Вечером того же дня мы чаевничали у мистера Пая.
Мистер Пай был удивительно женоподобным пухленьким человечком, влюбленным в свои стильные стулья, обитые гобеленовой тканью, в своих пастушек из дрезденского фарфора[64] и прочие антикварные безделушки. Он жил в бывшем настоятельском доме, стоявшем рядом с монастырскими развалинами.
Это был прелестный викторианский дом, внешний вид и внутреннее убранство которого благодаря заботам мистера Пая представали перед часто созерцавшими его посетителями во всем своем блеске. Вся мебель была тщательно отполирована и расставлена. Восхитительных тонов портьеры и диванные подушки были выполнены из самых дорогих сортов шелка.
В то же время он был совершенно не приспособлен для жилья, и я подумал, что жить здесь — все равно что поселиться в музее. Мистер Пай обожал показывать свой дом гостям, это было любимым его занятием. От «экскурсии» не был избавлен никто, в том числе и те, кто был совершенно равнодушен к подобным изыскам. Но даже если бы вы сказали, что вполне можете довольствоваться только радиоприемником, баром, ванной и спальней с голыми стенами, мистер Пай все равно бы сделал все, от него зависящее, чтобы приобщить вас к более изысканной жизни.
Когда он описывал свои сокровища, его пухлые ручки дрожали от волнения, а при рассказе о том, как он доставлял из Вероны[65] свою антикварную кровать, его голос срывался на писклявый фальцет — от полноты чувств.
Мы с Джоанной не безразличны к антиквариату и старинной мебели, и посему пришлись ему по душе.
— Я бесконечно рад тому, что вы пополнили наше небольшое общество. Ведь милейшие здешние жители — абсолютно не светские люди, чтобы не сказать провинциалы. У них совершенно отсутствует чувство прекрасного. Просто дикари, обыкновенные дикари! Какая мебель стоит у них в домах! Вы не смогли бы удержать слез, глядя на это убожество, милая барышня. А может, вашим глазкам уже пришлось пролить слезы из-за таких вот варваров?
Джоанна сказала, что до этого пока не дошло.
— Вы, конечно, понимаете, что я имею в виду? У них в комнатах стоят абсолютно несовместимые вещи! Я своими глазами видел восхитительный столик шератон[66], настоящую находку для коллекционера, а рядом — обычный викторианский стол, или даже вращающуюся этажерку из мореного дуба! Представляете? Из мореного дуба!
Он содрогнулся и жалобно вопросил:
— Ну откуда берутся такие люди? Красота — это единственное, ради чего стоит жить. Я полагаю, вы со мной согласны?
Под гипнотическим воздействием такой страстной убежденности Джоанна покорно пролепетала:
— Да-да, конечно…
— Почему же тогда они окружают себя подобным уродством? — продолжал горестно вопрошать мистер Пай.
Джоанна сказала, что это и в самом деле очень странно.
— Странно? Да это же… преступно! Преступно! Ни больше ни меньше. И чем они оправдываются? Такие вещи, видите ли, гораздо удобнее. Или оригинальнее. Оригинальность — какое ужасное слово!
— Вот хотя бы дом, который вы сняли, — не унимался мистер Пай. — У мисс Эмили Бартон есть недурные вещицы. Одна-две — просто великолепные. Она женщина не без вкуса… хотя теперь я готов в этом усомниться. Боюсь, что ею движет всего лишь сентиментальность. Ей просто нравится, чтобы все сохранялось как было, — не из bon motif[67], а потому, что так было при жизни матери.
Мистер Пай повернулся ко мне, и голос его сразу изменился. Со мною говорил уже не восторженный эстет, а прирожденный сплетник.
