Томми выскочил из такси и, расплатившись с водителем, тут же снова нырнул в машину, чтобы вытащить небрежно упакованный сверток, в котором легко угадывалась картина. Сунув ее под мышку, он вошел в «Нью Атаниэн гэллери», одну из самых старых и известных галерей в Лондоне.
Томми не был особым почитателем живописи и пришел в галерею лишь потому, что там священнодействовал один его старый знакомый.
«Священнодействовал» — пожалуй, единственное подходящее слово для определения того, чем там занимался светловолосый молодой человек, с радостной улыбкой двинувшийся навстречу Томми. В его глазах неизменно светился сочувственный интерес, голос был приглушенный, а улыбка приятная и располагающая. Собственно говоря, с такой внешностью всё, чем бы молодой человек ни занимался, казалось священнодействием.
— Хэлло, Томми, — сказал он. — Давненько не виделись. Только не говорите, что на старости лет стали писать натюрморты. Результаты, говорю вам по опыту, как правило, самые плачевные.
— Сомневаюсь, чтобы творчество когда-либо было мне в масть, — ответил Томми. — Хотя, признаться, на днях страшно увлекся одной книжицей, в которой весьма доступно объясняется, как научить пятилетнего малыша писать маслом на холсте.
— Боже, помоги нам.
— По правде говоря, Роберт, я хочу обратиться к вам как к специалисту. Мне нужно ваше мнение вот об этом.
Роберт взял у Томми сверток и с опытностью человека, привыкшего заворачивать и разворачивать различные экспонаты, ловко снял обертку. Он поставил картину на стул, всмотрелся в нее, затем отступил на несколько шагов и перевел взгляд на Томми.
— Ну и что? — спросил он. — Что именно вас интересует? Хотите ее продать?
— Нет, продавать я ее не собираюсь. Я только хочу кое-что выяснить. И прежде всего, кто ее написал.
— Ну, если все же захотите продать, имейте в виду, что сейчас это ходкий товар. После десяти лет забвения Боскоуэн снова входит в моду.
— Боскоуэн? — Томми вопрошающе на него посмотрел. — Это фамилия художника? Я видел, что картина подписана каким-то именем, но разобрать его не сумел.
— Да, Боскоуэн, как пить дать. Лет двадцать пять назад он был весьма популярен. Много выставлялся, неплохо зарабатывал. Люди охотно покупали его картины. В плане техники очень хороший художник. Затем, как это часто бывает, вышел из моды. Долгое время его работы вообще не пользовались спросом, но с недавних пор к нему снова наблюдается интерес. К нему, к Стичуорту и Фоделле.
— Боскоуэн, — повторил Томми.
— Боскоуэн, — подтвердил Роберт.
— Он все еще пишет?
— Нет. Умер несколько лет назад. Уже в возрасте, лет шестидесяти пяти, я думаю. Был весьма плодовит. Его полотна можно найти по всей стране. Подумываем даже через полгодика устроить его выставку. Думаю, не прогадаем. А почему он вас так заинтересовал?
— Долгая история, — мрачно ответил Томми, — Долгая, запутанная и дурацкая. Как-нибудь на днях я приглашу вас на ленч и подробно все расскажу. Сейчас же я хотел бы узнать немного об этом Боскоуэне и спросить, не знаете ли вы случайно, где находится изображенный на картине дом?
— Ответить на последний вопрос в данный момент весьма затруднительно. Просто это, так сказать, его тема. Сельские домики, обычно в довольно уединенных местах, иногда ферма, иногда одна-две коровы, а то и фермерская тележка, — обычно где-то вдали. Обычные сельские сценки. Поверхность холста порой напоминает эмаль. Это была необычная техника, и она нравилась публике. Он очень много писал во Франции, большей частью нормандские церкви. У меня тут есть одна его картина. Погодите минуточку, сейчас принесу.
Он подошел к лестничной площадке и кого-то окликнул. Вскоре он вернулся с небольшим холстом, который поставил на другой стул.
— Вот видите, — сказал он. — Церковь в Нормандии[173].
— Вижу, — согласился Томми. — В точности то же самое. Моя жена утверждает, что в этом доме — который на картине — никто никогда не жил. Теперь я понимаю, что она имела в виду. У меня такое впечатление, что в эту церковь ни один приличный человек не заглянет.
