«Дом у карьера» являл собой добротный образчик средневикторианской архитектуры. Пуаро легко мог представить себе его внутреннее убранство: массивный буфет, прямоугольный стол посередине — все из красного дерева, бильярдная, кухня с прилегающей посудомойней, каменная плитка вместо кафеля и огромная плита, которая когда-то растапливалась углем, а теперь наверняка работает от электричества или газа…

Отметив, что почти все окна верхнего этажа до сих пор задернуты занавесками, Пуаро позвонил в колокольчик у парадной двери. Ему открыла худая седоволосая женщина и сообщила, что полковник и миссис Вестон — в Лондоне, откуда вернутся не раньше следующей недели.

Осведомившись о саде в Кверри Вуд, он услышал в ответ, что сад открыт для посещения в любое время, вход бесплатный, начало осмотра — в пяти минутах ходьбы от дома, там увидите табличку на железной калитке.

Добравшись до указанного места, Пуаро вошел в калитку и начал спускаться по вьющейся между кустов и деревьев тропинке. Неожиданно он застыл на месте и погрузился в раздумье. Его взгляд невидяще скользил по раскинувшемуся у его ног пейзажу, а мысли беспрестанно крутились вокруг нескольких фраз и фактов, неожиданно выплывших из глубин сознания и заставивших его серые клеточки напряженно работать. Подложное завещание… подложное завещание и девушка. Девушка, которая исчезла, и в чью пользу было подделано завещание. Художник, нанятый для того, чтобы превратить заброшенную каменоломню в сад. Низинный сад. Пуаро наконец огляделся и одобрительно кивнул: это действительно был сад. Кверри гарден[212] — уродливое название, слишком уж ассоциирующееся с карьерными разработками. В нем звучал грохот дробящих породу взрывов и рев тяжело груженных самосвалов, увозящих груды камня на строительство дорог. «Низинный сад» звучало куда как романтичней, навевая множество приятных воспоминаний. Миссис Ллуэллин-Смайд ездила в Ирландию на экскурсию по тамошним садам, организованную Национальным трестом… Лет пять тому назад Пуаро тоже побывал в Ирландии, расследуя дело о краже старинного фамильного серебра. В той давней истории обнаружились некоторые чрезвычайно интересные моменты. После того как его миссия увенчалась блистательным («как обычно» — не преминул добавить про себя Пуаро) успехом, он посвятил несколько дней поездке по стране и осмотру ее достопримечательностей.

Он никак не мог вспомнить, какой именно сад ему довелось увидеть. Кажется, это было неподалеку от Корка[213]. Килларни[214]? Нет, не Килларни. Где-то рядом с Бэнтри Бэй.

А запомнился он ему оттого, что у него не было ничего общего с садами, которые сам Пуаро привык считать образцом совершенства, — садами средневековых французских замков, строго выверенной красотой Версаля[215]…

Он прекрасно помнил ту поездку, тем более что началась она с отвратительнейшей прогулки по озеру. Лодка была на редкость неустойчивой, и Пуаро ни за что бы в нее не забрался, если бы два дюжих сноровистых гребца не подхватили его под руки, перенесли по воздуху и бережно опустили на сиденье. Они стали грести в сторону небольшого, ничем не примечательного с виду островка, и Пуаро тут же пожалел, что согласился на эту поездку. У него промокли и закоченели ноги, под полы плаща задувал ледяной ветер, и, кроме того, он решительно отказывался верить, что на крохотном скалистом островке, поросшем редкими чахлыми деревцами, окажется строго выверенная красота и величественная симметрия. Он был уверен, что определенно дал маху, ввязавшись в эту «авантюру».

Он вспомнил, как они высадились на маленький причал. Гребцы с той же привычной сноровкой выгрузили Пуаро из лодки. Остальные члены группы, смеясь и болтая, сразу ушли вперед, и Пуаро, который провозился на причале, поправляя плащ и потуже завязывая шнурки, пришлось спешно их догонять, карабкаясь в гору по довольно унылой тропинке, зажатой между кустами и деревьями. Пуаро как раз уже начал проклинать всех и вся, когда кусты вдруг расступились, и он очутился на открытой площадке, с которой лесенка вела вниз. То, что он увидел там, внизу, сразу же поразило его своей нереальностью. Казалось, духи стихий из древних ирландских баллад покинули свои уютные жилища-холмы, чтобы создать здесь необыкновенно красивый сказочный парк. Создать не тяжким трудом, а одним взмахом своего волшебного посоха. От этого парка невозможно было оторвать взгляд. От всех этих цветов и кустарников, от струй фонтана, от дорожки вокруг него — от всего этого колдовского, прекрасного и совершенно неожиданного мира… Невозможно было представить, что на месте этого сада прежде находилась каменоломня — настолько все здесь было исполнено гармонии. Посреди самой высокой части острова пролегала глубокая лощина с ровными склонами, за ней мерцала серебристая гладь залива, а еще дальше синели подернутые дымкой вершины холмов…

Пуаро вдруг очень захотелось, чтобы именно тот ирландский сад настолько запал в душу миссис Ллуэллин-Смайд, что ей захотелось создать точно такой же, и она, не скупясь на расходы, купила старый забытый карьер в этом спокойном и безыскусном, поистине старозаветном уголке сельской Англии. А потом принялась подыскивать подходящего, пусть и дорогостоящего раба, который сумел бы выполнить ее повеление. И нашла — замечательного молодого человека по имени Майкл Гарфилд. Привезла его сюда, щедро оплатила работу, а со временем даже построила ему дом… И Майкл Гарфилд, подумал Пуаро, восхищенно осматриваясь вокруг, полностью оправдал ее надежды.