— Вы совсем не знаете эту семью? Ах, конечно нет, ведь вы сняли этот дом через агентство. А такое семейство стоило бы знать, дорогие мои! Когда я сюда переехал, еще была жива их мать, нечто невообразимое! Чудовище! Настоящий монстр, пожирающий своих детей, жуткое порождение викторианской эпохи. Да, именно так. Этакий монумент, весом, наверное, не менее двухсот тридцати фунтов, и все пять дочерей плясали под ее дудку. «Девочки», так она всегда их называла. А старшей было тогда уже далеко за шестьдесят. «Глупые девчонки» говорила она. Они были ее рабынями, ни больше ни меньше, и беспрекословно выполняли любое ее желание. Ложиться они должны были в десять часов, топить камин в своих спальнях им не разрешалось. А уж чтобы кто из них пригласил к себе друзей — ни-ни, об этом не могло быть и речи. Она презирала их за то, что они не вышли замуж, при этом сама же не давала им ни с кем познакомиться. Я подозреваю, что у Эмили, нет, кажется, у Агнессы все-таки был роман… С викарием. Но он, видите ли, был из недостаточно хорошей семьи, и мамаша положила конец их отношениям.
— Прямо как в романе, — сказала Джоанна.
— Вот именно! А когда ужасная старуха умерла, то изменить что-либо уже было не в их силах. Они всякий раз, прежде чем что-либо сделать, почтительным шепотом обсуждали, одобрила бы это их бедная мамочка или нет. Даже переклеить обои в ее спальне они сочли святотатством. Мало-помалу сестры нашли себе какие-то занятия в здешнем приходе. Но все они были слабого здоровья, и одна за другой отправлялись в лучший мир к своей матушке… Эдит умерла от инфлюэнцы, Минки не перенесла операции, а у бедняжки Мэйбл случился удар. Эмили так за ней ухаживала… Последние десять лет она, бедняжка, только этим и занималась. Очаровательное создание, не правда ли? Словно дрезденская статуэтка. Очень жаль, что у нее финансовые затруднения. Но что поделаешь, все вклады обесценились.
— Нам даже как-то неловко занимать ее дом, — сказала Джоанна.
— Ну что вы, милая барышня. Пусть это вас не тревожит. Флоранс ей очень предана. А сама Эмили сказала мне, что просто не нарадуется на своих жильцов, такие они славные. — Тут мистер Пай отвесил небольшой поклон. — Да-да, именно так и сказала, что ей очень повезло.
— В ее доме очень хорошая атмосфера, — сказал я.
Мистер Пай бросил на меня быстрый взгляд.
— В самом деле? Спокойная? Очень интересно! Вот уж не думал.
— Но почему же, мистер Пай? — спросила Джоанна.
— Нет-нет, ничего особенного. — Мистер Пай развел своими пухлыми ручками. — Я, видите ли, считаю, что на атмосферу дома влияют мысли и чувства его обитателей. Они как бы впитываются в стены, в мебель…
Некоторое время я молча озирался по сторонам, пытаясь определить, какова атмосфера в доме мистера Пая.
Самое любопытное, что я вообще не почувствовал здесь никакой атмосферы. Просто удивительно!
Я так долго над этим размышлял, что совершенно не слышал, о чем говорили мистер Пай и Джоанна. И только уловив краем уха, что Джоанна стала прощаться, очнулся и спешно присоединился к ней.
В сопровождении хозяина мы вышли в холл. Как раз в этот момент в щель почтового ящика скользнул конверт и упал на ковер.
— Вечерняя почта, — сказал мистер Пай, подбирая письмо. — Смею надеяться, мои милые юные друзья, что вы не будете меня забывать. Такое счастье встретить в этом захолустье людей с понятиями… Ну, вы меня понимаете… Людей, которые разбираются в искусстве. Ведь наши милейшие горожане, заговори я с ними… ну… хотя бы о балете, тут же вообразят себе шалости ветреных девяностых: пируэты, тюлевые юбочки, джентльмены с биноклями… Да-да, представьте! Они отстали лет на пятьдесят. Англия удивительная страна. В ней имеются некие м-м… заповедники, что ли. Лимсток — один из них. С точки зрения коллекционера это даже интересно. У меня не проходит ощущение, будто я добровольно забрался под стеклянный колпак. В этой тихой заводи никогда ничего не происходит.
