В помещении фирмы «Фуллертон, Харрисон и Ледбеттер» все свидетельствовало о том, что это — в высшей степени почтенная и уважающая традиции контора. Безжалостная рука времени не пощадила, однако, и ее. Ни Харрисонов, ни Ледбеттеров уже не было. Теперь их место занимали некто Эткинсон и молодой человек по фамилии Коул. Но, как и прежде, главой фирмы был Джереми Фуллертон, старший партнер.

Фуллертон оказался худым стариком с бесстрастным лицом, безжизненным голосом сухаря-законника и неожиданно острыми и живыми глазами. Его ладонь покоилась на листке бумаги с какой-то коротенькой записью, которую он, видимо, только что прочел. Перечитав ее для надежности еще раз и убедившись, что ошибки нет, он удивленно поднял глаза на человека, имя которого там стояло.

— Мосье Эркюль Пуаро?

Он окинул посетителя цепким оценивающим взглядом. Немолод… Явно иностранец… Одет с иголочки, но ужас как непрактично. Чего стоят одни лакированные туфли, которые — судя по едва заметным страдальческим морщинкам возле уголков глаз незнакомца — еще и жмут! И такого вот щеголя, фата и иностранца рекомендует ему не кто иной, как инспектор Тимоти Реглан из уголовного розыска. Более того, за него ручается старший инспектор Спенс, бывший сотрудник Скотленд-Ярда!

— Старший инспектор Спенс, я верно понял? — недоверчиво переспросил Фуллертон.

Спенса он знал. В свое время тот хорошо потрудился и был на отличном счету у начальства. В памяти Фуллертона промелькнули смутные воспоминания. То нашумевшее некогда дело: вначале никто и подумать не мог, что оно будет иметь такой фурор. Казалось бы: психопат и неврастеник, даже не думающий отпираться и будто сам напрашивающийся на виселицу, ибо тогда еще вешали… Эх, были же времена! Какая жалость, что все это теперь отменили, думал отнюдь не склонный к новомодным сантиментам Джереми Фуллертон. Пятнадцать лет, пожизненное заключение… Ну что это, в самом деле? И вот вам итог: тем юнцам и в голову не могло прийти, во что это может вылится… Нет человека — нет и свидетеля… Дело тогда поручили Спенсу, который очень спокойно, но настойчиво втолковывал всем, что подозреваемый не совершал убийства, а самое смешное, тот, как выяснилось, и впрямь его не совершал. Доказал это, помнится, какой-то иностранец… Какой-то отставной детектив, служивший раньше в бельгийской полиции. Уже тогда был в летах. Сейчас, верно, уже дряхлый старец, думал Фуллертон. Но как бы там ни было, сам он будет действовать осторожно. От него требуется информация. Что ж, он готов ее предоставить, хотя вряд ли он располагает сведениями, которые могут пролить свет на данное дело. Убийство ребенка…

Фуллертону казалось, что он в состоянии довольно точно назвать тех, кто был способен совершить это убийство. Возможных подозреваемых было по меньшей мере трое, и убить мог любой из них. В его памяти всплыли знакомые формулировки: умственно отсталый… психиатрическое обследование… Скорее всего, именно этим и кончится. Как обычно… Впрочем, утопить ребенка во время праздника — это что-то новенькое. Обычно они исчезают, согласившись прокатиться на машине, хотя им по сто раз было говорено не делать этого… А потом их тела находят в соседней роще или в яме из-под гравия. В яме, да… Когда же это было? Что-то очень давно, много-много лет назад.

Его воспоминания длились минуты три, после чего Фуллертон с еле заметным астматическим придыханием прокашлялся и заговорил снова:

— Мосье Эркюль Пуаро? Чем могу служить? Я полагаю, вы по делу этой девочки, Джойс Рейнольдс. Прескверная история. По правде говоря, сомневаюсь, что сумею вам помочь. Я, в сущности, ничего не знаю.

— Но вы, насколько мне известно, поверенный семьи Дрейков?

— О да, да. Хьюго Дрейк, бедняга. Хороший был человек. Дрейков я знаю давно: собственно, с тех самых пор, как они купили «Яблони» и переехали сюда жить. Тяжкий крест — полиомиелит, он заболел, когда ездил с женой отдыхать за границу. Слава Богу, его блестящий интеллект нисколько не пострадал. Но когда такое случается с человеком, который вел спортивный образ жизни, великолепно играл в теннис… волейбол… это поистине невыносимо. Да. Тяжко осознавать, что ты на всю оставшуюся жизнь калека.