Пуаро подошел к скамейке, предусмотрительно установленной в месте, откуда сад был виден лучше всего, и попытался представить, как все это будет смотреться весной. Вдалеке тянулись ввысь молодые деревца бука и белели, тронутые черным узором, тонкие стволы березок. Всюду кусты терновника, белой дикой розы, конусы можжевельника… Впрочем, Майкл Гарфилд позаботился и об осеннем убранстве сада, нарядив его в золото и багрянец кленов и высадив пару клиантусов. Извилистая тропинка вела в цветущие заросли то ли утесника, то ли метельника — Пуаро никогда не был силен в ботанике. Из всего невероятного разнообразия флоры он благоволил только тюльпанам и розам. Их он распознавал сразу.

Создавалась полная иллюзия, что все это выросло само по себе и без малейшего вмешательства человека. И, однако, это было совсем не так. Каждому растению отвели строго определенное место, просчитанное до дюйма[216], — и Этой крохотной былинке, и вон тому кусту, который так яростно взметает вверх свои золотисто-багряные ветви. О да! Каждому кустику, каждому цветку заранее предназначался именно тот кусочек пространства, куда их поместили. И что самое удивительное, растения… подчинились.

Интересно только, кому: миссис Ллуэллин-Смайд или Майклу Гарфилду? Пуаро был уверен, что это далеко не одно и то же. Миссис Ллуэллин-Смайд, спору нет, была умудренным человеком. Она занималась садоводством всю свою жизнь, кажется была членом Королевского общества садоводов[217], ходила на выставки, тщательно изучала каталоги и посещала сады. Она даже специально для этого ездила за границу — посмотреть на ботанические сады, парки и оранжереи. Она знала, чего хочет, и, безусловно, умела объяснить это другим. Но разве этого достаточно? Пуаро так не думал. Одно дело — отдавать распоряжения и следить за их выполнением, и совсем другое — чувствовать каким-то шестым чувством, во что превратятся ее замыслы после их воплощения. Пуаро был уверен, что ни в первый год, ни во второй, ни даже через семь лет совместной работы с Гарфилдом владелица сада не представляла, каким будет конечный результат. Это знал только Майкл Гарфилд, и, главное, он точно знал, как это сделать — как превратить бесплодные камни и унылую пустыню в настоящий рай на земле. Он задумал этот парк и воплотил свой замысел в жизнь. Вероятно, для одержимого творчеством художника не может быть большей радости. Но далеко не каждому художнику удается найти заказчика с такими финансовыми возможностями. Значит, вот какой представлял себе Майкл Гарфилд сказочную страну, упрятанную в недрах самого обыкновенного холма. И теперь с каждым годом эта страна будет становиться все краше. Одетая в драгоценные кустарники, которые стоят очень больших денег, украшенная редкостными растениями, каких нигде не сыщешь, кроме как у истинных знатоков… Впрочем, здесь не забыли и скромных обитателей полян и лужаек, которые, хоть ничего и не стоят, незаменимы в качестве оправы для драгоценных реликвий. Весной вон на той насыпи, что слева, распустятся первоцветы[218] — Пуаро вгляделся в их неприметные, сложенные вместе листочки.

«В Англии, — подумал он, — вам непременно покажут клумбы, затем поведут к розам и ирисам[219]… Но чтобы продемонстрировать истинно английский дух, а именно — любовь к ландшафтам, потащат осматривать свои владения… Естественно, если погода солнечная. Тогда, конечно, кроны буков выглядят живописно, равно как и буйно разросшиеся у их корней колокольчики. Да, картина, бесспорно, прелестная, но слишком уж банальная. Я предпочитаю… — он осекся, пытаясь вспомнить, что же на самом деле ему когда-то нравилось. Ну да, разумеется: путешествовать по Девону[220]! Едешь себе узкой петляющей дорогой, а по обе стороны на высоких насыпях густым ковром во всей красе расстилаются первоцветы. Такие бледные и утонченно-хрупкие, изысканно-бледного желтого цвета… А над ними этот медвяный, едва уловимый, ускользающий запах, какой бывает только у первоцветов и, пожалуй, как никакие другие напоминает душе о начале весны… М-да, значит, здесь тоже будут цвести не только диковинные кусты… Придет весна — и проснется маленький дикий цикламен[221], а осенью распустится в свой черед и осенний крокус[222]… Да, чудесное место, ничего не скажешь».

Он попытался представить себе людей, живущих теперь в «Доме у карьера». Он знал только имена престарелого полковника в отставке и его жены и тут же пожалел, что не расспросил о них у Спенса подробней. Но что-то подсказывало ему, что нынешние владельцы не питают к саду той любви, что испытывала к нему покойная миссис Ллуэллин-Смайд. Пуаро встал со скамьи и прошелся. Дорожка была заботливо выровнена и утрамбована — вероятно, чтобы пожилая дама могла без особых усилий пройти куда ей вздумается; крутых спусков почти не было, через короткие промежутки стояли простые деревенские скамьи, которые на поверку оказывались не такими уж и простыми. Стоило откинуться на спинку и вытянуть перед собой ноги, как вас тут же охватывало чувство удивительного покоя и безмятежности. «М-да, хотел бы я взглянуть на этого Майкла Гарфилда, — думал Пуаро. — Поработал он здесь на славу. И дело свое знает, и помощников сумел найти стоящих. Похоже, он сделал в точности то, о чем мечтала покойница. Под конец она, наверное, даже поверила, что сделала все это сама. На самом-то деле, конечно, единственный творец и вдохновитель всего — Майкл Гарфилд. Вот бы взглянуть на него. Впрочем, если он до сих пор живет в коттедже, который здесь для него построили…» — с другой стороны лежавшей у его ног котловины, по краю которой плавно закруглялась дорожка, что-то зашевелилось, и Пуаро резко повернул голову. Прищурившись, он всмотрелся в переплетение золотисто-багряных веток. Ему показалось, что там какое-то движение. Или это просто игра света и тени?

