Тапенс заморгала. Все было как в тумане. Она попыталась оторвать голову от подушки и, тут же сморщившись от резкой боли, поспешно вернулась в прежнее положение и закрыла глаза. Вскоре она снова их открыла.
Это уже показалось ей подвигом. «Я в больничной палате», — подумала Тапенс. Удовлетворенная этим, она больше не пыталась делать никаких выводов. Она в больничной палате, и у нее болит спина. Почему болит и почему в больничной палате, было пока не важно. «Несчастный случай», — пронеслось у нее в мозгу.
Между койками сновали нянечки. Это казалось вполне естественным. Она закрыла глаза и попыталась вспомнить. Перед ее мысленным взором возникло слабое изображение старика в клерикальном облачении. «Отец?! — с сомнением подумала Тапенс. — Это отец!» Не то чтобы она его вспомнила. Просто так ей в тот момент показалось.
«Но почему я лежу в больнице? — подумала Тапенс. — Я ведь тут сестра, а значит, мне полагается быть в униформе. В униформе ДМО[182]».
— О боже, — сказала Тапенс.
Перед ее койкой материализовалась нянечка.
— Чувствуем себя лучше, дорогая, — с напускной бодростью сказала она. — Здорово, правда?
Тапенс совсем не была в этом уверена. Нянечка сказала что-то о чашке чаю.
— Похоже, я пациентка, — неодобрительно сказала себе Тапенс. Она постаралась успокоиться, восстанавливая в памяти разрозненные слова и мысли. — Солдаты, — сказала она, наконец, вслух. — Члены ДМО. Ну, это понятно. Я ведь тоже член ДМО.
Нянечка принесла ей немного чаю в специальной поилке и поддерживала Тапенс, пока та пила. В голове снова стрельнуло.
— Я член ДМО, вот кто я, — сказала Тапенс вслух.
Нянечка посмотрела на нее, не совсем словно бы понимая.
— У меня болит голова, — добавила Тапенс.
— Скоро вам будет легче, — сказала нянечка и убрала поилку, сообщив на ходу сестре:
— Четырнадцатая проснулась. Впрочем, еще совсем слабенькая.
— Она что-нибудь сказала?
— Сказала, что она весьма важная персона[183], — ответила няня.
Медсестра тихонько фыркнула, показывая тем самым, как она относится к пациентам, которые корчат из себя бог знает кого.
— Ну это мы еще посмотрим, — сказала она. — Поживей, няня, не весь же день мне держать эту поилку!
Тапенс в полудреме лежала на подушках. Она еще не преодолела того состояния, когда мысли проносятся в голове в довольно бессвязном виде.
Она почувствовала, что тут непременно должен оказаться кто-то, кого она хорошо знает. Странная какая-то больница. Не такую больницу она помнила. И не в такой работала нянечкой. «Там все были солдатами, вот в чем дело, — сказала она себе. — Хирургическая палата, а я присматривала за рядами А и Б». Она подняла веки и еще раз огляделась. Этой больницы она определенно раньше не видела. И сама она уж точно не имела никакого отношения к выхаживанию больных, не важно — военных или еще каких.
— Интересно, где же я, — сказала Тапенс. — Где находится больница? — Она попыталась вспомнить название какого-нибудь города. Единственные, которые пришли ей в голову, были Лондон и Саутгемптон[184].
У койки появилась медсестра.
— Надеюсь, вы чувствуете себя лучше, — сказала она.
— Я в полном порядке, — заявила Тапенс. — А что со мной такое?
— Вы, видимо, упали и ушибли голову. Вам сейчас больно?
— Больно, — ответила Тапенс. — А где я?
— В Королевской больнице Маркет Бейсинга.
Тапенс попыталась переварить информацию, но эти слова ей ровным счетом ничего не говорили.
— Старый священник, — сказала она.
— Простите?..