Дважды пожав нам руки, он с чрезвычайной заботливостью помог мне забраться в машину. Джоанна села за руль. Она осторожно обогнула аккуратный газон и, выехав на подъездную дорожку, помахала хозяину дома, стоявшему на ступеньках крыльца. Я высунулся, чтобы тоже ему помахать.
Но мистер Пай не заметил наших прощальных жестов. Он только что вскрыл полученное письмо, и стоял как вкопанный, тупо уставясь на листок.
Джоанна как-то назвала его пухленьким розовеньким херувимом. Однако сейчас он отнюдь не походил на херувима. Лицо его побагровело и исказилось недоумением и гневом.
И тут я вспомнил, что конверт показался мне очень знакомым. Тогда я не обратил на это внимания. Ведь мы часто, даже заметив что-то, как бы этого не сознаем.
— Боже мой! — воскликнула Джоанна. — Кто же мог так ошеломить бедняжку?
— Мне кажется, — сказал я, — что это опять наш таинственный аноним.
Она повернула ко мне удивленное лицо, и машина резко вильнула влево.
— Поосторожней, женщина! — крикнул я.
Джоанна послушно уставилась на дорогу и, насупившись, спросила:
— Ты думаешь, это письмо вроде твоего?
— Так мне кажется.
— Что же это за место такое? — спросила Джоанна. — С виду самый невинный во всей Англии городок, сонный и безмятежный…
— Где, по словам мистера Пая, никогда ничего не происходит. Неудачный он выбрал момент для подобных утверждений. И у них тут иногда кое-что случается.
— Джерри, — сказала Джоанна, — но кто же все-таки пишет эти письма?
Я пожал плечами.
— Откуда мне знать, милая? Вероятно, какой-нибудь местный психопат.
— Но зачем? Это же так глупо.
— Чтобы такое понять, тебе надо почитать Фрейда[68], Юнга[69] и прочих знатоков подобных вещей. Или спросить нашего доктора Оуэна.
Джоанна вздернула подбородок.
— Доктор Оуэн меня недолюбливает.
— Он тебя, можно сказать, еще не видел.
— Значит, успел-таки рассмотреть, если всякий раз переходит на другую сторону — стоит мне только появиться на Главной улице.
— Весьма необычная реакция, — сказал я сочувственно, — ты к такому не привыкла.
Джоанна опять нахмурилась.
— Нет, в самом деле, Джерри, зачем люди пишут анонимные письма?
— Я уже сказал тебе, что пишут ненормальные. Они удовлетворяют таким образом некую неодолимую потребность. Представь: ты живешь убогой, пустой жизнью, чувствуешь себя обделенной, и в какой-то момент начинаешь исподтишка наносить удары по тем, кто счастлив и удачлив, — просто чтобы ощутить своего рода упоение властью и собственной значительностью.
Джоанна вздрогнула:
— Как гадко!
— Да уж. И еще одно обстоятельство: в таких уединенных местечках совсем не редкость браки между близкими родственниками. Естественно, что в таких случаях чаще рождаются люди со всякими отклонениями.
— Эти письма наверняка пишет человек необразованный. Потому что будь он образованным…
Джоанна не договорила, а я предпочел промолчать, поскольку никогда не был согласен с теми, кто считает образование панацеей от всякого зла.
Пока мы ехали по Лимстоку, я с любопытством вглядывался в немногочисленных прохожих, встречавшихся нам на Главной улице. Неужели под безмятежно спокойной внешностью одной из этих по-деревенски крепких женщин скрывается столько мстительной злобы, что она не в силах сдерживать ее и раз за разом выплескивает на окружающих?
И все же я еще не принимал сложившуюся ситуацию всерьез.
Два дня спустя, в субботу, мы играли в бридж у Симмингтонов — они всегда приглашали на бридж по субботам, когда их адвокатская контора закрыта.
