.
Я вскрыл его раньше двух других, с лондонскими штемпелями, потому что в одном из них наверняка был счет, а на втором я узнал почерк одного из своих надоедливых родственников.
Текст письма был выклеен на листе бумаги из букв и слов, вырезанных из какой-то газеты. Я долго вчитывался в накромсанные слова, не понимая, о чем оно. А поняв, невольно ахнул.
Джоанна, хмуро разглядывавшая какие-то счета, подняла голову.
— Что такое? — спросила она. — Что-то случилось?
В письме, в самых грубых выражениях утверждалось, что Джоанна вовсе мне не сестра, а любовница.
— Анонимка, причем гнуснейшая.
Я долго не мог прийти в себя. Уж очень это не вязалось с Лимстоком, с этим тихим, безмятежным омутом.
Джоанна сразу обнаружила живой интерес.
— Ну да? Что же там сказано?
В романах, помнится, гнусные анонимные письма никогда (если удается) не показывают женщинам. Считается, что их тонкую натуру следует всячески ограждать от потрясений, какие может вызвать подобное послание.
Но я должен с сожалением признаться, что мне и в голову не пришло утаивать письмо от Джоанны. Я тут же протянул ей листок.
Она вполне оправдала мои надежды и не проявила никаких эмоций. Письмо ее скорее позабавило.
— Фу, гадость! Я вообще-то много чего слышала об анонимных письмах, но впрямую сталкиваюсь впервые. Они всегда такие?
— Не знаю, — ответил я. — Я тоже раньше с этим не сталкивался.
Джоанна захихикала.
— А ведь ты был прав насчет моего макияжа, Джерри. Здесь, видимо, думают, что я девица легкого поведения, раз пользуюсь косметикой.
— Если к тому же учесть, что наш отец был высоким сухощавым брюнетом, — добавил я, — а мать миниатюрной голубоглазой блондинкой и что я вылитый отец, а ты точная копия мамы.
Джоанна задумчиво кивнула.
— Да, мы действительно не похожи. Никто не подумает, что мы брат и сестра.
— Вот кто-то и не подумал… — сказал я с чувством.
Джоанна нашла все это очень забавным. Брезгливо держа письмо двумя пальцами, она спросила, что нам с ним делать дальше.
— По-моему, полагается бросить его в огонь, и непременно с воплем отвращения, — вспомнил я и тут же, взяв у нее письмо, сделал все, что полагалось. Джоанна наградила меня аплодисментами.
— У тебя очень натурально получилось, — сказала она. — Можешь податься в актеры. Хорошо еще, что не перевелись камины, правда?
— Мусорная корзина была бы менее эффектна, — согласился я. — Конечно, я мог бы поджечь его и проследить, как оно будет гореть.
— Когда что-нибудь хочешь сжечь, оно обычно не желает загораться, — сказала Джоанна. — Тебе пришлось бы извести уйму спичек.
Она встала и подошла к окну.
— Кто же мог такое написать? — спросила она, внезапно обернувшись.
— Это мы, пожалуй, никогда не узнаем, — сказал я.
— Да, наверное.
Она помолчала, потом добавила:
— А ведь если хорошенько подумать, забавного тут мало. Знаешь, мне почему-то казалось, что мы понравились здешним жителям.
— Так оно и есть, — успокоил ее я. — А это написал какой-нибудь помешанный, который, скорее всего, вообще не местный житель.
— Да, скорее всего. Фу, какая мерзость!
Она вышла в сад, на солнце, а я, выкуривая после завтрака сигарету, подумал, что она права. Действительно мерзость. Кого-то наш приезд явно вывел из себя. Может, этого анонима раздражает юная, яркая, изысканная красота Джоанны, и он захотел сделать нам больно. Самое лучшее, пожалуй, просто не обращать внимания, но кто знает, как далеко все это может зайти…
В то утро к нам пришел доктор Гриффитс. Мы договорились, что он еженедельно будет меня осматривать. Мне нравился Оуэн Гриффитс. Он был смугл и нескладен, но руки у него были ловкие, не причинявшие боли. Говорил он отрывисто, видимо, от застенчивости.
Гриффитс нашел, что выздоровление идет как положено, однако спросил:
— А как вы себя сегодня чувствуете? Вроде бы как не очень?.. Или мне так кажется?