«Интересно, — размышлял Пуаро, — я на самом деле что-то вижу или так на меня действует это место? Может быть… Здесь все может быть. Хотя нет, вроде бы человек… А вроде и нет». Ему вдруг вспомнились его собственные приключения, которые он в шутку называл «подвигами Геракла»[223].

«Да, это вам не английские сады, — снова подумал он. — Совсем другая атмосфера». Он попытался мысленно описать ее: «Соткана волшебством, колдовскими чарами и, конечно, самой красотой — языческой и целомудренной. Будто декорация для античного спектакля — с фавнами[224] и нимфами[225]… Спектакля, насквозь пропитанного атмосферой страха. А ведь действительно, — подумал он, — в этой красоте есть что-то зловещее. Что же такое мне рассказывала сестра Спенса? Что-то про убийство, совершенное здесь много лет назад… Значит, эта земля пропитана кровью. Кровь, которая в конце концов стерлась из памяти, настолько стерлась, что сюда пригласили Майкла Гарфилда, чтобы он построил здесь, на крови, сказку. А старая леди, оплатила все расходы…»

Ему наконец удалось разглядеть, что на той стороне рядом с золотисто-багряным кустом стоит молодой человек. Пуаро отметил про себя, что молодой человек необычайно красив, и тут же с досадой подумал, что по нынешним временам отзываться так о молодых людях — крайне дурной тон. Теперь следовало говорить: «очень сексуален» или «безумно интересен». Зачастую, конечно, это оказывается более удобным, потому что как еще, не обидев, отозваться о человеке с нездоровым изможденным лицом, в котором нет ни одной правильной черты и которое к тому же наполовину закрыто сальными и спутавшимися космами? Так что выражение «красивый молодой человек» потихоньку выходит из употребления, а если кто и брякнет еще по привычке, то тут же извинится, чувствуя себя при этом так, точно плохо отозвался о покойнике. Перезрелым и томным девам не нужен больше Орфей[226] с его глупой кифарой[227] — им подавай испитого поп-кумира с мутными глазками и месяцами немытой головой.

Пуаро решительно зашагал вниз по дорожке и, спустившись на дно котловины, нос к носу столкнулся с тем самым «необычайно красивым молодым человеком», неожиданно вышедшим ему навстречу из-за купы деревьев. Первое, что бросалось в глаза, — это его исключительно юный и свежий вид, и только присмотревшись, можно было понять, что ему далеко за тридцать. На его лице мелькнула улыбка, означавшая скорее узнавание, чем приветствие. Он был высок и строен; черты его лица отличались таким совершенством, что, казалось, вышли из-под резца какого-нибудь античного скульптора. У него были темные глаза и вьющиеся черные волосы, облекавшие его голову наподобие кольчужного шлема. На какой-то миг Пуаро показалось даже, что он вдруг очутился на репетиции пьесы из рыцарских времен. Пуаро осторожно скосил глаза на свои калоши. «Придется попросить у костюмерши более подходящий реквизит», — подумал он и произнес:

— Похоже, я вторгся, в чужие владения. Если так, спешу принести свои извинения. Я приехал только вчера и еще не освоился с местными порядками.

— Не думаю, что это можно назвать вторжением. — Тон незнакомца был очень дружелюбным, но каким-то отстраненным, словно его мысли блуждали где-то очень далеко. — Сад не то чтобы открыт для посещения, но люди сюда наведываются. Старый полковник Вестон и его жена не возражают, хотя и опасаются, что здесь могут что-нибудь сломать. Не знаю… Лично мне кажется, это маловероятно.

— Да, все в целости и сохранности, — сказал Пуаро, оглядываясь. — И чистенько, хотя я не вижу ни одной урны. Удивительно. И так безлюдно. Странно. Казалось бы, самое место для влюбленных парочек.

— Влюбленные сюда не ходят, — заметил молодой человек. — Это место считается несчастливым.

— Если не ошибаюсь, вы тот самый архитектор?

— Майкл Гарфилд, — представился молодой человек.

— Я почему-то сразу так и подумал, — ответил Пуаро и, плавно поведя рукой, спросил: — Ваша работа?

— Да, — просто ответил Майкл Гарфилд.

— Потрясающе, — с чувством произнес Пуаро. — Тем более когда сталкиваешься с подобной красотой в одном из самых унылых — что уж скрывать — уголков Англии. Это, смею сказать, впечатляет… Поздравляю, — восторженно продолжал он. — Какое удовлетворение вы, вероятно, испытываете, глядя на творение своих рук!

— Удовлетворение? Да бывает ли оно? Я, например, совсем в этом не уверен.

— Вы создали этот сад, если не ошибаюсь, для некой миссис Ллуэллин-Смайд? А после ее смерти земля перешла к мистеру и миссис Вестон. И все это великолепие принадлежит теперь им?

— Да. Купили по дешевке. Дом слишком большой и неуютный — мало кому захочется в таком жить. Она завещала его мне.

— А вы продали…

— Да. Я его продал.

— А сад?

— И сад тоже. Он продавался вместе с домом — можно сказать, в нагрузку.

— Но почему? — спросил Пуаро. — Почему вы это сделали? Уж простите, если я кажусь вам чересчур любопытным.

