— Полагаю, перво-наперво нам надо как следует подумать, — сказала Тапенс.

После приятной встречи в больнице Тапенс наконец торжественно препроводили на волю. Верная парочка обменивалась своими наблюдениями и выводами в гостиной лучшего номера «Ягненка и флага» в Маркет Бейсинге.

— О том, чтобы думать, и думать забудь, — скаламбурил Томми. — Не забывай, что сказал доктор, прежде чем тебя выписать. Никаких волнений, никакого умственного напряжения, почти никакой физической деятельности — полный покой.

— А чем еще я сейчас занимаюсь? — спросила Тапенс. — Задрала ноги вверх — разве нет? — а голова на двух подушках. Что же касается того, чтобы думать, так думать — это вовсе не обязательно умственно напрягаться. Математикой я не занимаюсь, экономику не изучаю, домашние счета не проверяю. Думать — это значит отдыхать, устроившись поудобнее, и, даже если подвернется что-нибудь интересное и важное, не принимать никаких решений. Во всяком случае, ты, наверное, предпочитаешь, чтобы уж лучше я немного подумала, задрав ноги и положа голову на подушки, чем снова начала действовать.

— Об этом не может быть и речи. Это исключено. Ты понимаешь? Ты должна оставаться в состоянии покоя. Уж я постараюсь, Тапенс, не спускать с тебя глаз, потому что я тебе не доверяю.

— Ну что ж, — сказала Тапенс. — Лекция окончена. Теперь давай подумаем. Подумаем вместе. Не обращай внимания на то, что наговорили тебе доктора. Если б только ты знал столько о докторах, сколько знаю о них я…

— Доктора пусть тебя не волнуют, — ответил Томми. — Ты будешь делать то, что я тебе велю.

— Хорошо. Уверяю тебя, в данный момент у меня абсолютно нет никакого желания двигаться. Нам надо сравнить наши впечатления и наблюдения. Накопилось очень много всякой всячины, как на какой-нибудь благотворительной распродаже.

— Что ты имеешь в виду под всякой всячиной?

— Факты. Всевозможные факты. Их чересчур много. И не только факты… Слухи, предположения, сплетни. Все это очень напоминает бочку с опилками, в которых спрятаны всевозможные пакетики.

— Вот именно — опилки, — сказал Томми.

— Не пойму, пытаешься ли ты меня обидеть или принижаешь свой вклад в наше расследование, — сказала Та-пенс. — Во всяком случае, ты ведь со мной согласен, правда? У нас уже довольно много информации, но все так намешано, и мы не знаем, с чего начать.

— Я знаю, — возразил Томми.

— Да? — засомневалась Тапенс. — И с чего же ты считаешь надо начать?

— С того, что тебе нанесли удар по голове.

Тапенс немного подумала.

— Право, не понимаю, как это может послужить отправной точкой. Я имею в виду, это ведь последнее из цепочки событий.

— Зато первое у меня, — сказал Томми. — Я не позволю, чтобы мою жену били по голове. И это реальная точка, от которой надо отталкиваться. Тут нет ничего надуманного. Это событие, которое реально имело место.

— Целиком и полностью с тобой согласна. Это действительно имело место, это произошло со мной, и я об этом помню. Я все раздумывала… С тех пор, разумеется, как ко мне вернулась способность мыслить.

— Ты не догадываешься, кто это мог сделать?

— К сожалению, нет. Я склоняюсь над могильным камнем, и вдруг — бац!

— Кто бы это мог быть?

— Вероятно, кто-то из Саттон Чанселлора, хотя это и кажется невероятным, поскольку я там почти ни с кем не общалась.

— Викарий?

— Исключено, — возразила Тапенс. — Во-первых, он славный старичок. Во-вторых, вряд ли бы у него набралось столько сил. И, в-третьих, у него астматическое дыхание. Он не мог так тихо подкрасться ко мне, я бы его услышала.

— Ну, если ты исключаешь викария…

— А ты разве нет?

— Ну да, в принципе исключаю. Как ты знаешь, я встречался и разговаривал с ним. Он здесь уже много лет, его все знают. Полагаю, сам дьявол мог бы принять обличие доброго викария, но, пожалуй, не более чем на неделю. Десять-двенадцать лет он вряд ли бы выдержал.

— Ну что ж, — сказала Тапенс. — Следующей подозреваемой будет мисс Блай. Нелли Блай. Хотя одному Богу известно, чем я ей могла не угодить. Не могла же она подумать, что я хочу унести могильный камень.

— Тебе кажется, это могла быть она?

