В небольшой элегантной гостиной отеля «Сен-Луи» сидели три дамы, занятые каждая своим делом. Миссис Келвин Бейкер, маленькая и пухлая, с изрядно подсиненными волосами, писала письма, вкладывая в эту деятельность ту же энергию, что и в любую другую. С первого взгляда на миссис Келвин Бейкер было ясно, что это не кто-нибудь, а путешествующая американка, состоятельная и одолеваемая неутолимой жаждой точной информации обо всем сущем на земле.
В неудобном ампирном кресле мисс Хетерингтон, которую опять-таки нельзя было счесть никем иным, как только путешествующей англичанкой, вязала один из тех унылых, с виду бесформенных предметов одежды, которые, похоже, всегда и всюду вяжут пожилые английские леди. Высокая и худая, с жилистой шеей и небрежно уложенными волосами, мисс Хетерингтон была живым укором погрязшему в пороках окружающему миру.
Мадемуазель Жанна Марико сидела в изящной позе на стуле с высокой спинкой и, зевая, глазела в окно. Мадемуазель Марико была ненатуральной блондинкой с заурядным, но ярко накрашенным лицом. Шикарно одетая. Она не проявляла к прочим посетительницам ни малейшего интереса. С ними все было ясно, а она обдумывала грядущие перемены в своей интимной жизни и не могла отвлекаться на каких-то там представителей дикого племени туристов!
Мисс Хетерингтон и миссис Келвин Бейкер, проведя две-три ночи под гостеприимным кровом «Сен-Луи», успели познакомиться. Миссис Келвин Бейкер, с типично американским дружелюбием, заговаривала с кем ни попадя. Мисс же Хетерингтон, при том, что нуждалась в собеседниках ничуть не меньше, обращалась только к англичанам и американцам, достигшим, по ее мнению, определенного положения в обществе. Из французов рассчитывать на снисхождение мог только безупречный семьянин, которого легко было распознать по сидевшим рядом детям.
Какой-то француз, с виду — преуспевающий бизнесмен, заглянул в гостиную, но, сраженный обстановкой женской солидарности, ретировался, с сожалением бросив долгий взгляд на мадемуазель Марико.
Мисс Хетерингтон начала тихонько считать петли.
— Двадцать восемь, двадцать девять… так, а как же я… Ага, понятно.
Теперь в комнату заглянула высокая рыжеволосая женщина, которая, поколебавшись секунду, направилась дальше, в сторону столовой.
Миссис Келвин Бейкер и мисс Хетерингтон тут же сделали стойку. Миссис Бейкер отвернулась от письменного стола и театральным шепотом произнесла:
— Вы заметили эту женщину с рыжими волосами, она только что сюда заглядывала, мисс Хетерингтон? Говорят, она одна и осталась в живых, когда на прошлой неделе разбился самолет.
— Она приехала сегодня днем. — От возбуждения мисс Хетерингтон спустила лишнюю петлю. — В карете «скорой помощи».
— Прямо из больницы, сказал управляющий. Стоило ли ей так рано выписываться? У нее ведь было сотрясение мозга.
— И лицо заклеено пластырем — наверно, порезалась стеклом. Ей еще повезло, что нет ожогов. Говорят, при этих авиакатастрофах бывают жуткие ожоги.
— Об этом даже думать невыносимо. Бедняжка… Интересно, а муж ее был с нею и погиб?
— Не думаю, — покачала изжелта-седой головой мисс Хетерингтон. — В газете писали, что она была одна.
— Да, верно. Там даже стояла ее фамилия. Миссис Беверли… нет, вспомнила, миссис Беттертон.
— Беттертон, — задумчиво произнесла мисс Хетерингтон. — Что-то мне это напоминает… Беттертон… По-моему, я встречала это имя в газетах…
«Tant pis pour Pierre, — сказала про себя мадемуазель Марико, — И est vraiment insupportable! Mais le petit Jules, lui il est bien gentil. Et son pere est tres bien place dans les affaires. Enfin, je me decide!»[144]
И мадемуазель Марико широким грациозным шагом навсегда удалилась как из маленькой гостиной, так и из нашего повествования.
Миссис Томас Беттертон выписалась из больницы через пять дней после катастрофы. Карета «скорой помощи» довезла ее до гостиницы «Сен-Луи».
Миссис Беттертон, бледную и болезненную, с забинтованным и заклеенным пластырем лицом, тут же проводил в отведенный ей номер рвавшийся услужить управляющий.
— Много же вам пришлось пережить, мадам! — заметил он, предварительно учтиво осведомившись, устраивает ли миссис Беттертон ее номер, и непонятно зачем включив абсолютно ненужный свет. — Но как же вам повезло!
