Касабланка слегка разочаровала Хилари: типичный благополучный французский городок без всяких примет загадочного Востока, если не считать толпы на улицах.

Погода по-прежнему была прекрасной, ясной и солнечной, и Хилари нравилось смотреть из окна поезда на пролетающий мимо пейзаж. Они ехали на север. Напротив нее сидел небольшого роста француз, похожий на коммивояжера, в дальнем углу монахиня с неодобрительным выражением лица, перебирая четки, читала молитвы. Дополняли картину две мавританские дамы с большим количеством багажа, весело болтавшие друг с другом. Француз, дав Хилари прикурить от своей зажигалки, вступил с нею в разговор. Демонстрируя местные достопримечательности, он ухитрился сообщить ей уйму всяких сведений о Марокко. Хилари он показался неглупым и интересным собеседником.

— Вам нужно съездить в Рабат, мадам. Не побывать там было бы большой ошибкой.

— Я постараюсь туда съездить, но у меня не очень много времени. Да и денег тоже, — улыбнулась Хилари. — За границу ведь разрешают вывезти ограниченную сумму.

— Нет ничего проще. Нужно договориться с кем-нибудь, у кого можно остановиться.

— Увы, у меня нет знакомых в Марокко.

— В следующий раз, когда соберетесь сюда, черкните мне пару слов, мадам — я вам дам свою визитную карточку, — и я все устрою. Я часто езжу по делам в Англию, так что вам представится возможность отплатить мне добром за добро. Нет ничего проще.

— Это очень любезно с вашей стороны. Надеюсь, мне удастся снова побывать в Марокко.

— Как вам здешняя погода? Не то что в Англии — холод, туман, бр-р-р!

— Да, погода изумительная.

— Я сам недели три назад приехал из Парижа. Там дождь, туман, черт знает что. Приезжаю сюда — кругом солнце, воздух чистый, прохладный. А какая была погода, когда вы уезжали из Англии?

— Очень похожая на ту, что вы описали, — засмеялась Хилари. — Туман.

— Ну да, сейчас там самые туманы. Я однажды просто заблудился в лондонском тумане. А снег? Был у вас снег в этом году?

— Нет, снега не было, — отозвалась Хилари. Ей пришло в голову, что повидавший свет француз старается поддержать «чисто английскую» в его понимании беседу, когда в основном обсуждается погода. Она задала ему несколько вопросов о политической ситуации в Алжире и Марокко, на которые он охотно и со знанием дела ответил.

Из дальнего угла на Хилари неодобрительно глядела монахиня. Марокканские дамы сошли, вместо них появились новые пассажиры. Уже к вечеру они наконец прибыли в Фес.

— Разрешите вам помочь, мадам, — услышала за спиной Хилари, беспомощно взиравшая на вокзальную суматоху. Арабы-носильщики хватали ее вещи, орали, переругивались, наперебой рекомендовали разные гостиницы. Она с благодарностью обернулась к уже знакомому французу.

— Вы едете в «Пале-Джамаи», n'est-ce pas, Madame?[152]

— Да.

— Вы знаете, что это в восьми километрах отсюда?

— В восьми километрах? — огорчилась Хилари. — Так это за городом?

— Это рядом со Старым городом, — объяснил француз. — Я-то останавливаюсь в гостинице здесь, в городе, но отдыхать и развлекаться, конечно, надо ехать в старый город. Видите ли, там раньше жила марокканская аристократия. Там чудесные сады, прямо из которых вы попадаете в нетронутый Старый город. Похоже, никто из гостиницы не приехал встретить поезд. Если позволите, я найду вам такси.

— Вы очень любезны, но…

Не слушая возражений, француз бегло заговорил с носильщиками по-арабски, и вскоре Хилари уже сидела в такси, куда грузили ее багаж, а француз объяснял ей, сколько следует заплатить хапугам-носильщикам. Когда те попытались заспорить, несколько резких, сказанных по-арабски слов заставили их замолчать и ретироваться. Благодетель Хилари достал из кармана визитную карточку и протянул ей.

— Мадам, я к вашим услугам в любое время, только дайте знать. Следующие четыре дня я пробуду здесь, в «Гранд-отеле».

Приподняв шляпу, он удалился. Перед тем как такси покинуло освещенную вокзальную площадь, Хилари успела прочесть на карточке по-французски: «Анри Лорье».

Такси, выехав за город, поползло в гору. Хилари, выглядывая в окно, пыталась запомнить дорогу, но на землю уже спустилась темнота. Разглядеть что-нибудь можно было только, когда они проезжали мимо освещенного здания. Не началось ли уже путешествие в неизведанное? Не был ли мосье Лорье эмиссаром той таинственной организации, которая убедила Томаса Беттертона оставить любимую работу, дом и жену? Хилари забилась в угол и гадала, куда ее везут.