— Право, нет. Просто, ей это было бы по силам. Если бы она проследила за мной и захотела на какое-то время вывести из игры, ей бы это удалось. И, как и викарий, она была там… в Саттон Чанселлоре и все время сновала туда-сюда… якобы, по различным делам. Она могла заметить меня на церковном кладбище, тихонько подойти — из любопытства — увидеть, что я смотрю на какую-то могилу, по какой то причине ей это могло не понравиться, и она решила огреть меня церковной вазой для цветов или чем-то еще, что подвернулось под руку. Только не спрашивай меня зачем. Просто так!

— Кто следующий, Тапенс? Миссис Кокерел — так, кажется, ее фамилия?

— Миссис Копли, — поправила его Тапенс. — Нет, это не могла быть миссис Копли.

— Почему ты так в этом уверена? Она живет в Саттон Чанселлоре, она могла увидеть, как ты вышла из дому, и последовать за тобой.

— Это-то конечно, но только, понимаешь, у нее язык без костей… — возразила Тапенс.

— А при чем тут это?

— Послушал бы ты ее в течение целого вечера, как я, — сразу бы понял, если у человека буквально рот не закрывается, он вряд ли способен на физическое воздействие! Она бы не утерпела и что-нибудь сказала, подходя ко мне.

Томми задумался.

— Что ж, — согласился он. — В подобных вещах ты лучше меня разбираешься. Миссис Копли отбрасываем. Кто там еще?

— Амос Перри, — сказала Тапенс. — Тот, который живет в Доме у канала. (Придется мне называть его просто Домом у канала, потому что у него еще полно всяких странных названий.) Муж дружелюбной ведьмы. С большой чудинкой человек. Простоват, физически силен, он мог бы оглушить кого угодно, причем, как мне иногда кажется, был бы не прочь это сделать… хотя мне трудно себе представить, с чего бы ему вздумалось ударить именно меня. Впрочем, если брать его или мисс Блай, я бы скорее склонялась к его кандидатуре. Та, конечно, любит совать свой нос в чужие дела и командовать, но решиться на физическую расправу… разве что взыграют эмоции… — Тапенс помолчала и добавила, поежившись. — А ты знаешь, когда я впервые увидела Амоса Перри, я ужасно испугалась… Он показывал мне свой сад, и я вдруг почувствовала, что… ну, что не дай Бог оказаться его врагом или повстречаться с ним ночью в глухом переулке. Мне показалось, что, даже если он никогда не был преступником, то легко может им стать, если возникнут соответствующие обстоятельства.

— Итак, — подвел черту Томми. — Амос Перри. Номер один.

— А еще есть его жена, — неторопливо продолжала Тапенс. — Дружелюбная ведьма. Она была мила и очень мне понравилась… не хотелось бы, чтобы это была она… нет, не думаю… но в чем-то она, по-моему, замешана… В чем-то, что имеет отношение к дому. Видишь, еще одна отправная точка… Видишь, Томми… Мы даже не знаем, что тут самое важное… Знаешь, я начала задумываться, а не вращается ли все вокруг того дома… Не является ли точкой отсчета сам дом. Картина… Картина ведь тоже что-то значит, правда, Томми? Я думаю, непременно значит.

— Да, — согласился Томми. — Должна что-то значить.

— Я приехала сюда в поисках миссис Ланкастер, но никто здесь, похоже, о ней даже и не слышал. И я подумала: может, я неправильно все поняла, может, миссис Ланкастер грозит опасность (а я в этом до сих пор уверена) из-за этой картины? В Саттон Чанселлоре она, скорее всего, никогда не была. А картину ей, наверное, подарили, либо она ее купила. А в картине явно скрыт какой-то смысл и для кого-то она представляет угрозу…

— Миссис Какао, то бишь миссис Муди, заявила тете Аде, будто она узнала кого-то в «Солнечном кряже» — какую-то отравительницу. Вероятно, она имеет какое-то отношение и к этой картине, и к дому у канала, а возможно, и к ребенку, которого там, по всей вероятности, убили.

— Тетя Ада восхищалась картиной миссис Ланкастер — и миссис Ланкастер подарила ее ей… и, возможно, рассказывала, каким образом эта картина ей досталась и где находится этот дом…

— Миссис Муди убили, потому что она определенно узнала преступника…

— Давай-ка еще раз вспомним твой разговор с доктором Марри, — попросила Тапенс. — Сообщив тебе о миссис Какао, он принялся рассказывать о различных убийцах из реальной жизни. О хозяйке приюта для престарелых… я что-то читала об этом… хотя фамилию женщины не помню. Суть в том, что пациенты отдавали ей все имеющиеся у них деньги — за дальнейший уход и кормежку, а затем их отправляли в лучший из миров. И так продолжалось до тех пор, пока родственники не обратили на это внимание. Ее судили и признали виновной в многочисленных убийствах… При этом никаких угрызений совести у нее не было, так как, по ее мнению, убийства были не чем иным, как актом милосердия.