Это просто чудо! Насколько я слышал, спаслись всего трое, и один до сих пор в тяжелом состоянии.
Хилари устало опустилась в кресло.
— Да, — пробормотала она. — Мне до сих пор не верится. Даже трудно что-нибудь припомнить. Весь тот день как в тумане.
— Еще бы, — сочувственно закивал управляющий. — Это все от сотрясения. С моей сестрой раз случилось нечто подобное. Она во время войны жила в Лондоне и попала под бомбежку. Ну, ее оглушило, а потом она встала, прошла пешком пол-Лондона, села в поезд на станции Юстон, и, figurez-vous[145], пришла в себя только в Ливерпуле, ничего не помня ни о бомбе, ни о поезде, ни о том, как она туда доехала! Последнее, что запечатлелось у нее в памяти, — это как она у себя дома, в Лондоне, вешает юбку в шкаф. Удивительные вещи иногда происходят с людьми!
После того как Хилари выразила полное с этим согласие, управляющий откланялся. Хилари встала с кресла и подошла к зеркалу. Она настолько вжилась в свой новый образ, что явственно ощущала характерную слабость человека, только что оправившегося от тяжелой болезни.
Портье, к которому она сразу же обратилась, сообщил, что никакой корреспонденции на ее имя не поступало. Первые шаги в новой роли ей предстояло делать наугад. У Олив Беттертон, возможно, был телефон, по которому надо было позвонить, или адрес связного в Касабланке, но обо всем этом можно было лишь догадываться. Для нее отправной точкой служили только паспорт миссис Беттертон, ее аккредитив и ворох документов из туристического агентства Кука. По ним выходило, что она должна провести два дня в Касабланке, шесть дней в Фесе[146] и пять — в Марракеше[147]. Конечно, гостиничная броня устарела, и этим нужно было заняться. С паспортом, аккредитивом и сопутствующим идентификационным письмом специалисты уже поработали. В паспорте теперь красовалась фотография Хилари, а подпись на аккредитиве, гласившая «Олив Беттертон», была поставлена ее рукой. Документы были в порядке, ей оставалось как можно достовернее играть свою роль и ждать. Козырной ее картой была авария, повлекшая за собой потерю памяти и некоторую неадекватность в поведении.
Катастрофа была настоящей, и Олив Беттертон действительно находилась на борту самолета. Сотрясением в случае чего можно объяснить, почему она не выполнила данных ей инструкций. Сбитая с толку, слабая, не вполне отдающая себе отчет в происходящем, Олив Беттертон будет ждать указаний.
Самым естественным в данной ситуации было бы прилечь отдохнуть, что она и сделала. Часа два она старалась освежить в памяти все, чему ее учили, потом причесалась, подкрасила губы и отправилась на ужин в гостиничный ресторан.
Там за ней наблюдали с некоторым интересом. Правда, деловые люди не обратили на нее никакого внимания, но со столиков, занятых туристами, до нее доносился шепоток:
— Вон та женщина, милочка… вон та, рыжая… попала в авиакатастрофу. Ее сюда привезли на «скорой», я сама видела. Вид у нее совершенно больной. Надо же человека выписать в таком состоянии! Ужасное потрясение, зато как ей повезло, что она осталась жива!
После обеда Хилари немного посидела в гостиной, гадая, не попытается ли кто-нибудь вступить с ней в контакт. В комнате, кроме нее, было еще две-три женщины и одна из них, пожилая, пухленькая, небольшого роста, с подсиненными седыми волосами, не заставила себя долге ждать. Подсев к Хилари, она защебетала с приятной американской жизнерадостностью:
— Надеюсь, вы не обидитесь, но я просто не в состоянии молчать. Это ведь вы так чудесно спаслись после авиакатастрофы?
— Да, я, — отложила свой журнал Хилари.
— Какой ужас! Я имею в виду катастрофу. Говорят, спаслись всего трое. Это правда?
— Только двое. Одна пассажирка умерла в больнице.
— Боже мой! Что вы говорите! Не сочтите за нескромность, мисс… миссис…
— Беттертон.
— Очень приятно. Так вот, не сочтите за нескромность, где вы сидели в самолете? Впереди или в хвосте?
К этому Хилари была готова и не замедлила с ответом:
— В хвосте.
— Да, говорят, это самое безопасное место. Я всегда прошу, чтобы меня посадили около задней двери. Слышали, мисс Хетерингтон? — обратилась она к другой пожилой леди, явно британке, с унылым лошадиным лицом. — Что я вам говорила? Когда входите в самолет, не вздумайте дать стюардессе отвести вас вперед.
— Кто-то ведь должен сидеть впереди, — робко возразила Хилари.