— И вы, кажется, вели дела миссис Ллуэллин-Смайд?

— Это его тетушка, да. Без всяких сантиментов, замечательная была женщина. Обосновалась здесь после того, как у нее появились проблемы со здоровьем, чтобы жить поближе к племяннику и его жене. Приобрела этот несуразный «Дом у карьера». Изрядно переплатила; впрочем, для нее это не имело особого значения. Дама она была очень богатая. Могла присмотреть себе домишко и поприятней, но ее прельстила каменоломня. Отыскала где-то дизайнера, большого, говорят, доку. С виду он такой же, как все эти длинноволосые ребята со смазливыми мордочками, только толковый. Он ей весь этот сад — низинный, как его называют, — и сделал. И всем хорошо. И ей радость, и он после этого пошел в гору. Сделался знаменитостью: о нем даже в «Хоумз энд Гарденз» писали, с фотографиями, да. Что ни говори, а в людях миссис Ллуэллин-Смайд разбиралась. И, похоже, наняла она его действительно для работы, а не в качестве, как бы это сказать… protege[247]. У пожилых дам бывают подобные причуды. Нет, у парня действительно голова на плечах, и в своем деле он один из лучших. Однако я отвлекся… Миссис Ллуэллин-Смайд умерла почти два года назад.

— И умерла совершенно неожиданно.

Фуллертон взглянул на Пуаро повнимательней.

— Я бы не сказал. У нее было больное сердце, и врачи советовали ей не перетруждаться. Но ведь таким, как она, врачи не указ. Уж чем-чем, а ипохондрией[248] она точно не страдала. — Он кашлянул и сказал: — Однако мы, кажется, снова отклонились от темы…

— Ну что вы! — возразил Пуаро. — То, что вы говорите, очень важно, но позвольте мне задать парочку вопросов на совершенно иную тему. Насчет одного из ваших служащих, некоего Лесли Феррира.

На лице Фуллертона отразилось неподдельное удивление.

— Лесли Феррира? — переспросил он. — Лесли Феррира… Погодите. Я и впрямь, знаете ли, едва вспомнил, о ком речь. Да-да, конечно. Которого убили, да?

— Именно.

— Право! Не знаю даже, что вам и рассказать. Дело давнее. Однажды вечером его зарезали возле «Зеленого лебедя». Вот, собственно, и все. Никого тогда не задержали. Думаю, у полиции были догадки насчет того, кто это сделал, но, как обычно, не хватило улик.

— И каков, по-вашему, мотив? Эмоции?

— Скорее всего, да. Ревность, знаете ли. У него был роман с замужней женщиной. Ее муж — владелец той самой пивной, «Зеленый лебедь». Прямо скажем, есть пивные и поприличней. Впрочем, к моменту убийства этот Лесли вроде бы завел шашни с другой женщиной, и, поговаривают, не с одной. Падок он был на это дело. Пару раз попадал в весьма щекотливые… э-э… ситуации.

— Ну а каким он был работником? Вы были им довольны?

— Я бы сформулировал так: почти доволен. У него были определенные достоинства. Умел обращаться с клиентами, был в курсе всех изменений в юриспруденции… Ему бы почаще вспоминать о своей карьере и соответственно себя вести, да… А он вместо этого путался то с одной, то с другой, и все больше с такими, каких я — вы уж простите старого ретрограда — ставлю на социальной лестнице гораздо ниже его… Ну и однажды в «Зеленом лебеде» произошла драка, а когда Феррир возвращался домой, кто-то всадил ему в спину нож.

— И кто был тому виной, как вы считаете? Одна из его новых пассий или же миссис «Зеленый лебедь»?

— Это не тот случай, когда можно было бы сказать что-нибудь наверняка. В полиции, кажется, склонялись, что всему виной ревность, а там… — Он пожал плечами.

— Но вы в этом не уверены?

— Ну почему же, — протянул Фуллертон. — Как говорится: «В самом аду нет фурии страшней, чем женщина, отвергнутая милым»[249]. Обвинители любят это цитировать и частенько попадают в самую точку.

— Но сами вы не совсем уверены, что это именно тот случай?

— Лично я, скажем так, предпочел бы, чтобы набралось побольше улик. Полиция, мне кажется, придерживалась того же мнения, но прокурор настоял на своем…

— Значит, там могло быть что-то совсем иное?