Доставили ее, однако же, со всеми почестями действительно в «Пале-Джамаи». Выйдя из машины, она прошла через арку и, к своему несказанному удовольствию очутилась в восточном интерьере. Там были длинные диваны, кофейные столики и ковры ручной работы. От конторки портье ее повели через анфиладу комнат на террасу, мимо апельсиновых деревьев и душистых цветов, затем по винтовой лестнице наверх, в прелестную комнатку в том же восточном стиле, но со всеми conforts modernes[153], о которых так пекутся путешественники двадцатого века.

Ужин, как сообщил ей носильщик, подавался с половины восьмого. Она распаковала кое-что из вещей, умылась, причесалась, спустилась вниз, через длинную восточную курильню, попала на террасу и поднялась по ступенькам в расположенный сбоку от нее ярко освещенный ресторан.

Кухня была прекрасной и, пока Хилари ела, в ресторане перебывало множество людей. В тот вечер она слишком устала, чтобы пытаться их оценивать и классифицировать, но пару незаурядных личностей не заметить не могла. На пожилого мужчину с желтым лицом и козлиной бородкой она обратила внимание из-за подобострастия, с которым относилась к нему ресторанная обслуга. Стоило ему поднять голову, как тарелки тут же убирались, а на их место ставились другие. Приподнятая бровь — и к столику уже мчался официант. Кем мог быть этот человек? Большинство посетителей явно составляли туристы. За большим столом в центре зала сидел какой-то немец; средних лет мужчина и рядом с ним светловолосая, очень красивая девушка, видимо, были датчанами или шведами. Она выделила английское семейство с двумя детьми, несколько групп американских туристов и по меньшей мере три французских семьи.

После ужина Хилари выпила кофе на террасе. Было прохладно, но не слишком, и она упивалась запахом цветов. Легла она рано.

Утром следующего дня, сидя на той же террасе под красно-белым зонтиком, Хилари вдруг ощутила всю нереальность происходящего. Сидеть здесь, выдавая себя за покойницу, и ждать чего-то мелодраматического и из ряда вон выходящего! В конце концов, разве не могла несчастная Олив Беттертон отправиться за границу просто так, чтобы отвлечься от грустных мыслей и чувств? Скорее всего, она знала о местонахождении мужа не больше, чем все остальные.

Да и слова, которые бедная женщина произнесла перед смертью, вполне могли иметь безобидное объяснение. Ну да, хотела предостеречь Томаса Беттертона насчет какого-то Бориса. Она была не в себе, заговаривалась, прочла детский стишок и сказала, что сначала не верила. Во что? Наверное, в похищение Томаса Беттертона.

Только и всего, никакого мрачного подтекста, никаких зацепок. Хилари устремила взгляд вниз, туда, где раскинулся прекрасный сад. Все там было красиво и безмятежно. Взад-вперед по террасе носились дети, мамы-француженки окликали и журили их. Появилась белокурая шведка, села за столик, зевнула, достала бледно-розовую помаду и провела ею по уже накрашенным губам, нахмурилась, рассматривая свое отражение в зеркальце.

Вскоре к ней присоединился ее спутник — то ли муж, то ли отец. Она встретила его без улыбки и, наклонившись вперед, начала ему за что-то выговаривать. Тот возражал и просил прощения.

Пожилой мужчина с козлиной бородкой поднялся на террасу из сада. Он сел за столик у дальней стены, к нему тут же подлетел официант, принял заказ, согнулся в поклоне и ринулся выполнять желание клиента. Белокурая девушка возбужденно схватила своего спутника за руку и взглянула в сторону козлобородого.

Хилари заказала мартини и тихонько спросила принесшего бокал официанта:

— Кто этот пожилой мужчина у стены?

— О! — театрально склонился к ней официант. — Это мосье Аристид. Он сказочно — право слово, сказочно — богат.

Он испустил вздох восхищения перед огромным состоянием мосье Аристида, а Хилари перевела взгляд на высохшую, согбенную фигуру за дальним столиком. Морщинистая, заживо мумифицированная человеческая особь — но оттого, что она богата, официанты сбиваются с ног и говорят о ней с благоговением. Старый мосье Аристид пошевелился, и их взоры встретились. Мгновение он смотрел на нее, потом отвел глаза.

«Не так уж он незначителен», — подумала про себя Хилари. Даже на расстоянии в его взгляде светились ум и живость.

Блондинка со своим кавалером встали из-за стола и направились в ресторан. Официант, почувствовав себя гидом и ментором[154] Хилари, задержался у ее столика, убирая бокалы, и снабдил ее новой информацией.