— Кто угодно, только не я, — отрезала ее новая знакомая. — Ах да, моя фамилия Бейкер. Миссис Келвин Бейкер.
Хилари отозвалась приличествующими к случаю словами, и миссис Бейкер тут же взяла нить беседы в свои руки.
— Я только что приехала сюда из Могадора, а мисс Хетерингтон — из Танжера[148]. Мы здесь и познакомились. Вы собираетесь в Марракеш, миссис Беттертон?
— Собиралась, — вздохнула Хилари, — но эта катастрофа спутала все мои планы.
— Да, разумеется. Вам непременно надо побывать в Марракеше, правда, мисс Хетерингтон?
— Там все чудовищно дорого, — отозвалась мисс Хетерингтон, — а компания так и норовит сэкономить на наших суточных.
— Там замечательная гостиница, «Мамуния», — не сдавалась миссис Бейкер.
— Баснословно дорого, — продолжала гнуть свое мисс Хетерингон. — Я на это не рассчитывала. Конечно, вам, миссис Бейкер, с вашими долларами… Но мне говорили, что там есть одна маленькая гостиница, очень чистенькая, с недурной кухней.
— Куда вы еще собираетесь съездить, миссис Беттертон? — поинтересовалась миссис Келвин Бейкер.
— Я бы хотела посмотреть Фес, — сказала Хилари, — хотя, конечно, экскурсию придется заказывать заново.
— Да, в Фесе и в Рабате[149] обязательно надо побывать.
— А вы там были?
— Нет еще. Я как раз собираюсь туда, и мисс Хетерингон тоже.
— Говорят, Старый город ничуть не изменился со средних веков, — поделилась своими знаниями мисс Хетерингтон.
После нескольких минут столь же маловразумительной беседы Хилари, пожаловавшись на усталость, поднялась к себе в номер.
Вечер прошел практически впустую. Обе ее собеседницы были типичными туристками и вряд ли могли оказаться кем-то еще. Она решила, что, если завтра с ней никто не попытается связаться, надо будет пойти в агентство Кука и поговорить насчет поездок в Фес и Марракеш.
Наутро, выяснив, что ни корреспонденции, ни телефонных звонков ей не было, Хилари отправилась в турагентство. У стойки образовалась небольшая очередь, и когда она наконец добралась до клерка и начала объяснять, в чем дело, произошла легкая заминка. Служащий постарше оттер молодого сотрудника и с лучезарной улыбкой уставился сквозь очки на Хилари.
— Мадам Беттертон, если не ошибаюсь? Все в порядке, все уже заказано.
— Да, но боюсь, что я просрочила время, — растерялась Хилари, — Я ведь попала в больницу и…
— Mais oui[150], я все это знаю. Разрешите поздравить вас с чудесным спасением, мадам. После того, как нам позвонили, мы все оформили заново.
Сердце Хилари забилось быстрее. Насколько ей было известно, в турагентство никто не звонил, и тем не менее кто-то держал под контролем предполагаемые поездки Олив Беттертон. Вслух она произнесла:
— Я не была уверена, позвонили они или нет.
— Все в полном порядке, мадам. Позвольте, я вам объясню.
На прилавке появились железнодорожные билеты, гостиничные счета, и в несколько минут все формальности были завершены. Хилари могла выехать в Фес на следующий же день.
Миссис Келвин Бейкер не пришла ни на обед, ни на ужин, зато там была мисс Хетерингтон. Она ответила на кивок проходившей мимо ее столика Хилари, но не сделала ни малейшей попытки вступить в разговор. На другой день, приобретя кое-что из одежды и белья, Хилари села в фесский поезд.
Как раз в день отъезда Хилари к миссис Келвин Бейкер, которая в своей обычной манере влетела в гостиницу, кинулась мисс Хетерингтон. Ее длинный тонкий нос дрожал от возбуждения.
— Я вспомнила! Вспомнила, откуда я знаю эту фамилию — Беттертон. Так звали пропавшего ученого. Об этом писали в газетах месяца два назад!
— Теперь и я припоминаю. Да-да… Британский ученый, который был на конференции в Париже.
— Вот-вот. Как вы думаете, может, это его жена? Я посмотрела в книге — она живет в Харуэлле, а там ведь атомная станция. Не нравятся мне все эти атомные дела… атомные бомбы… А уж кобальтовые…[151] Подумать только, такой красивый оттенок синего, я в детстве так любила им рисовать… И самое страшное, что никто не выживет… Не надо было проводить эти испытания. Я слышала от одной знакомой, что ее кузен, очень умный человек, сказал, будто весь мир может оказаться пораженным радиацией.
— Боже мой, — только и смогла выдавить из себя миссис Келвин Бейкер.