— О да. Можно было выдвинуть несколько версий. Слишком уж много за этим Ферриром водилось грешков. Даже странно… Воспитание он получил отменное. Мать — достойнейшая женщина. Вдова. С отцом, правда, сложнее… Насилу выпутался из нескольких скверных историй. Жене его приходилось несладко. Похоже, юноша пошел по его стопам. Были случаи, связывался с весьма сомнительными личностями. Однако я, например, ему все же верил. Думал, молодо-зелено, образуется. Предупредил только, чтобы от кое-каких своих дружков держался подальше. Так, знаете ли, мелкие жулики. А если начистоту, я бы его и держать не стал, кабы не его матушка. А ведь и на самом деле жаль: молодой, способный… Я раз его отчитал, другой… Все надеялся, остепенится. Куда там! Сейчас ведь вообще один разврат вокруг. И чем дальше, тем больше, особенно в последние десять лет…

— Вы полагаете, кто-то из дружков заподозрил его в двойной игре?..

— Вполне возможно. Эти их компании — такая мерзость… Только раз с ними свяжешься, жди беды. Что-то не так — получай нож в спину. Так, на всякий случай. Обычное дело по нынешним временам.

— И никто не видел, как это случилось?

— Нет, конечно. Да и кому видеть-то. В таких вещах рассчитывают все до мелочей. Готовят алиби.

— И все же, кто-нибудь мог случайно стать свидетелем. Ребенок, например.

— Поздно вечером? Около «Зеленого лебедя»? Маловероятно, мосье Пуаро.

— Ребенок, — продолжал Пуаро, — который все запомнил. Скажем, девочка, возвращавшаяся домой от подруги. Случайно увидела из-за угла дома или через живую изгородь.

— Ну и воображение у вас, мосье Пуаро, право слово.

— Мне, например, это не представляется столь уж невероятным, — заметил Пуаро. — Дети много чему оказываются свидетелями. И главным образом потому, что часто появляются там, где никто не ожидает.

— Да, но потом они приходят домой и обязательно рассказывают об увиденном.

— Не обязательно, — возразил Пуаро. — Видите ли, порой они не уверены, что действительно что-то видели. Особенно, если увиденное вызвало у них неосознанный страх. Дети не всегда рассказывают о каком-то происшествии, тем более с роковыми последствиями. К тому же им нравится сознавать, что у них есть тайна — нечто, о чем никому кроме них не известно.

— Ну уж матери-то они наверняка расскажут, — настаивал Фуллертон.

— Не уверен, — отозвался Пуаро. — Я, например, в детстве, рассказывал матери далеко не все.

— А позвольте полюбопытствовать, чем вас так заинтересовало дело Лесли Феррира? Неужели тем, что его убили? Боюсь, в наши дни этим уже никого не удивишь.

— Именно потому, что его убили, и потому, что случилось это сравнительно недавно, мне и хотелось бы узнать об этом молодом человеке как можно больше. Возможно, это окажется очень полезным.

— Право, мосье Пуаро, — немного резко сказал Фуллертон. — Я как-то не могу понять, зачем вы пришли ко мне и что вас на самом деле интересует. Не можете же вы всерьез подозревать, что между смертью Джойс Рейнольдс и давнишней смертью нашего жуликоватого молодого сотрудника существует какая-то связь?

— Подозревать можно все что угодно, — невозмутимо ответил Пуаро. — И моя цель — как можно больше узнать.

— Извините! Я всегда считал, что главное — это найти улики.

— Вы, наверное, слышали, что погибшая девочка, Джойс, в присутствии нескольких свидетелей сказала, что она собственными глазами видела, как произошло убийство?

— В наших местах, — ответил Фуллертон, — слухи расходятся быстро. И, как правило, в чрезвычайно искаженном виде, так что принимать их на веру было бы, по меньшей мере, неразумно.

— Совершенно с вами согласен, — кивнул Пуаро и продолжил: — Джойс, как я понимаю, было всего тринадцать. Но и девятилетний ребенок вполне может кое-что запомнить из увиденного: например, как машина, сбив человека, умчалась дальше, или как темным вечером кому-то всадили нож в спину, или, скажем, задушили ее школьную учительницу… Подобное зрелище было бы для детской психики настоящим шоком — картиной, которую страшно даже вспоминать. И тогда ребенок, вполне возможно, внушил бы себе, что этого просто не было. Вы согласны, что в принципе такое возможно?