— Вы действительно задаете не совсем обычные вопросы, — улыбнулся Майкл Гарфилд, внимательно глядя на Пуаро.

— Просто меня, как правило, интересуют не столько события, сколько причины, их вызвавшие. Почему, например, мистер Икс поступил так, а мистер Игрек эдак?

И, главное, почему мистер Зет повел себя совершенно иначе?

— А вы спросите у ученых, — улыбнулся Майкл. — Если им верить, поведение человека предопределяется генами и хромосомами. Их расположением, соотношением и Бог знает чем еще.

— А вот вы сейчас сказали, что полного удовлетворения не бывает. Ну а ваша работодательница, или, если угодно, покровительница, — она-то была удовлетворена? Ей понравилось ваше творение?

— В общем, да, — ответил Майкл. — Об этом я позаботился. Ей было легко угодить.

— Поразительно, — протянул Эркюль Пуаро. — Ей было, как мне сказали, за шестьдесят. Минимум шестьдесят пять. Разве возможно угодить человеку в таком возрасте?

— Я убедил ее, что сделал все именно так, как она хотела.

— А на самом деле?

— Вы это серьезно спрашиваете?

— Да нет, — ответил Пуаро. — По правде говоря, нет.

— Чтобы добиться успеха, — сказал Майкл Гарфилд, — нужно заниматься любимым делом и удовлетворять потребность в творчестве, коли таковая имеется. Но приходится быть в какой-то мере и торгашом. Нужно уметь преподносить свой товар, иначе всю жизнь придется угождать чужим вкусам, которые никоим образом не совпадают с вашими. Собственно говоря, я реализовал собственный замысел и продал — а лучше сказать, всучил — его своей заказчице, внушив ей, что именно об этом она и мечтала. Этому не так уж и трудно научиться. Не намного труднее, чем продать ребенку бурые яйца вместо белых. Просто нужно убедить его, что бурые — лучше. Что они, скажем так, нормальнее. Надо учитывать специфику деревенского восприятия. «Курицам больше нравятся бурые, а им лучше знать. Так что берите, не ошибетесь». А если будете мямлить, что яйца они яйца и есть, независимо от размера и цвета, вы попросту ничего не продадите.

— Странный вы человек, — задумчиво сказал Пуаро. — Дерзкий.

— Возможно.

— Вы создали изумительный ландшафт. Ваша фантазия расцвела на обломках и глыбах, оставшихся после вторжения тех, кто способен думать только о выгоде. Теперь тут царят гармония и совершенство. Вам удалось то, что удается не многим… воплотить в жизнь свою мечту… Примите дань восхищения от старика, посвятившего свою жизнь профессии куда менее творческой.

— Если не ошибаюсь, она вас сюда и привела?

— Так вы знаете, кто я? — немного кокетливо спросил Пуаро.

Пуаро обожал, когда его узнавали. К сожалению, теперь это случалось все реже и реже.

— Вы идете по кровавому следу… Здесь это знает каждый. Городок маленький, новости разносятся мгновенно. А заманила вас сюда другая знаменитость.

— Вы имеете в виду миссис Оливер?

— Ариадну Оливер. Ее, популярного автора. Все так и рвутся получить у нее интервью и спросить какую-нибудь глупость. Что она думает по поводу студенческих беспорядков, как ей, собственно, социализм, какой, по ее мнению, должна быть одежда для девочек и участвует ли она в сексуальной революции. В общем, полная чушь.

— Да-да, — согласился Пуаро, — чудовищная бестактность. Тем более что, как я заметил, они практически ничего не знают о миссис Оливер. Вот разве только, что она очень любит яблоки. Впрочем, оно и понятно, поскольку это единственное, что она уже лет двадцать рассказывает газетчикам. Только, боюсь, яблоки она теперь разлюбила.

— Вы сюда приехали из-за яблок?

— Да. Из-за тех, что были на всесвяточном празднике. Вы присутствовали?

— Нет.

— Вам повезло.

— Повезло? — переспросил Майкл с едва заметным удивлением.

— Присутствовать в качестве гостя на празднике, где происходит убийство, — развлечение не из приятных. Вам, полагаю, ничего подобного испытывать не доводилось. Считайте, вам крупно повезло, ибо… — Пуаро вдруг вспомнил, что он, как-никак, иностранец и по-французски добавил: — il у a des ennuis, vous comprenez[228]. Возникает столько вопросов… Где вы были такого-то числа? А часом раньше? А после? Кстати, — продолжал он, — а вы знали эту девочку?

— О да. Рейнольдсов здесь знают все. Я знаком с большинством местных жителей. Впрочем, в той или иной степени здесь все друг с другом знакомы. Или друзья, или приятели, или, на худой конец, соседи.

— Какой она была?

— Как бы вам это сказать… неприметной. Довольно неприятный голос. Визгливый. Честно говоря, это почти все, что я могу о ней вспомнить. Я не очень люблю детей. Обычно мне с ними скучно, а Джойс вообще не умела говорить ни 6 чем, кроме как о себе.

— В общем, вам она была неинтересна?

На лице Майкла Гарфилда отразилось легкое недоумение.

— Ну да. Вас это удивляет?

— В общем, да. Никому не интересные люди редко становятся жертвами убийства. Чтобы убить человека, нужна очень веская причина. Корысть, страх… любовь, наконец…

Сказав это, Пуаро посмотрел на часы.

— О, мне пора идти. У меня назначена встреча. Еще раз примите мои поздравления.