— Да так, ничего. Я…
— Мы еще не занесли вашу фамилию в карту диетического питания, — сказала палатная сестра.
Она держала наготове ручку «Бик»[185] и вопрошающе смотрела на Тапенс.
— Мою фамилию?
— Да, — сказала сестра. — Для записи, — добавила она, как бы помогая.
Тапенс молчала, раздумывая. Имя. Как же ее зовут? «Ужасно глупо, — подумала она. — Выходит, я его забыла. Однако должно же у меня быть имя». Она вдруг испытала едва заметное чувство облегчения. Лицо пожилого священнослужителя пронеслось у нее в мозгу, и она решительно сказала:
— Ну конечно. Пруденс.
— Пруденс?
— Совершенно верно, — сказала Тапенс.
— Значит, это ваше имя. А фамилия?
— Каули. Кау-ли.
— Я рада, что вы вспомнили, — сказала сестра и отошла с видом человека, исполнившего свой долг.
Тапенс почувствовала легкую радость. Пруденс Каули. Пруденс Каули в ДМО, а ее отец — священник в… каком-то приходе, а время нынче военное… «Странно, — сказала она себе, — что-то все-таки не так. Такое ощущение, что все это было давным-давно». Она пробормотала себе под нос: «Это было ваше бедное дитя?» Интересно, она это сказала или кто-то другой?
Сестра вернулась.
— Ваш адрес, — сказала она, — мисс Каули — или миссис? Вы спросили о каком-то ребенке?
— Это было ваше бедное дитя? Мне кто-нибудь сказал это или я сама сказала?
— Пожалуй, на вашем месте я бы сейчас немного поспала, дорогая, — сказала сестра.
Она прошла по коридору в кабинет врача.
— Она, похоже, пришла в себя, доктор, — заметила сестра. — Говорит, что зовут ее Пруденс Каули. Адреса, похоже, не помнит. И еще сказала что-то о ребенке.
— Ну что ж, — небрежно отозвался доктор, — дадим ей еще сутки. Она довольно быстро приходит в себя после такого сотрясения.
Томми судорожно рылся в карманах в поисках ключа, как неожиданно дверь распахнулась — в проеме стоял Альберт.
— Ну, — сказал Томми, — она вернулась?
Альберт медленно покачал головой.
— И никаких вестей — ни звонка, ни письма, ни телеграммы?
— Ничего, сэр. Вообще ничего. И от других тоже ничего. Либо она затаилась, либо они ее схватили — вот что я думаю. Да, она наверняка им попалась.
— Да что ты хочешь этим сказать? — взорвался Томми. — Начитался черт знает чего! Кому попалась?
— Вы сами знаете. Банде.
— Какая еще банда?
— Возможно, та, которая промышляет на железных дорогах. Или какая-нибудь международная банда.
— Перестань молоть чепуху, — сказал Томми. — Знаешь, что я думаю?
Альберт вопрошающе на него посмотрел.
— Пожалуй, она проявила к нам страшную невнимательность, не послав никакой весточки, — сказал Томми.
— О-о, — протянул Альберт. — Понимаю, что вы имеете в виду. Наверное, можно выразиться и так. Если вам от этого легче, — весьма некстати добавил он. Он взял у Томми из-под мышки пакет. — Я вижу, вы привезли картину назад.
— Да, черт бы ее побрал, — отозвался Томми. — Пользы от нее как от козла молока.
— И что же, вы совсем ничего не узнали?
— Не совсем. Кое-что узнал, а вот пригодится ли это, пока не знаю. — Потом он добавил: — Я полагаю, ни доктор Марри, ни мисс Паккард из «Солнечного кряжа» не звонили? Ничего такого?
— Звонил только зеленщик. Сказал, что у него есть очень хорошие баклажаны. Он ведь знает, что миссис любит баклажаны. И всегда ставит ее в известность. Но я сказал, что в данный момент ее нет. — И добавил: — На обед цыпленок.