— Да-да. Совершенно верно, — сказал Томми. — Тоже не могу вспомнить ее фамилию…

— Не важно. А затем он рассказал о женщине, нанимавшейся в услужение в разные семьи, в которых после этого имели место отравления. Правда, некоторые все же выздоравливали.

— Она, кажется, готовила сандвичи, — подхватил Томми. — Казалось, была очень славная и преданная, а когда имело место отравление, также бывала в числе пострадавших. Вероятно, она слегка преувеличивала. После чего она выздоравливала и нанималась на новое место, в другом конце Англии. И так несколько лет.

— Да-да. Никто, по-моему, так и не смог уразуметь, почему она это делала. Была ли это болезнь или нечто вроде развлечения? Так никто и не узнал. Она, похоже, никогда не испытывала личной неприязни к своим жертвам. Скорее всего, она просто была не в себе…

— Да, скорее всего, хотя, как мне представляется, какой-нибудь психоаналитик раскопал бы, что, когда она была маленькая, ее родные недостаточно хорошо относились к канарейке и так далее и тому подобное… А третья, о которой он рассказывал, — продолжал Томми, — стала ангелом милосердия, так как страшно страдала и сердце ее было разбито из-за потери мужа и ребенка.

— Да-да, помню, — сказала Тапенс. — Ее называли ангелом какой-то деревни. Живона или что-то в таком роде. Она ходила по соседям и ухаживала за ними, когда те болели, особенно за детьми. Но рано или поздно все дети умирали. Она часами плакала, и все говорили, что не знают, что бы они делали без этого ангела.

— И чего вдруг тебе это вспомнилось, Тапенс?

— Я подумала: а не было ли у доктора Марри какой-либо особой причины упоминать о них?

— Ты хочешь сказать, он пытался увязать…

— Я думаю, он примерял эти три хорошо известных случая к пациентам в «Солнечном кряже». Мисс Паккард, например, подходит под первый случай — милосердная хозяйка приюта.

— Да что ты к ней прицепилась. Мне она, например, нравится.

— Смею заметить, — весьма резонно заметила Тапенс, — убийцы вообще обладают талантом нравиться людям. Это вроде как мошенники и шулеры, которые всегда производят впечатление безупречно честных. А убийцы, соответственно, милых и мягкосердечных людей. Что-то в этом роде. Во всяком случае, мисс Паккард весьма предприимчивая, и в ее распоряжении все средства, с помощью которых она, без лишних подозрений, может помочь отправиться в лучший мир. А заподозрить ее сможет, вероятно, лишь кто-нибудь вроде миссис Какао. И то потому, что она сама слегка чокнутая и в состоянии понимать других чокнутых, а возможно, и потому, что они встречались раньше.

— Не думаю, что смерть любой из ее престарелых клиенток несет мисс Паккард какую-либо выгоду.

— Откуда ты знаешь, — возразила Тапенс. — Можно сделать гораздо проще — не брать деньги со всех? Можно взять с двух-трех богатеньких, а остальных отправлять на тот свет для прикрытия, и все знали бы, что от них она уж точно ничего не имеет. Так что, доктор Марри, возможно, — конечно это может быть и не так — подумал о мисс Паккард, прикинул что к чему, но потом сказал себе: «Вздор, этого не может быть». Но мысль эта все равно свербила его мозг. Второй пример, о котором он упоминал, подошел бы к любому из обслуживающего персонала, какой-нибудь на первый взгляд надежной немолодой женщине. А кто же может знать, что она того, — Тапенс красноречиво покрутила указательным пальцем возле виска. — Возможно, затаила на кого-то зло или почувствовала неприязнь к кому-то из пациенток. Впрочем, что гадать, мы ведь толком никого из них и не знаем.

— Ну а третий случай?

— Третий сложнее, — признала Тапенс. — Некто преданный, посвятивший всю свою жизнь…

— Возможно, доктор Марри подбросил его для разнообразия, — сказал Томми и добавил: — Я все раздумываю о той няне-ирландке.

— Той, которой мы подарили меховую накидку?

— Да, той самой, которая нравилась тете Аде. Такая благожелательная. Казалось, она всех так любит, так жалеет, когда они умирают… А когда разговаривала с нами, она как-то уж очень нервничала, правда? Ты ведь сама это заметила. Она собиралась оттуда уезжать, но так и не сказала нам по какой причине…

— Возможно, она просто невротического склада. Няням не полагается быть чересчур мягкими. Это не слишком хорошо для тех, за кем она ухаживает. Их учат быть спокойными и внушать доверие.

— Как сестра-сиделка Тапенс Бересфорд, — улыбнулся Томми.