Он начал осторожно спускаться по дорожке, от всей души радуясь, что не надел сегодня своих любимых, но до ужаса тесных лакированных туфель. На самом дне лощины его ждала еще одна непредвиденная встреча. У развилки, от которой отходили три тропки, на поваленном дереве сидела девочка и кого-то ждала. Как выяснилось, ждала она именно его, о чем сразу же и объявила.

— Мистер Эркюль Пуаро, если не ошибаюсь? — светским тоном осведомилась она.

Девочка была настолько хрупкой, что казалась сказочным созданием, какие и должны были населять этот волшебный сад — феей или древесной нимфой. Голос у нее был чистый и звонкий — ни дать ни взять колокольчик.

— К вашим услугам, мисс, — учтиво ответил Пуаро.

— Меня послали вас встретить, — сообщила девочка. — Вы ведь идете к нам пить чай?

— К миссис Батлер и миссис Оливер? Да.

— Правильно. Это мама и тетя Ариадна, — согласилась девочка и укоризненно добавила: — Вы опаздываете.

— Прошу прощения. Я остановился кое с кем поговорить.

— Я видела. С Майклом, да?

— А ты его знаешь?

— Конечно. Мы здесь давно живем. Я всех знаю.

Пуаро спросил, сколько ей лет.

— Уже целых двенадцать. На следующий год поеду учиться в интернат.

— Тебя это радует или наоборот — не хочется уезжать?

— Пока не знаю. Вот приеду туда, тогда посмотрим. А здесь мне уже не очень нравится, не то что раньше. А сейчас, думаю, вам лучше пойти со мной. — И спохватившись, добавила: — Пожалуйста.

— Ну конечно. И приношу свои извинения за опоздание.

— Ничего страшного, не волнуйтесь.

— Как тебя зовут?

— Миранда.

— Тебе очень идет это имя.

— Из-за Шекспира, что ли?[229]

— Да. Вы проходили его в школе?

— Угу. Мисс Эмлин нам читала. А потом еще мама. Мне понравилось. Здорово. «И как хорош тот новый мир…»[230]В жизни, конечно, ничего такого не бывает, правда?

— Ты в это не веришь?

— А вы?

— Лучший мир есть всегда, — отозвался Пуаро, — только, знаешь ли, для совсем особых людей. Для счастливчиков. Для тех, в ком уже есть ростки этого мира.

— А, ясно, — сказала Миранда, и Пуаро замолчал, хотя у него были на этот счет очень большие сомнения.

Миранда прошла несколько шагов по тропинке и, чуть обернувшись, сказала:

— Нам сюда. Если пролезть через изгородь, это совсем рядом.

Она оглянулась и показала пальцем назад:

— А вон там, прямо посередине, был фонтан.

— Фонтан?

— Ну да. Много лет назад. Наверно, он и сейчас там — под кустами, только весь уже развалился. Люди приходят, и каждый уносит с собой камушек, а назад никто ничего не кладет.

— Жалко, наверное?

— Не знаю. Не уверена. А вам нравятся фонтаны?

— Lа depend[231], — ответил Пуаро.

— А я немного знаю по-французски, — похвасталась Миранда. — Вы сказали: «Как посмотреть», да?

— Совершенно верно. Ты, я вижу, неплохо образованна.

— Все говорят, что миссис Эмлин — замечательная учительница. Она у нас директор. Она ужасно строгая и немного сердитая, но иногда рассказывает жутко интересные вещи.

— Тогда она действительно хорошая учительница, — сказал Эркюль Пуаро. — Ты, я смотрю, здорово здесь ориентируется: все тропинки знаешь. Ты сюда часто ходишь?

— Очень. Я здесь больше всего люблю гулять. Прихожу сюда тайком от всех, залезаю на дерево и смотрю. Мне нравится наблюдать за ними.

— За кем?

— Ну, в основном, за птицами и белками. Оказывается, птицы постоянно ссорятся. Знаете стишок: «Птички в гнездышках воркуют»[232]? Так вот на самом деле, ничего подобного. А еще я наблюдаю за белками.

— А за людьми?

— Реже. Сюда мало кто ходит.

— Интересно почему?

— Наверно, боятся.

— Чего?

— Так ведь здесь кого-то убили. Только очень уже давно. Еще до того, как тут появился сад. Раньше ведь на его месте была каменоломня. Сплошной песок и щебень. Там-то ее и нашли, в песке. А как вы думаете, правду пословица говорит, что кому суждено быть повешенным, тот не утонет?

— Теперь уже вряд ли. В Англии больше не вешают.

— А в других странах все еще продолжают. И прямо на улицах. Я в газете читала.

— В самом деле? И как ты к этому относишься?

Миранда ответила на вопрос, следуя своей, только ей одной понятной логике.

— Джойс ведь утопили, — сказала она. — Мама не хотела мне говорить. Довольно глупо с ее стороны, вам не кажется? Мне все-таки двенадцать лет.

— Джойс была твоей подружкой?

— Да. Мы очень дружили. Иногда она рассказывала мне всякие интересные вещи. Про слонов и раджей. Она ведь бывала в Индии. Вот бы и мне туда съездить! А мне особенно и не о чем было ей рассказать. Вот мама — мама ей бы рассказала. Она, знаете, была в Греции. А меня с собой не взяла. Она как раз там с тетей Ариадной и познакомилась. А еще мы с Джойс рассказывали друг дружке всякие секреты.

— Откуда же ты узнала о том, что с ней случилось?

— От миссис Перринг. Это наша кухарка. Подслушала, как она разговаривала с миссис Минден, которая приходит к нам убираться. Кто-то сунул Джойс головой в ведро с водой.

— И ты не догадываешься кто?