— Просто удивительно, насколько бедное у тебя воображение: ничего, кроме цыплят, ты придумать не в состоянии.
— На этот раз — тощий.
— Ладно, сойдет, — сказал Томми.
Зазвонил телефон, и Томми, мгновенно сорвавшись с места, схватил трубку.
— Алло!.. Алло!
Раздался слабый, далекий голос:
— Мистер Томас Бересфорд? Вам звонят из Инвергэшли.
— Да.
— Не кладите трубку, пожалуйста.
Томми ждал. Возбуждение потихоньку проходило. Ждать пришлось долго. Затем раздался знакомый ему звонкий голос. Голос его дочери.
— Алло, это ты, папа?
— Дебора!
— Да. Что у тебя с голосом? Ты будто задыхаешься.
Дочери, подумал он, вечно ко всему придираются.
— Мне же не двадцать лет. Появилась легкая одышка, — сказал он. — Как ты там, Дебора?
— У меня все в порядке. Слушай, пап, я тут кое-что видела в газете. Не знаю, ты видел? О женщине, которая попала в аварию и находится в больнице.
— И что? Нет, я сегодня ничего не читал. А что за женщина? И что с ней случилось?
— Да ничего особенного… Видимо, автомобильная катастрофа. Там говорится, что эта женщина, кто бы она там ни была… уже не молодая женщина… назвалась Пруденс Каули, а вот адреса ее они так и не узнали.
— Пруденс Каули? Ты хочешь сказать…
— Ну да. Я только… ну… я подумала… Это ведь мамино имя, разве нет? Я имею в виду, ее девичья фамилия.
— Разумеется.
— Я все время забываю, что ее звали Пруденс. Я хочу сказать, для нас ведь она никогда не была Пруденс, ни для тебя, ни для меня, ни для Дерека.
— Нет, — сказал Томми. — Не была. Оно действительно совсем не ассоциируется с твоей матерью.
— Знаю, что не ассоциируется. Я лишь подумала, что это… довольно странно. Ты не думаешь, что это может оказаться кто-то из родственников?..
— Возможно. А где это случилось?
— Больница, вроде в Маркет Бейсинге, так там, кажется, написано. Думаю, они хотели разузнать о ней побольше. Мне показалось интересным… нет, я знаю, полно людей с такой фамилией, а тем более с именем… Но на всякий случай решила позвонить. Удостовериться, так сказать, что с мамой все в порядке, ну, в таком духе…
— Понятно, — сказал Томми.
— Пап, она дома?
— Нет, — ответил Томми, — не дома, и я даже не знаю, все ли с ней ладно.
— Что ты такое говоришь? — сказала Дебора. — А чем она занималась? Ты-то, я полагаю, был на этом сверхидиотском и абсолютно секретном пережитке прошлого, развлекал все это старичье.
— Да, ты совершенно права, — сказал Томми. — Вернулся только вчера вечером.
— И обнаружил, что мамы нет — или ты знал, что она уехала? Ну же, пап, не тяни. У тебя тревога в голосе. Я очень хорошо чувствую, когда ты встревожен. Чем мама занималась? Она ведь что-то задумала, правда? Мне бы хотелось, чтобы, в ее-то возрасте, она наконец стала потише и не делала бы глупостей.
— Она очень тревожилась, — сказал Томми. — Тревожилась из-за дела, связанного с тетей Адой.
— Какого еще дела?
— В приюте, где жила тетя Ада, одна старушка ей кое-что сказала, и это очень ее встревожило. Та слишком много болтала, и мама боялась, как бы она не накликала на себя беды. Потом, после смерти тети Ады, мы поехали в приют забрать кое-какие вещи, и мама хотела поговорить с той старушкой, но оказалось, что она довольно неожиданно съехала…
— Ну это же вполне естественно, разве нет?
— Приехали какие-то родственники и увезли ее.
— И это тоже вполне естественно, — сказала Дебора. — Чего мама-то переполошилась?