— Ce Monsieur-là[155], он крупный воротила из Швеции. Очень богатый, очень влиятельный. А его дама — киноактриса, говорят, вторая Гарбо[156]. Очень элегантная, очень красивая — но какие сцены она ему закатывает! Ей ничем не угодишь. Она, что называется, сыта по горло Фесом, где нет ювелирных магазинов и нет других изысканных женщин, которые завидовали бы ее туалетам. Она требует, чтобы он завтра же отвез ее в более веселое место. Да, не всегда богатый человек может наслаждаться тишиной и покоем.

Не успел он произнести эту глубокомысленную сентенцию, как уловил почти неприметное движение указательного пальца мосье Аристида и пулей кинулся на другой конец террасы.

Большинство постояльцев отправились на обед, но Хилари поздно завтракала и есть ей не хотелось. Она заказала себе еще мартини. Из бара вышел привлекательный молодой француз, украдкой бросил на нее взгляд, в котором ясно читалось «Интересно, может с ней что-нибудь получиться?», и прошелся вдоль террасы, то ли напевая, то ли мурлыча французский мотивчик:

Эти незатейливые слова внезапно сложились в мозгу Хилари в четкую картину. Le long des lauriers roses. Laurier? Но ведь это же фамилия того француза с поезда! Совпадение — или туз есть какая-то связь? Она порылась в сумочке и нашла его визитную карточку. Henri Laurier, 3 rue des Croissants, Casablanca[158]. Хилари перевернула карточку и на обратной стороне обнаружились еле видные карандашные пометки, как если бы кто-то стер написанное. Она смогла разобрать «Оù sont»[159], дальше шло неразборчивое слово, а в конце — «D'Antan»[160]. На секунду ей почудилось зашифрованное послание, но потом она махнула рукой и сунула карточку обратно. Наверное, он просто записал когда-то строчку из стихотворения, а потом стер.

На нее упала чья-то тень, и Хилари вздрогнула от неожиданности. Солнце заслонял мосье Аристид, который смотрел не в ее сторону, а на гряду далеких холмов. Вздохнув, он резко повернулся, собираясь идти в ресторан, и задел рукавом бокал на ее столике. Бокал упал на пол и разлетелся вдребезги. Мосье Аристид обернулся с извиняющейся улыбкой:

— Ah. Mille pardons, Madame[161].

Хилари по-французски заверила его, что все в порядке. Мосье Аристид поманил пальцем официанта. Тот, как и следовало ожидать, примчался на рысях. Старик велел принести даме свежий мартини и, еще раз извинившись, поплелся в ресторан.

Молодой француз, по-прежнему мурлыча, взбежал по ступенькам и приметно помедлил, проходя мимо Хилари, но, поскольку она не отреагировала, философски пожал плечами и отправился на обед.

На террасе скликали своих детей французы:

— Mais viens done, Bobo. Qu'est-ce que tu fais? Depeche-toi![162]

— Laisse ta balle, cherie, on va dejeuner[163].

Они поднялись в ресторан, являя собой воплощение семейного счастья, и Хилари вдруг пронзило чувство одиночества и страха.

Официант принес ей мартини, и она спросила, один ли путешествует мосье Аристид. Сама мысль о таком потрясении основ повергла ее собеседника в ужас.

— Что вы, мадам, разве такой человек, как мосье Аристид, может путешествовать один? При нем его камердинер, два секретаря и еще шофер.

Тем не менее, добравшись наконец до ресторана, Хилари отметила, что старик, как и накануне, расположился за столиком один. Неподалеку сидело двое молодых людей, видимо, те самые секретари, поскольку один из них был постоянно начеку и то и дело поглядывал в сторону стола, за которым сморщенный, похожий на обезьяну мосье Аристид, не обращая на них внимания, поглощал свой обед. Похоже, секретарей он за людей не считал.

Вторая половина дня прошла словно во сне. Хилари гуляла в садах, спускаясь с террасы на террасу. Тишь и красота изумляли. Где-то плескала вода, лучились золотистые апельсины, воздух был напоен множеством пряных ароматов. Но больше всего Хилари нравилась восточная атмосфера затворничества. «Запертый сад — сестра моя, невеста…»[164] Таким и должен быть сад — золотисто-зеленым, укрытым от мира.

«Если бы я могла остаться здесь, — подумала Хилари. — Если бы я только могла остаться здесь навсегда…»

Ее привлекал даже не сам сад «Пале-Джамаи», а состояние души, которое он выражал. Ну почему она не обнаружила его, когда искала покой? Почему душевное спокойствие снизошло на нее, когда она ввязалась в опасную авантюру?