— He-а. Кухарка с миссис Минден тоже, как я поняла, не знают. Впрочем, чего с них взять-то? Обе глупые какие-то…

— Значит, не догадываешься?

— Меня же там не было. Как назло заболело горло и поднялась температура. Так что мама меня с собой не взяла. Иначе я бы хоть что-то узнала. Ну, про то, как ее утопили. Я потому и спросила у вас о людях, которым суждено утонуть. Приготовьтесь, сейчас полезем через изгородь. Смотрите не порвите костюм.

Пуаро последовал за ней. Проход в живой изгороди на границе с «Садом в карьере» показался Пуаро, мягко говоря, тесноватым, хотя его тоненькой, как эльф[233], провожатой он, должно быть, представлялся просторным тоннелем. Впрочем, она заботливо опекала своего спутника, предупреждая его о близости торчащих шипов и отводя в сторону самые колючие ветки. Они выбрались наконец на небольшую вытоптанную площадку, затем миновали компостную кучу, обогнули заброшенный огуречный парник и оказались у двух больших контейнеров для мусора. Дальше начинался маленький ухоженный садик, засаженный в основном розами, по которому они очень скоро дошли до стоявшего в глубине бунгало[234]. Миранда провела Пуаро сквозь открытую застекленную дверь и с гордостью коллекционера, только что поймавшего редкого жука, объявила:

— Смотрите, кто у меня тут!

— Миранда, ты что, заставила мосье Пуаро лезть через изгородь? Я же тебя просила!

— Через изгородь лучше, — ответила Миранда, — и гораздо короче.

— И больнее, я полагаю.

— Не помню, — вмешалась миссис Оливер, — я вас уже представляла моей подруге миссис Батлер?

— Разумеется. На почте.

Упомянутое знакомство длилось несколько секунд, отделявших миссис Батлер от заветного окошка кассы. Теперь у Пуаро появилась возможность разглядеть ее получше. Тогда, на почте, ее стройную фигуру скрывал просторный плащ, а большую часть лица — низко повязанный платок. Теперь выяснилось, что если ее дочь походила на древесную нимфу, то сама Джудит Батлер в свои тридцать пять удивительно напоминала речную фею. Ни дать ни взять Рейнская дева. Хрупкая до прозрачности, с узким бледным лицом, совершенно речными огромными зелеными глазами в обрамлении длинных ресниц и тонкими белокурыми волосами, ручейками спускающимися на плечи.

— Я очень рада, что вы смогли приехать сюда, мосье Пуаро, — сказала Джудит Батлер. — Это было так любезно с вашей стороны.

— Я никогда бы не посмел пренебречь просьбой миссис Оливер, моего давнего друга. Ее желание для меня закон, — ответил Пуаро.

— Чушь какая! — фыркнула миссис Оливер.

— Она уверена, совершенно уверена, что вы сумеете распутать это кошмарное происшествие. Миранда, милая, ступай-ка на кухню. Возьми лепешки в духовке.

Миранда исчезла, успев одарить Пуаро лукавой улыбкой, вне всякого сомнения означавшей: «Видите? Нарочно ведь отсылает».

— Я пыталась от нее скрыть, — сказала миссис Батлер, — это… это страшное происшествие. Но не сумела…

— Ничего удивительного, — заметил Пуаро. — Плохие вести распространяются быстрее всех остальных. И потом, — добавил он, — невозможно жить в парнике. А дети вообще очень восприимчивы.

— «Средь вас дитя, что подмечает все», — вмешалась миссис Оливер. — Не помню, Бёрнс[235] это сказал или Вальтер Скотт[236], но детей он, вне всякого сомнения, понимал.

— Значит, Джойс Рейнольдс действительно была свидетельницей убийства? — спросила миссис Батлер. — Трудно поверить.

— Поверить, что действительно видела?

— Нет. Что, увидев его, не проговорилась об этом раньше. Совсем на нее не похоже.

— Все, с кем мне уже довелось побеседовать, — мягко проговорил Пуаро, — называли Джойс Рейнольдс не слишком правдивой девочкой.

— Дети странные создания, — отозвалась Джудит Батлер. — Бывает, они выдумывают то, что в дальнейшем оказывается правдой.

— Джойс Рейнольдс, без всякого сомнения, убили, — ответил Пуаро. — Из этого и будем исходить.

— Вы исходите из этого с самого начала, — не утерпела миссис Оливер. — Вам небось уже все известно.

— Мадам, не требуйте от меня невозможного. Вы, как всегда, чересчур нетерпеливы…

— Почему бы нет? — спросила миссис Оливер. — В наше время быстрота — залог успеха.

В эту минуту в комнату с тарелкой, полной лепешек, вернулась Миранда.

— Куда поставить? — осведомилась она и насмешливо спросила: — Надеюсь, вы уже все обсудили? Или вам еще что-нибудь принести?

Миссис Батлер молча придвинула старинную серебряную заварочницу к каминной решетке и включила электрический чайник. Едва он начал кипеть, она выдернула штепсель и, заварив чай, разлила его по чашкам. Миранда с прилежным и чуть манерным от старания изяществом обнесла всех горячими лепешками и сандвичами с огурцом.

— А вы знаете, что мы познакомились с Ариадной в Греции? — спросила Джудит.

— Я свалилась в море, — пояснила миссис Оливер. — Мы возвращались с экскурсии на острове, на море было весьма неспокойно, и вот у причала все это и произошло… Мне говорят «прыгайте, миссис», я смотрю — а причал находится жуть как далеко. Он, правда, тут же оказался прямо у катера, но я-то этого не ожидала, так что очень удивилась и прыгнула, когда он уже отскочил… — Она перевела дыхание. — В общем, Джудит больше всех старалась выловить меня из воды, и, в итоге, мы подружились.