Играли за двумя столами. В игре участвовали Симмингтон, мы с Джоанной, мисс Гриффитс, мистер Пай, мисс Бартон и некий полковник Эплтон, с которым мы пока еще не были знакомы. Он жил в Комбиэйкре, милях в семи от Лимстока. Ему было лет под шестьдесят. Он вел рисковую игру (в результате его противники обычно выигрывали огромные суммы) и, похоже, был так очарован Джоанной, что весь вечер не сводил с нее глаз.
Я не мог не признать, что моя сестра была, пожалуй, самым привлекательным объектом из появлявшихся в Лимстоке за последние годы.
Когда мы пришли, Эйси Холланд как раз искала в ящиках нарядного секретера запасные карточки для бриджа. Она скользила по комнате с той же величавостью богини, которая так поразила меня при нашей первой встрече, но теперь ее чары не действовали. Досадно, конечно, когда такое несоответствие между фигурой, безупречными чертами лица и всем остальным, но что поделаешь… На этот раз мне бросилось в глаза, что у нее очень крупные зубы, белые, точно мраморные могильные плиты, и что когда она смеется, обнажаются десны. И еще — вот жалость! — она оказалась не в меру болтливой.
— Миссис Симмингтон, это те самые? Какая же я растрепа — забыла, куда убрала их в прошлый раз. Это полностью моя вина! Я как раз держала их в руках, а у Брайана что-то не ладилось с его заводной машинкой, я пошла к нему, а потом… то одно, то другое… я и засунула их куда-то. Да, это не те, теперь вижу. Эти какие-то старые… Сказать Агнессе, чтобы чай подавала к пяти? А детей я поведу на Лонг-Барроу, так что они не будут мешать.
Что ж, славная, добрая девушка. Я встретил взгляд Джоанны. В глазах был смех. Я холодно посмотрел на нее. Джоанна, черт ее побери, всегда читает мои мысли.
Мы уселись играть.
Довольно скоро я изучил манеру каждого из игроков. Миссис Симмингтон играла на редкость хорошо и очень любила бридж. Как многие не блещущие интеллектом женщины, она была совсем не глупа и обладала природной смекалкой. Ее муж также был хорошим игроком, но, пожалуй, уж чересчур осторожным. Мистер Пай, бесспорно блестящий игрок. Он был удивительно тонким психологом. Вечер устроили в нашу честь, поэтому нашими партнерами были миссис Симмингтон и мистер Пай. Симмингтону выпала роль миротворца. Ему приходилось быть дипломатом, чтобы примирять трех остальных игроков. Полковник Эплтон, как я уже говорил, вел рисковую игру. Мисс Бартон играла слабее всех (хуже игрока я в жизни не встречал), но это не мешало ей получать от игры огромное удовольствие. Она непомерно переоценивала свои карты, не помнила счет, совсем не умела считать козыри, а то и вовсе забывала, какая масть козырная. Игру Эме Гриффитс можно описать ее же словами: «Люблю хорошо поиграть, не забивая себе голову всякой чепухой — без этих дурацких условностей. И чтобы никаких потом разборок. В конце концов, это всего лишь игра». В общем, нашему хозяину было нелегко.
Однако все шло вполне чинно, если не считать того, что полковник Эплтон иногда забывал сделать ход, заглядевшись через стол на Джоанну.
Чай был подан в столовой, на большом круглом столе. Когда мы уже заканчивали, в комнату вбежали два очень разгоряченных мальчугана, которые тут же были нам представлены. Миссис Симмингтон и ее муж сияли родительской гордостью.
И вдруг на мою тарелку упала чья-то тень. Обернувшись, я увидел в дверях Меган, как всегда, неряшливо одетую и в стоптанных туфлях.
— Это Меган, — произнесла миссис Симмингтон немного удивленно, точно она забыла о существовании старшей дочери.
Девушка вошла и неловко поздоровалась с нами.