— Она вбила себе в голову, что с этой старушкой что-то случилось.
— Понятно.
— Но если, как говорится, посмотреть правде в глаза, она и впрямь, похоже, исчезла. Самым натуральным образом. Мы пытались найти ее через банк и адвоката, которые занимались ее делами. Только… нам ничего не удалось.
— Ты хочешь сказать, что мама отправилась на ее поиски?
— Да. А два дня назад она позвонила, что возвращается, но так до сих пор и не вернулась.
— И ты не получил от нее никакой весточки?
— Нет.
— Боже правый, тебе надо было лучше за ней присматривать, — укоризненно сказала Дебора.
— Никто не смог бы присматривать за ней как следует, — возмутился Томми. — Ты тоже, Дебора, если на то пошло. Ты помнишь, что она вытворяла во время войны!
— Но теперь-то совсем другое дело. Я хочу сказать, тогда она была еще молодой. Теперь ей следует сидеть дома и печься о своем здоровье. Сдается мне, ее просто-напросто одолела скука.
— Ты сказала, больница в Маркет Бейсинге?
— В Мелфодшире. Час-полтора езды от Лондона.
— Совершенно верно. А около Маркет Бейсинга есть одна деревушка под названием Саттон Чанселлор.
— Она-то тут при чем? — спросила Дебора.
— Некогда рассказывать, слишком долгая история, — сказал Томми. — Она имеет отношение к одной картине, на которой изображен дом. Именно этот дом и поехала искать твоя мама. Так вот, этот дом, как мне удалось выяснить, находится в Саттон-Чанселлоре.
— По-моему, я не очень хорошо тебя слышу, — сказала Дебора. — Что ты такое говоришь?
— Не важно, — ответил Томми. — Я позвоню в больницу в Маркет Бейсинге и наведу справки. У меня такое чувство, что это все таки твоя мамочка. При сотрясении мозга люди зачастую прежде вспоминают свое детство, а уж потом возвращаются к настоящему. Может, поэтому она и назвала свое девичье имя. Возможно, она попала в автокатастрофу, а может, стукнули по голове — я бы совсем не удивился. Как раз в ее духе. Она все время напрашивается. В общем, я позвоню тебе, когда все выясню.
Томми Бересфорд бросил взгляд на часы и, положив трубку на рычаг, вздохнул в полном изнеможении.
Появился Альберт.
— Так как насчет обеда, сэр? — спросил он. — Вы ведь ничего не ели, а я… К сожалению, вынужден сказать, что начисто забыл о цыпленке… Сгорел вчистую.
— Я не хочу есть, — ответил Томми. — Вот выпить — другое дело. Принеси-ка двойное виски.
— Сию минуту, сэр, — сказал Альберт.
Томми опустился в старое, но очень удобное кресло. Это было его кресло, в которое никто больше не садился, и Альберт тут же принес ему виски.
— А теперь, я полагаю, ты хотел бы все узнать.
— Собственно говоря, сэр, — заявил Альберт извиняющимся тоном, — основное мне известно. Видите ли, поскольку я понял, что речь идет о миссис Тапенс, то позволил себе снять трубку с аппарата в спальне. Я полагал, вы не станете возражать, сэр, поскольку речь идет о…
— В общем, все нормально… — сказал Томми. — Если бы мне пришлось объяснять тебе по-новой…
— Вы дозвонились в больницу, ведь так? Поговорили с доктором, сестрой-хозяйкой?
— Нет нужды повторять, — сказал Томми.
— Больница в Маркет Бейсинге. Она и словом об этом не обмолвилась, когда звонила в прошлый раз.
— Она и думать не думала, что будет там находиться, — возразил Томми. — Насколько я понял, ее ударили по голове в каком-то безлюдном местечке, а затем отвезли к дороге и бросили на обочине, чтобы создалось впечатление, будто ее сбила машина. — Он добавил: — Разбуди меня завтра в шесть тридцать. Хочу выехать пораньше.