— Так оно все и было, — подтвердила миссис Батлер. — К тому же мне очень понравилось ваше имя. Ариадна… Очень уж оно там пришлось кстати.

— Да, оно греческое, — сказала миссис Оливер. — И, между прочим, настоящее, а вовсе не псевдоним, как многие думают. Однако со мной так и не случилось ничего похожего на историю Ариадны[237]. Увы и ах! Мне так и не довелось быть покинутой суженым на греческом острове, увы и ах!

Пуаро поспешно пригладил усы, одновременно прикрывая улыбку, появившуюся, стоило ему только представить миссис Оливер в образе отвергнутой греческой девы.

— Ну, не у всех же имя влияет на судьбу, — заметила миссис Батлер.

— Разумеется. Тебя, между прочим, тоже нелегко представить в роли воительницы, отрубающей голову своему поклоннику. Ведь так там, вроде бы, все было? У Юдифи[238]и Олоферна, я имею в виду?

— Она совершила это ради свободы отечества, — заметила миссис Батлер, — и, если я ничего не путаю, заслужила всеобщее одобрение.

— По правде говоря, я не очень хорошо помню, в чем там у них было дело. Это ведь в Апокрифах[239]? Однако, если вдуматься, люди порой и в самом деле дают своим детям очень странные имена. Кто там вогнал кол в чью-то голову? Иаиль или Сисара[240]? Вечно я путаю, кто из них мужчина, а кто женщина. Впрочем, не так важно. Тем более я не припомню, чтобы кого-нибудь при рождении окрестили Иаилью.

— «Она молока подала ему в чаше вельможеской»[241], — раздался голос Миранды, которая стояла с чайным подносом, собираясь унести его в кухню.

— И не смотрите на меня так, — оправдывающимся тоном сказала Джудит Батлер подруге, — не рассказывала я ей про Апокрифы. Их этому в школе учат.

— Довольно необычно для современной школы, — удивилась миссис Оливер. — Мне казалось, им рассказывают только краткое содержание.

— Только не мисс Эмлин, — вставила Миранда. — Мисс Эмлин говорит, что теперь даже на проповедях читают не настоящую Библию, а осов… осов… осовре-ме-ненную, вот какую! А в ней уже нет этих… как их… литературных достоинств, вот. Поэтому мисс Эмлин и доносит до нас «прекрасную прозу, переходящую иногда в белые стихи „Авторизованной версии“»[242] — процитировала она учительницу. — А мне так даже очень понравилась история про Иаиль и Сисару, — добавила она мечтательно. — Хотя сама бы я никогда до такого не додумалась. Это же надо! Человек спит, а она его колом в висок!

— В самом деле? Ты очень меня утешила, — сказала ее мать.

— Ну а как бы ты все-таки расправилась со своими врагами, Миранда? — спросил Пуаро.

— Постаралась бы их не мучить, — равнодушно ответила девочка. — Было бы, конечно, сложнее, но, по мне, пусть лучше будет сложнее, чем делать людям больно. Я дала бы им какое-нибудь лекарство. Ну, от которого просто засыпаешь и видишь хорошие сны… Только уже не просыпаешься. — Она забрала со стола чашки и тарелку из-под сандвичей. — Я вымою, мама, — сказала она, — а ты покажи мосье Пуаро наш сад. В конце клумбы еще осталось несколько цветков «Королевы Елизаветы»[243].

Она вышла из комнаты, осторожно неся поднос с посудой.

— Поразительный ребенок, — сказала миссис Оливер.

— У вас очень красивая дочь, мадам, — сказал Пуаро.

— Это она сейчас красивая, а что из нее вырастет, одному Богу известно. Некоторые так обрастают жирком, что становятся похожими на упитанных свинок. Но сейчас, конечно, она словно древесная нимфа.

— Неудивительно, что она так любит «Сад в карьере».

— Иногда мне хочется, чтобы она любила его не так сильно. Место уединенное, мало ли кто туда забредет. Страшно… Ох, да сейчас все время чего-то боишься. Поэтому… поэтому вы непременно должны выяснить, кто это сделал с Джойс, мосье Пуаро. Иначе мы всегда будем бояться за своих детей. Ариадна, будьте добры, проводите мосье Пуаро в сад. Я подойду чуть позже.

Она взяла две оставшиеся чашки и тарелку и удалилась в кухню. Пуаро и миссис Оливер вышли через стеклянную дверь в маленький садик. Он был точно таким, каким и полагается быть истинно английскому саду осенью. Кое-где на клумбах еще виднелись свечки золотарника[244], последние астры и гордые, словно изваянные из камня, бутоны красных роз. В них действительно было что-то королевское. Миссис Оливер тут же устремилась к стоявшей неподалеку от крыльца каменной скамье и, опустившись на нее, жестом пригласила Пуаро сесть рядом.

— Значит, Миранда, по-вашему, похожа на нимфу, — начала она. — А что вы думаете о Джудит?

— Я думаю, ее следует переименовать в Ундину[245], — ответил Пуаро.

— Настоящая русалка, правда? Словно только что вышла из Рейна или из лесного озерца. Еще вода по волосам струится. И при этом такая ухоженная и подтянутая…

— Она вообще очень славная, — заметил Пуаро.

— Ну а серьезно, что вы о ней думаете?

— У меня не было времени подумать. Пока я вижу только, что она очень красива, очень обаятельна и чем-то очень встревожена.

— Еще бы!