— Милая, я совсем о тебе забыла. Ты, наверное, голодная. Надо же… ведь ты не пошла с мисс Холланд и мальчиками… Да, в детской сегодня не накрывали. Я сейчас пойду приготовлю тебе чаю.
Меган кивнула.
— Да ладно… Я сама что-нибудь возьму.
Она, шаркая ногами, вышла из комнаты.
Миссис Симмингтон виновато засмеялась:
— Бедная Меган, она так неуклюжа. Что делать, такой возраст. В этом возрасте девочки всегда застенчивы и очень неуклюжи. Школу-то закончили, а взрослыми не стали…
Джоанна откинула назад белокурую головку. Я хорошо знал эту воинственную позу.
— Но Меган, кажется, уже двадцать? — сказала она.
— Да-да. Но она совсем еще ребенок. Хорошо, когда они взрослеют не так быстро. — Она опять засмеялась. — Наверное, всем матерям хотелось бы чтобы их дети подольше оставались детьми.
— Не понимаю, что в этом хорошего, — сказала Джоанна. — В том, что у двадцатилетней девушки разум шестилетнего ребенка?
— Ну зачем же все понимать так буквально, мисс Бертон, — сказала миссис Симмингтон.
Я почувствовал к ней неприязнь. За этой анемичной миловидностью, правда, уже привядшей, скрывалась, как мне показалось, обыкновенная хваткая эгоистка. Миссис Симмингтон тем временем продолжала рассуждать:
— Бедная Меган очень трудный ребенок. Я хотела устроить ее на какие-нибудь курсы: дизайна, шитья, а может, даже стенографии и машинописи.
В глазах Джоанны все еще горел воинственный огонек.
Когда все снова сели играть, она спросила:
— Теперь Меган, наверное, будет посещать вечеринки. Не хотите устроить дома для нее вечеринку?
— Вечеринку? — Этот вопрос, видимо, удивил и даже позабавил миссис Симмингтон. — О нет! Здесь это не принято.
— Понимаю. Значит, гостей вы приглашаете на теннисный корт?
— На нашем корте уже не играли много лет. Мы с Ричардом вообще не играем. Возможно, мальчики, когда подрастут… А Меган пусть сама найдет чем заняться. А вообще-то ее все устраивает. Знаете ли, она очень ленива. Так что у нас? Мне сдавать?
Мы возвращались домой по почти пустынной дороге.
— Мне ее жаль, — сказала Джоанна и со всей силы нажала на педаль акселератора, да так что машина подпрыгнула.
— Меган?
— Да. Ведь мать ее не любит.
— Мне кажется, ты преувеличиваешь.
— Нисколько. Многие матери не любят своих детей. Конечно, Меган, с ее характером создает ей неудобства. Меган вообще не вписывается в семейство Симмингтонов. Без нее там вполне обойдутся. Для чувствительной натуры ощущать это очень тяжело. А Меган очень чувствительна.
— Думаю, ты права, — согласился я.
Джоанна вдруг лукаво засмеялась:
— А с гувернанткой тебе не повезло!
— О чем ты? — с холодной небрежностью отозвался я.
— Очень даже понимаешь о чем! Всякий раз, когда ты сверлил ее взглядом, у тебя на лице отражалась досада. Я с тобой согласна. Пустой номер.
— О чем, собственно, речь?
— Но я все равно рада. Это первый признак того, что ты выздоравливаешь. В больнице я очень тревожилась. Ты ни разу не взглянул на свою хорошенькую медсестру. А она была такая кокетливая — просто дар небес для страждущего больного.
— Фу, Джоанна, не будь такой вульгарной.