— Простите, что ваш цыпленок сгорел. Он совершенно вылетел у меня из головы.
— Черт с ним, с цыпленком, — отозвался Томми. — Я всегда не любил этих цыплят — вечно выбегают под колеса, да еще при этом кудахчут. В общем, устрой ему завтра похороны.
— Она же не при смерти, а, сэр?
— Умерь воображение. Если бы ты слушал как следует, то знал бы, что она уже пришла в себя, знает, кто она, кем была и где находится, а в больнице поклялись, что удержат ее там, пока я не приеду и не возьму ее под стражу. Ни под каким видом она не должна от них ускользнуть. А то снова вообразит себя детективом.
— Раз уж мы заговорили о детективах… — Альберт в нерешительности прокашлялся.
— У меня нет особого желания говорить об этом, — сказал Томми. — Забудь об этом, Альберт. Лучше научись бухгалтерскому делу или разведению комнатных цветов.
— Да нет, я просто подумал… я хочу сказать, насчет ключей к разгадкам…
— Ну так что там у тебя насчет ключей к разгадкам?
— Я думал…
— Вот откуда все беды в жизни — от мыслей.
— Ключи к разгадке, — повторил Альберт. — Та картина, например. Она ведь ключ к разгадке?
Томми заметил, что Альберт повесил картину, которую он только что принес, на стену.
— Если эта картина ключ к чему-то, так к чему же, вы думаете, она — ключ? — он слегка покраснел, застеснявшись своей неуклюжей фразы. — Я хочу сказать — в чем тут дело? Должна же она что-то значить? Я вот о чем подумал, вы уж простите, что я об этом напоминаю…
— Валяй, Альберт.
— Я подумал о письменном столе.
— О письменном столе?
— Да. О том, что доставили с маленьким столиком, двумя креслами и прочими вещами. Вы сказали, это фамильная реликвия?
— Он принадлежал моей тете Аде, — ответил Томми.
— Именно это я и имел в виду, сэр. Это как раз то самое место, где находят ключи к разгадкам. В старых письменных столах. В антикварных вещицах.
— Возможно, — сказал Томми.
— Я знаю, это не мое дело, и мне не следовало бы ничего затевать, но, пока вас не было, сэр, я не удержался. Мне до чертиков захотелось пойти и посмотреть.
— Что — заглянуть в стол?
— Да, просто посмотреть, а нет ли там ключа к разгадке? Видите ли, в таких столах, в них ведь бывают потайные ящички.
— Возможно, — сказал Томми.
— Так вот. Там может оказаться разгадка. В потайном ящичке стола.
— Идея-то неплохая, — согласился Томми. — Но, насколько я знаю, моей тете Аде не было нужды что-то прятать в потайных ящичках стола.
— От старушек можно ждать чего угодно. Они как галки или сороки — уж и не помню, кто именно, — любят прятать вещи. Там может оказаться завещание или тайный документ, написанный симпатическими чернилами, или еще какое-нибудь сокровище. А может, указание, где его искать.
— Прости, Альберт, но я тебя, наверное, разочарую. Я просто уверен, что в этом симпатичном письменном столе, который когда-то принадлежал моему дяде Уильяму, ничего такого нет. Дядя Уильям в старости тоже стал сварливым, к тому же он был глух и обладал плохим характером.
— Я лишь подумал, — сказал Альберт, — что, если посмотреть, ничего с ним не станется. — И благочестиво добавил: — Его все равно бы надо почистить. Вы же знаете, какими становятся вещи у старушек. Они почти их не трогают, а те пылятся и бог знает чем еще покрываются…
Томми задумался. Он вспомнил, что они с Тапенс еще в пансионате осмотрели все ящики, сложили бумаги в конверты, а несколько мотков пряжи, два кардигана, черную вельветовую накидку и три тонких наволочки из нижних ящиков вместе с другими подобными вещами упаковали для передачи в благотворительные организации. Вернувшись домой, они просмотрели бумаги, но не обнаружили в них ничего особенно интересного.