А может, никакой опасности и нет? Может быть, она побудет здесь немного и ничего не случится… и тогда….

А что — тогда?

Подул прохладный ветерок, и Хилари поежилась. Можно забрести в сад безмятежности, но от себя не убежишь. Она принесла с собой треволнения мира, жестокость жизни, сожаления и разочарования.

День клонился к закату, и солнце палило уже не так сильно. Хилари поднялась в гостиницу.

В полутьме Восточного салона присутствовало нечто говорливое и жизнерадостное, и, когда глаза Хилари привыкли к темноте, оно материализовалось в миссис Келвин Бейкер, безупречно одетую, со свежеподсиненными волосами.

— Я только что прилетела на самолете, — объяснила она. — Не выношу поездов — столько времени теряешь! И пассажиры встречаются такие неопрятные! Здесь нет ни малейшего понятия о гигиене! Видели бы вы, милочка, мясо на этих суках[165]— оно просто облеплено мухами. По-моему, они считают, что это нормально, когда всюду садятся мухи.

— Но с этим ведь действительно ничего не поделаешь, — заикнулась было Хилари, однако не тут-то было. Миссис Келвин Бейкер никому не собиралась спускать столь еретические заявления.

— Я большая поклонница Движения за чистую пищу.

У нас все заворачивают в целлофан, а даже у вас в Лондоне и хлеб и печенье лежат на прилавках просто так, ни во что не упакованные. Ну как, вы здесь уже все облазили? В Старом городе были?

— Увы, нет, — улыбнулась Хилари. — Я просто сидела на солнышке.

— Ах да — вы после болезни. Я забыла. — В глазах миссис Келвин Бейкер болезнь была единственным извинением для человека, не потрудившегося осмотреть достопримечательности. — Надо же, какую глупость я сморозила! Конечно, после сотрясения вам нужно лежать, и желательно в полумраке. И все-таки время от времени мы с вами можем совершать прогулки. Я люблю, чтобы у меня день был заполнен и время расписано по минутам.

Хилари это показалось ужасным, но она не преминула сделать комплимент энергичности миссис Келвин Бейкер.

— Да, скажу, не хвастаясь, для своего возраста я в отличной форме. Я почти не чувствую усталости. Помните мисс Хетерингтон? Англичанку с длинным лицом? Она приезжает сегодня вечером. Ей поезд больше по душе, чем самолет. Что здесь за постояльцы? Французы в основном? И еще, наверное, молодожены. Пойду выясню насчет своего номера. Тот, что предложили, мне не понравился, и мне обещали другой.

Несомая вихрем собственной энергии, миссис Келвин Бейкер удалилась.

Первое, что увидела Хилари, войдя вечером в ресторан, была мисс Хетерингтон, сидевшая за столиком у стены. Рядом с тарелкой лежала книга в бумажной обложке.

После ужина три дамы вместе выпили кофе, и мисс Хетерингтон с наслаждением завела речь о личной жизни шведского магната и белокурой кинозвезды.

— Они, насколько я понимаю, не женаты, — выдохнула она, скрывая удовольствие под маской праведного осуждения. — За границей такое встречаешь сплошь и рядом. Те французы у окна, кажется, милые люди. Дети, по-моему, очень любят папу. Правда, эти французы слишком поздно укладывают детей спать. Они иногда досиживают до десяти вечера, да еще и успевают перепробовать все меню. Дети должны пить на ночь молоко с печеньем.

— Судя по их виду, детям все это не во вред, — рассмеялась Хилари.

— Это скажется позже, — мрачно предсказала мисс Хетерингтон, неодобрительно покачивая головой. — Родители даже наливают им вина!

Ясно было, что ниже пасть невозможно.

Миссис Келвин Бейкер начала строить планы на следующий день.

— Пожалуй, в Старый город я не пойду, — решила она. — Я там все в прошлый раз осмотрела. Очень интересно, настоящий лабиринт… ну, вы меня понимаете. Все такое затейливое и старинное. Не будь со мной гида, я бы вряд ли нашла дорогу обратно в гостиницу. Там просто теряешь ориентацию. Но гид у меня был очень милый и рассказал кучу интересного. У него в Штатах брат — в Чикаго, кажется. Когда с городом было покончено, он повел меня то ли в харчевню, то ли в чайный домик на склоне горы, с прекрасным видом на Старый город. Пришлось, правда, выпить этого ужасного мятного чаю. Такая гадость! И тебя все время уговаривают что-нибудь купить, иногда очень милые вещицы, а иногда просто рухлядь. Приходится держаться твердо.

— Вы правы, — согласилась мисс Хетерингтон и добавила с тоской: — Вообще, с этими ужасными ограничениями на вывоз валюты невозможно даже купить сувениры.