Не обращая ни малейшего внимания на мою реплику, сестра продолжала:
— Но теперь я спокойна — вижу хлебом тебя не корми, дай поглазеть на красивых женщин. Нет, она, конечно, хорошенькая, но начисто лишена сексапильности. Странно, правда? Впрочем, это дано далеко не каждой. Бывает, какой-то женщине достаточно сказать: «Какая мерзкая погода!» — и каждый оказавшийся поблизости мужчина готов говорить с ней о чем угодно, и даже о погоде! Думается, иной раз Провидение ошибается. Даря женщине красоту, оно наверняка старается вложить в нее и соответствующий темперамент. Но иногда вдруг происходит путаница, и темперамент Афродиты[70] достается какому-нибудь неприметному, маловыразительному созданию. И тогда, о чудо! Мужчины просто сходят с ума, а женщины кипят от злости — только и слышно: «И что они в ней находят? Ни рожи ни кожи!»
— Все сказала?
Ты что, со мной не согласен?
Нет, в ней я действительно разочарован, — усмехнулся я.
— А больше ни одной подходящей кандидатуры на пять километров в округе. Так что придется тебе довольствоваться Эме Гриффитс.
— Боже упаси! — сказал я.
— Она ведь очень недурна.
— Не в моем вкусе — в ней слишком много от амазонки[71].
— Зато очень жизнерадостная, — сказала Джоанна. — Благоразумна до тошноты. Не удивлюсь, если выяснится, что она по утрам обливается холодной водой.
— А сама-то ты что думаешь? — спросил я.
— Я?
— Ну да. Я же тебя знаю — скоро тебе снова захочется развеяться.
— Пошляк. И потом, ты же знаешь… Я люблю Поля. — И Джоанна испустила не слишком убедительный вздох.
— Скорее всего, я буду помнить его дольше тебя. Дней через десять ты скажешь: «Поль? Кто такой Поль? Не знаю я никакого Поля».
— Ты и вправду считаешь меня ветреной? — спросила Джоанна.
— Что касается таких типов, как Поль, я могу только радоваться твоему непостоянству.
— Он никогда тебе не нравился. Но ведь он и в самом деле гений.
— Возможно, хотя я в этом не уверен. Что же касается гениев, по моему мнению, их есть за что недолюбливать. Во всяком случае, в этом местечке есть одно несомненное достоинство: гениев здесь наверняка не водится.
Джоанна задумалась, опустив голову.
— Боюсь, ты прав, — сказала она с сожалением.
— Так что, тебе придется довольствоваться Оуэном Гриффитсом, — отпарировал я. — Это единственный здешний холостяк. Если не считать престарелого полковника Эплтона. Он, кстати, весь вечер смотрел на тебя точно голодный пес.
Джоанна засмеялась:
— Правда? Боже, ты вводишь меня в краску!
— Тебя? В краску? Не смеши.
Джоанна проигнорировала мои инсинуации.
— А вообще это мысль, — вдруг сказала она, подъезжая к гаражу.
— Это ты о чем?
— Да все о том же: почему он переходит на другую сторону — только бы со мной не встретиться. В конце концов, это наводит на определенные мысли.
— Мне-то понятно на какие мысли, — сказал я. — Ты намерена за ним поохотиться. Просто так, из спортивного интереса.
— Не люблю, когда меня игнорируют.
Я осторожно вылез из машины и, поудобнее перехватив свои палки, принялся ее увещевать:
— Вот что, дорогая. Оуэн Гриффитс совсем не то, что твои анемичные гении. Смотри, как бы не оказаться на пороховой бочке. Этот человек может быть опасен.
— Ты думаешь? — спросила Джоанна, явно очень заинтересованная подобной перспективой.
— Оставь беднягу в покое, — строго сказал я.
— А как он смеет переходить на другую сторону, избегать меня?
— Все вы женщины одинаковы. Вас только одно интересует. Вот погоди, дождешься: сестрица Эме заимеет на тебя зуб.
— Она меня и так уже не любит, — задумчиво сказала Джоанна, и в голосе ее явно слышалось удовлетворение.
— Мы приехали сюда ради тишины и покоя, — сурово сказал я. — И я хотел бы этим насладиться в полной мере.
Но тишину и покой нам испытать как раз и не пришлось.