— Да нет, ничего, — сказал я. — Просто к утреннему кофе мы получили на удивление мерзкую анонимку, так что во рту все еще дурной привкус.
Доктор чуть не выронил свой чемоданчик. На его худом смуглом лице проявилось волнение.
— Значит, и вы получили?
— А они что, здесь не редкость? — поинтересовался я.
— Да, с некоторых пор.
— Вот как! — сказал я. — А я было подумал, что кому-то просто не понравилось наше появление.
— Нет, дело не в этом. Просто…
Помолчав, он спросил:
— И что же там написано? — Но тут же смутился и покраснел. — Может, мне не следует спрашивать?
— Да нет, мне скрывать нечего. Там говорится, что я привез с собой размалеванную девку, и что никакая она мне не сестра… Вот вкратце и все… в смягченном изложении.
Смуглое лицо Гриффитса вспыхнуло гневом.
— Черт знает что! Ваша сестра… надеюсь, ее это не слишком расстроило?
— Несмотря на то что Джоанна выглядит ангелочком с рождественской елки, она вполне современная девица. Ей и не такое приходилось слышать. Письмо ее весьма позабавило. Впрочем, ничего подобного она еще никогда не получала.
— Ну еще бы, — с горячностью отозвался Гриффитс.
— Как бы то ни было, — твердо констатировал я, — к этому следует отнестись как к величайшей нелепости.
— Да, — сказал Оуэн Гриффитс, — но только…
Он замешкался, а я тут же подхватил:
— Вот именно! «Но только!..»
— Беда в том, — продолжал он, — что подобные случаи, как правило, не единичны. Обычно следует продолжение.
— Именно этого я и боюсь.
— Разумеется, случай патологический.
Я кивнул и спросил:
— Есть у вас какие-нибудь догадки относительно авторства?
— К сожалению, нет. Видите ли, страсть к анонимным письмам порождают две причины. Либо они направлены против определенного человека, и у них есть некая подоплека — скажем, обида, иногда только воображаемая, за которую написавший мстит подобным способом. Гнусность, конечно, но в этом случае автора довольно легко вычислить. Это скорее всего слуга, получивший расчет, ревнивая женщина, ну и тому подобное. Хуже, когда письма пишутся из любви, что называется, к искусству, чтобы сообщить кому-нибудь какой-либо бред. Впрочем, это патология. А дальше больше. В конце концов удается обнаружить и таких писателей. И знаете, зачастую ими оказываются люди, которых вы ни за что бы не заподозрили. Да-с! Нечто подобное было в прошлом году, но в другом городке нашего округа. Так вот, письма писала заведующая шляпным отделом тамошнего универмага. Тихая, благовоспитанная и уже не молодая… И еще помню случай. Я тогда работал в Шотландии. Но там причина была личная. В общем, по роду своей деятельности мне приходилось сталкиваться с подобными вещами и, откровенно говоря, они меня пугают.
— А здесь это давно началось? — спросил я.
— Не думаю. Впрочем, трудно сказать точно, ведь те, кто такие письма получают, не спешат об этом сообщать и просто их сжигают.
Он помолчал.
— Я и сам как-то получил такое письмо. Адвокат Симмингтон тоже. И другие мои пациенты говорили мне…
— Письма в том же роде?
— Ну да. Тема неизменно любовная. — Он усмехнулся. — Симмингтона обвинили в связи со служащей его конторы, с бедной мисс Гинч, которой сорок с лишним лет и у которой заячьи зубы и пенсне. Симмингтон сразу же отнес письмо в полицию. Меня обвинили в домогательствах к пациенткам и приводили множество подробностей. Все, конечно, ужасно примитивно, но в то же время пронизано злобой. — Он стал вдруг очень серьезен. — И все-таки я боюсь. Такие вещи, знаете ли, бывают опасны.
— Да уж, надо думать.
— Пусть письма глупы и нелепы, но рано или поздно одно из них может попасть в точку. И одному Богу известно, что может произойти! К тому же люди бывают разные — кто-то примет этот бред за чистую монету. Раз написано, значит, по их мнению, так оно и есть. И тогда возможно любое развитие событий.
— Да, кстати, письмо изобиловало грубыми ошибками. Написано явно безграмотным человеком.
— Как знать… — сказал Оуэн, уходя.
Вспоминая потом это «как знать», я ощущал смутную тревогу.