— Ну да ладно, вернемся к картине, — продолжала Тапенс. — Мне кажется, в этой истории она имеет очень большое значение. Кстати, твой рассказ о миссис Боскоуэн меня заинтриговал. Она мне кажется… довольно интересной.

— Она и в самом деле интересная, — сказал Томми: — По-моему, из всех, с кем нам пришлось столкнуться в этом деле, она самая что ни на есть интересная личность, принадлежит к тому типу людей, которые знают суть вещей, но не потому, что о них задумываются. Я думаю, она знает об этом доме что-то такое, чего не знаю я и чего, скорее всего, не знаешь и ты. А она наверняка знает…

— Странно, что она заговорила об этой лодке, — размышляла Тапенс. — О том, что раньше ее на картине не было. Как ты думаешь, зачем ее надо было дорисовывать?

— О-о, — протянул Томми. — Откуда же я знаю?

— А не было ли на лодке названия? Не помню, чтобы я его видела, правда, я ведь особенно и не всматривалась.

— «Водяная лилия».

— Весьма подходящее для лодки. О чем же оно мне напоминает?

— Понятия не имею.

— И она была абсолютно уверена, что ее муж эту лодку не писал… Но ведь он мог нарисовать ее и позже.

— Она говорит — нет. И выражалась весьма определенно.

— Разумеется, — согласилась Тапенс, — но мы не рассмотрели еще одну версию. Я имею в виду, что меня мог оглушить кто-нибудь чужой… кто, возможно, последовал за мной из Маркет Бейсинга, чтобы посмотреть, что я задумала. Ведь я там со многими говорила. Заходила ко всем этим агентам по торговле недвижимостью. Кстати, они всячески пытались отвести разговор от этого дома, прибегали к различным уверткам. То же наблюдалось при упоминании имени миссис Ланкастер. Адвокаты, банк, родственники, с которыми нельзя связаться, потому что они уехали за границу. Все то же самое. Затем они посылают за мной какого-то соглядатая, а тот меня просто выключает. Таким образом, — сказала Тапенс, — мы возвращаемся к могильному камню на церковном кладбище. Вопрос… Почему кто-то не хотел, чтобы я осматривала могильные камни?

— Ты говоришь, там были начертаны какие-то слова?

— Да, вырезаны. Имя — Лили Уотерс[188] и возраст — семь лет…

— Очень странно.

— А я ведь всего-навсего хотела помочь викарию… и тому человеку, который просил его отыскать могилу ребенка… Ну вот, теперь могила ребенка… Об убитом ребенке за камином толковала миссис Ланкастер, о замурованных монахинях, умерщвленных детях, матери, потерявшей возлюбленного и убившей своего незаконнорожденного младенца, а затем покончившей самоубийством, рассказывала миссис Копли… Кошмар какой-то! Все переплелось самым невероятным образом! И все равно, Томми, кое-что у нас все-таки есть…

— Что ты имеешь в виду?

— То, что из дымохода того самого Дома на канале вывалилась старая облезлая кукла… Вся в саже и грязи.

— Жаль, что у нас ее нет, — сказал Томми.

— Она у меня, — с триумфом заявила Тапенс.

— Ты взяла ее с собой?

— Да. Понимаешь, я очень испугалась. И решила взять ее, посмотреть. Перри все равно бы выбросили ее на свалку. Так что она у меня, здесь.

Тапенс встала с кровати, порылась в своем чемодане и вытащила нечто, завернутое в газету.

— Вот, смотри.

С некоторым любопытством Томми развернул газету и вытащил то, что осталось от куклы. Ее ручки и ножки безвольно свисали, выцветшие фестоны при прикосновении тут же стали осыпаться. Само тельце из тонкой замши, некогда плотно набитое опилками, теперь было совсем вялым — почти все опилки высыпались. Томми держал куклу очень осторожно, но одно неловкое движение и из дырки на спине вместе с опилками высыпалось несколько небольших камешков. Томми принялся их подбирать.

— Боже милостивый, — пробурчал он себе под нос. — Боже милостивый.

— Странно, — произнесла Тапенс, — внутри куклы камешки… Как ты думаешь, это из дымохода?

— Нет, — ответил Томми. — Они были зашиты.

Он аккуратно их подобрал, затем залез пальцем в тельце куклы, и оттуда вывалилось еще несколько штук. Он поднес их к окну и посмотрел на свет. Тапенс наблюдала за ним непонимающим взглядом.

— Странно — набить куклу камешками.

— Видишь ли, это не совсем обычные камешки, — ответил Томми.

— Что ты хочешь сказать?

— Взгляни хорошенько.

Тапенс с удивлением взяла несколько штук с его ладони.

— Камешки как камешки, — сказала она. — Одни покрупнее, другие помельче. Чего это ты так разволновался?

— Потому что я начинаю кое-что понимать! Это не камешки, дорогая моя, это бриллианты!