— Да-да, но едва ли это… Совершенно невероятное предположение!

— Кажется, у вас тут еще пропала девушка-иностранка. То ли Ольга, то ли Соня, фамилии, правда, не знаю.

— Ольга Семенова. Да, было такое.

— Не очень, по-видимому, надежная особа?

— Не очень.

— И она была подживалкой… простите, сиделкой при миссис Ллуэллин-Смайд, о которой вы мне только что рассказывали?

— Да. До этой Ольги у нее было еще несколько девушек, и две из них, если не ошибаюсь, тоже иностранки. Одну она выгнала едва ли не сразу; другая оказалась поприличней, но уж чересчур глупа. А миссис Ллуэллин-Смайд в этом отношении была не слишком терпима… Ольга же, похоже, пришлась ей по нраву. Если мне не изменяет память, внешне она не была особенно привлекательной, — сказал Фуллертон. — Небольшого росточка, коренастая, нелюдимая… В округе ее недолюбливали.

— Но главное, чтобы хозяйка любила, — заметил Пуаро.

— Просто она к ней привязалась. Некоторым даже казалось, что чересчур…

— Да, пожалуй.

— Очевидно, — с некоторым раздражением сказал Фуллертон, — вы уже все знаете лучше меня. Не думаю, что сумею сообщить вам что-либо новое. Слухи, как я уже сказал, расходятся у нас моментально.

— Я слышал, миссис Ллуэллин-Смайд оставила девушке большую сумму денег?

— Вот это-то всех и насторожило! — ответил Фуллертон. — Миссис Ллуэллин-Смайд долгие годы практически не меняла своего завещания. Ну, разве что впишет еще какие-нибудь благотворительные заведения или передаст другим лицам долю тех, кто умер, так и не дождавшись наследства. Не сомневаюсь, впрочем, коль скоро вы интересуетесь данным вопросом, все это вам тоже известно. Да… Неизменным оставалось то, что все свои деньги она оставляла в совместное владение племяннику Хьюго Дрейку и его жене, которая одновременно приходилась ему двоюродной сестрой, а миссис Ллуэллин-Смайд, соответственно, племянницей. В случае кончины одного из них, право на его долю в наследстве переходило к здравствующему супругу. Также завещания миссис Ллуэллин-Смайд обычно содержали множество распоряжений в пользу благотворительных фондов и ее старых слуг. Документ, который выдавали за свидетельство ее последнего волеизъявления, появился недели за три до ее кончины и, в отличие от всех предыдущих, не был оформлен через нашу фирму. Он представлял собой дополнительное распоряжение к уже существовавшему завещанию и был написан якобы ее собственной рукой. И, если кое-какие благотворительные учреждения, хотя и в гораздо меньшем количестве, чем обычно, еще упоминались в этом сомнительном документе, о старых слугах в нем уже не было сказано ни слова. Все же остальное, то есть весьма значительная часть ее очень даже солидного состояния отходило к Ольге Семеновой в благодарность за преданную службу и личную привязанность. В высшей степени поразительное распоряжение, которое совершенно не вязалось со всем, что миссис Ллуэллин-Смайд делала прежде.

— И что было дальше? — спросил Пуаро.

— Хотя вы, я совершенно уверен, прекрасно осведомлены о дальнейшем развитии событий, позволю себе напомнить. Заключение графологов недвусмысленно утверждало, что сие распоряжение есть не более чем грубейшая подделка, а почерк, которым оно написано, лишь отдаленно напоминает манеру письма миссис Ллуэллин-Смайд. Миссис Смайд не любила пишущей машинки и часто просила Ольгу писать личные письма вместо нее по-возможности сходным почерком, предоставляя ей, таким образом, прекрасную возможность поупражняться. Не вызывает сомнений, что после смерти миссис Ллуэллин-Смайд девица решилась на большее, рассудив, что достаточно набила руку и сумеет подделать почерк хозяйки. Единственное, о чем она забыла, а точнее, наверняка не знала, это графологическая экспертиза.

— Следующим шагом, очевидно, было возбуждение иска с намерением оспорить документ в судебном порядке?

— Именно так. Но, пока его оформляли и отправляли в суд, произошла обычная в таких случаях проволочка, и барышне отказала выдержка. Она, как вы изволили выразиться, пропала.