— Мы просмотрели содержимое, Альберт, — сказал Томми. — Право же, провели за этим делом пару вечеров. Два-три занятных письма, несколько рецептов для приготовления ветчины, рецепты для консервирования фруктов, несколько карточек на нормированные товары, фото и прочих вещей, относящихся к военному времени. Вот и все. Ничего интересного.
— Ничего интересного, — возмутился Альберт. — Я ведь говорю не о бумагах и тряпках, которые копятся годами и сваливаются по различным ящикам. Я же толкую о ее тайнах. Когда я был подростком, вы же знаете, я подрабатывал у одного антиквара — кое в чем ему помогал. Так вот тогда я и узнал кое-что о потайных ящичках. Да, тогда я в них очень неплохо разбирался… Давайте посмотрим, сэр. Сам-то я, пока вас тут не было, не решился… — Он посмотрел на Томми с видом умоляющего пса.
— Ну что ж, — сдался Томми. — Пойдем злоупотребим.
«Красивый стол, — думал Томми, стоя рядом с Альбертом и разглядывая унаследованный от тети Ады образчик викторианской мебели. — Неплохо сохранился, прекрасная фурнитура, хороший лак, да, умели раньше делать…»
— Ну, Альберт, валяй, — сказал он. — Развлекайся. Только смотри ничего не сломай.
— Ну что вы, как можно. Я всегда все делаю аккуратно… Итак, опустим переднюю стенку и положим ее вот на эти пластинки, теперь вытащим пластинки… Вот, видите: доска откидывается, вот здесь старушка, бывало, и сидела. Красивый бюварчик[186] был у вашей тети, перламутровый. В левом выдвижном ящике.
— А это что за штуковины? — спросил Томми.
Он вытащил два филигранных пилястровых выдвижных ящичка. Они оказались пустыми.
— Ах эти, сэр. В них можно затолкать бумаги, но ничего тайного в них нет и быть не может. Все тайны вот здесь в среднем шкафчике, под ним бывает небольшое углубление. Впрочем, есть и другие места… Этот как раз из тех столов, в которых есть такое углубление.
— Но какая ж это тайна, а? Просто вытаскиваешь панель…
— Суть в том, что получается, будто все, что можно найти, вы уже нашли. Затем вы вытаскиваете панель и находите там углубление, куда можно положить то, что вы хотите убрать от посторонних глаз. Но и это, как говорится, еще не все. Потому как, вы видите, вот тут впереди небольшая планка, вроде как карниз, который можно поднять — видите?
— Да-да, вижу. Давай-ка подними.
— И тут же еще один тайник, как раз за средним отделением.
— Но там ничего нет.
— Совершенно верно, — согласился Альберт. — И это вроде как обескураживает. Но если просунуть руку внутрь и осторожно пошарить, можно обнаружить два маленьких выдвижных ящичка, по одному с каждой стороны. Сверху там полукруглый вырез, за него можно зацепиться пальцем и тихонько потянуть на себя… — С этими словами Альберт невообразимо выгнул кисть. — Иногда они застревают. Погодите… погодите… пошел.
Согнутым пальцем Альберт подтащил что-то изнутри, пока в отверстии не показался узенький выдвижной ящичек. Альберт извлек его и положил перед Томми с видом собаки, приносящей хозяину кость.
— Минуточку, сэр. Тут что-то есть — конверт. Теперь обработаем другую сторону.
Он переменил руку и возобновил свои трюки. Вскоре на свет был вытащен второй ящичек и положен рядом с первым.