— Теперь ваша очередь, мадам. Скажите-ка, а что вы о ней думаете?

— Ну, мы ведь очень сдружились после той экскурсии… У меня, вы же знаете, не так уж много настоящих друзей. Раз-два и обчелся. Нет, я, конечно, знакома со множеством весьма достойных людей, но, честно говоря, мне совершенно не хочется с ними встречаться. Так вот Джудит как раз из тех, кого мне хочется видеть как можно чаще.

— Вы совсем не были знакомы с ней до Греции?

— Нет, совсем не была.

— А что вы о ней знаете?

— Так, немного… в общих чертах. Она вдова… уже много лет. Муж был летчиком гражданской авиации. Погиб в автокатастрофе… у выезда с автострады на полной скорости врезался в другую машину — где-то тут поблизости. Представляю, каково ей было это пережить. Она до сих пор не может вспоминать об этом без слез…

— Миранда ее единственный ребенок?

— Да. Джудит подрабатывает секретарем в какой-то местной фирме, но постоянной работы у нее нет.

— Она знакома с обитателями «Дома у карьера»?

— Вы имеете в виду старого полковника и миссис Вестон?

— Скорее, прежнюю владелицу, миссис Ллуэллин-Смайд, если я верно запомнил ее фамилию.

— Думаю, верно. По-моему, я ее уже где-то слышала. Но, если не ошибаюсь, эта леди уже два или три года как умерла. Неужели вам мало живых? — спросила миссис Оливер с некоторым раздражением.

— Безусловно, нет, — ответил Пуаро. — Но мне также необходимы сведения обо всех, кто умер или пропал без вести.

— Это кто же пропал без вести?

— Служанка из Европы.

— Ах это, — небрежно отозвалась миссис Оливер, — так ведь они всегда пропадают, нет, разве? Приезжают и тут же начинают клянчить денег на обратную дорогу. Или приезжают и тут же ложатся в роддом, потому что уже беременны, а ребенка называют Август, Ханс, Борис или еще того хуже. А то бывает приезжают в поисках мужа — своего или чужого. Мои приятельницы чего мне только про этих девиц не рассказывали! С иностранками всегда так: либо они — подарок судьбы и спасение для матерей-одиночек, либо… воруют чулки, косметику и… ой!., их убивают!

— Успокойтесь, мадам, — поморщился Пуаро. — У нас нет никаких оснований думать, что эта служанка убита, — скорее наоборот.

— Что значит, «скорее наоборот»? Бессмыслица какая-то!

— Возможно. И тем не менее…

Он вынул записную книжку и сделал в ней пометку.

— Что это вы там пишете? — заинтересовалась миссис Оливер.

— Кое-что относительно прошлого.

— Вы вообще, кажется, обеспокоены им куда больше, чем настоящим.

 — Прошлое определяет будущее, — назидательно сказал Пуаро, протягивая ей свою книжку. — Хотите посмотреть?

— Конечно хочу. Хотя все равно я там наверняка ничего не пойму. Вы как будто нарочно стараетесь записывать то, что имеет как можно меньшее отношение к делу.

Она раскрыла маленькую черную книжицу.

Умерли: Миссис Ллуэллин-Смайд (богатая леди). Джанет Уайт (школьная учительница). Служащий юридической конторы — удар ножа (в прошлом судим за подделку документов).

Ниже стояла запись: «Пропала подживалка».

— Что еще за подживалка? — удивилась миссис Оливер.

— Это слово, которое сестра моего друга Спенса использует для обозначения лиц, именуемых обычно иностранными служанками.

— А зачем ей было пропадать?

— Затем, что иначе у нее могли быть неприятности с законом.

Палец Пуаро скользнул вниз и остановился на следующей записи. Она состояла всего из одного слова: «Фальшивка» и заканчивалась сразу двумя вопросительными знаками.

— Фальшивка? — спросила миссис Оливер. — Почему фальшивка?

— Нет, это я спрашиваю: «почему фальшивка?»

— Вы, вообще, о чем?

— Было подделано завещание, вернее, завещательное распоряжение. Распоряжение, изменившее завещание в пользу подживалки.

— Злоупотребление влиянием? — предположила миссис Оливер.

— Подделка — это куда серьезнее, чем злоупотребление влиянием, — возразил Пуаро.

— Я что-то не понимаю, какое отношение это имеет к убийству бедняжки Джойс.

— Я тоже, — сказал Пуаро. — Это-то и настораживает.

— А это еще что за слово? Никак не могу разобрать.

— Слоны[246].

— Ну это уж полный абсурд! — возмутилась миссис Оливер.

— Не скажите, — хитро улыбнулся Пуаро. — А впрочем, время покажет.

Он поднялся.

— Вынужден вас покинуть, — сказал он. — Досадно, конечно, что не успеваю попрощаться с хозяйкой, но вы уж передайте ей, пожалуйста, мои извинения. Мне было чрезвычайно приятно познакомиться и с ней, и с ее чудной дочуркой. Передайте, чтобы берегла ее.

— «В лесу с детьми не смей играть, сказала строго дочке мать», — продекламировала миссис Оливер. — Что ж, прощайте, раз уж вы такой любитель загадок. Сказали бы по старой дружбе, что намерены предпринять дальше.

— На завтрашнее утро у меня назначена встреча в фирме «Фуллертон, Харрисон и Ледбеттер» в Медчестере.

— С какой целью?

— Поговорить о поддельном завещании и прочих любопытных вещах.

— А потом?

— Хочу побеседовать кое с кем из тех, кто присутствовал…

— На празднике? — живо перебила его миссис Оливер.

— Нет, на его подготовке.