— В этом тоже что-то есть, — сказал Альберт. — Еще один конверт. Я бы не осмелился открыть ни один из них, если бы самостоятельно нашел эти ящички. — Голос у него был в высшей степени праведным. — Оставил бы для вас… Думаю… они могут оказаться ключами к разгадке…
Вместе с Томми они извлекли содержимое из обоих запыленных ящичков. Первым Томми вытащил конверт, скатанный в длину и скрепленный эластичной лентой, которая отцепилась при первом же прикосновении.
— Похоже, ценный — сказал Альберт.
Томми бросил взгляд на конверт. На нем стояло: «Конфиденциально».
— Ну вот, — сказал Альберт. — «Конфиденциально». Наверняка это ключ к разгадке.
Томми извлек содержимое конверта. С полстраницы тетрадочного листа было исписано выцветшими чернилами, причем страшно корявым почерком. Томми повертел листок и так и этак, а Альберт, тяжело дыша, заглядывал ему через плечо.
— «Рецепт миссис Макдоналд для крема из лососины, — прочитал Томми, — выданный в знак особого уважения. Возьмите два фунта вырезки из лососины, одну пинту джерсейской сметаны, рюмку бренди и свежий огурец…» — Томми снисходительно посмотрел на Альберта. — Прости, Альберт, но твой ключ к разгадке, несомненно, приведет нас к обычной стряпне.
Альберт издал какие-то звуки, свидетельствующие о его полнейшем разочаровании.
— Ничего, давай посмотрим другой, — успокоил его Томми.
Очередной запечатанный конверт оказался не таким уж древним. На нем было две печати серого воска, с изображением на каждой из них дикой розы.
— Красиво, — произнес Томми, — и весьма странно для тети Ады. Наверное, как готовить пирог с мясом.
Он разорвал конверт, и брови у него поползли вверх. Из конверта выпали десять аккуратно сложенных пятифунтовых банкнот.
— Тонюсенькие, — сказал он. — Старинные. Такие ходили во время войны. Какая бумага! Вероятно, на них уже ничего нельзя купить.
— Деньги! — воскликнул Альберт. — Зачем было прятать деньги?
— Ну, возможно, сбережения на черный день, — ответил Томми. — У тети Ады всегда были сбережения на черный день. Много лет назад она как-то сказала мне, что у каждой женщины должно быть пятьдесят фунтов пятифунтовыми банкнотами на всякий, как она выражалась, непредвиденный случай.
— Да, деньги всегда пригодятся, — сказал Альберт.
— Не думаю, что они уже никуда не годятся. По-моему, их можно обменять в банке.
— Остался еще один конвертик, — сказал Альберт. — Тот, что из другого ящика.
Конверт оказался потолще, с тремя солидными на вид печатями. На нем было написано той же корявой рукой:
В случае моей смерти этот конверт должен быть отправлен моему стряпчему мистеру Рокбери из адвокатской конторы «Рокбери энд Томкинс» либо же моему племяннику Томасу Бересфорду. Остальным — не вскрывать.
Внутри лежало несколько плотно исписанных страничек. Почерк был плохой, очень корявый, местами совершенно неразборчивый. Испытывая определенные трудности, Томми прочел записку:
Я, Ада Мэрайа Фэншо, пишу здесь о том, что мне стало известно от людей, проживающих в приюте для престарелых «Солнечный кряж».
Я не могу поручиться за достоверность всей представленной здесь информации, но, похоже, есть основания полагать, что в приюте имеют место — или уже имели — подозрительные, а то и преступные деяния. Элизабет Муди, не очень умная, но, я думаю, довольно правдивая женщина, заявляет, будто она опознала в живущей здесь пациентке известную отравительницу. Лично я предпочитаю сохранять беспристрастность, но буду смотреть в оба и записывать все факты, которые станут мне известны. Хотя возможно, все это не имеет под собой никаких оснований. Просьба к моему стряпчему или племяннику Томасу Бересфорду провести полное расследование.
— Ну вот! — с триумфом сказал Альберт. — А я вам что говорил! Это же ключ к разгадке!