— Возможно, в словах вашей жены что-то есть. Тихие, мирные и безлюдные жилища. Он ведь, знаете, вообще редко рисовал людей. Лишь изредка в ландшафте. Пожалуй, в некотором роде именно это и придает его картинам особый шарм. Некое чувство изолированности, оторванности. Как будто он намеренно убирал людей, и ландшафт сразу же становился величественнее и спокойнее. Если задуматься, наверное, именно поэтому маятник зрительского интереса качнулся в его сторону. Слишком уж много людей в наши дни, слишком много машин, шума и суеты. Людям не хватает покоя. Не хватает природы.
— Да, наверное, вы правы. А что он был за человек?
— Я не был знаком с ним лично. Я тогда еще был ни кем… Но, насколько я знаю, он был очень собой доволен и считал себя гораздо более одаренным художником, чем был на самом деле. Слегка важничал. Такой благодушный ловелас. В общем, его любили.
— А как можно выяснить, где именно находится эта местность? Это ведь Англия, я полагаю?
— Да, скорее всего. Хотите, чтобы я это выяснил?
— А можете?
— Лучше всего спросить у его жены, вернее, вдовы. Он женился на Эмме Уинг. Она довольно известный скульптор. Работает неторопливо, но вещи у нее получаются отменные. Можете съездить и спросить у нее. Она живет в Хэмпстеде[174]. Я дам вам адрес. В последнее время мы довольно много с ней переписывались по поводу выставки ее мужа. Думаем представить и несколько ее работ. Сейчас запишу адрес.
Он прошел к письменному столу, полистал какой-то журнал и нацарапал что-то на карточке.
— Пожалуйста, Томми, — сказал он. — Вечно у вас какие-то тайны. Впрочем, вы всегда были ужасным темнилой. А ваша картина — весьма типичный образчик творчества Боскоуэна. Возможно, мы даже попросим ее у вас для выставки. Так что, ближе к открытию я вам позвоню.
— А вы не знаете некую миссис Ланкастер?
— Так сразу что-то и не припоминаю. Она художница или что-нибудь в этом роде?
— Да нет, не думаю. Она всего лишь старушка, жившая последние несколько лет в доме для престарелых. Дело в том, что некогда эта картина принадлежала ей, а потом она подарила ее моей тете.
— Нет, сомневаюсь, чтобы эта фамилия что-то для меня значила. Спросите лучше у миссис Боскоуэн.
— А какая она?
— Гораздо моложе мужа. Яркая личность. — Он кивнул, подумал, затем кивнул еще раз. — Необыкновенная. Впрочем, думаю, вы сразу это почувствуете.
Он взял картину и передал ее вниз, распорядившись при этом ее упаковать.
— Приятно, наверное, когда столько помощников, — заметил Томми.
Он огляделся по сторонам, впервые заметив окружающие его картины.
— Это еще что такое? — с неодобрением спросил он.
— Пол Яггеровский… Интересный молодой художник… славянин… Говорят, он писал свои работы, приняв изрядную дозу наркотиков. Разве он вам не нравится?
Томми уставился на громадную сетку, укрывавшую зеленое металлическое поле, усеянное деформированными коровами.
— Честно говоря, нет.
— Мещанин, — ухмыльнулся Роберт. — Идемте на ленч.
— Не могу. У меня встреча в клубе с одним доктором.
— Надеюсь, вы не больны?
— Здоров как бык. Давление у меня до того хорошее, что все доктора, которые его меряют, расстраиваются.
— Тогда зачем же эта встреча?
— О-о, — бодро протянул Томми, — просто захотелось повидаться. — Спасибо за помощь, Роберт. До свидания.
Томми приветствовал доктора Марри с некоторым любопытством… Он полагал, что речь пойдет о каких-то формальностях, связанных со смертью тети Ады, хотя и представить себе не мог, почему доктор Марри не захотел обсуждать их по телефону.
— Боюсь, я немного опоздал, — извинился доктор Марри, пожимая руку Томми. — Очень много транспорта, а я точно не знал, где ваш клуб. Эту часть Лондона я знаю довольно плохо.
— Сожалею, что заставил вас тащиться сюда, — ответил Томми. — Можно было бы встретиться в каком-нибудь другом месте.
— Значит, сейчас вы свободны?
— В данный момент — да. Меня не было всю последнюю неделю.
— Да, когда я вам звонил, мне это сказали.
Томми указал гостю на стул, предложил прохладительные напитки и положил рядом с ним спички и сигареты. Когда они устроились, доктор Марри начал:
— Наверняка я пробудил в вас любопытство… Дело в «Солнечном кряже». Все это очень запутанно и неясно, и вроде бы не имеет к вам никакого отношения. Мне, право же, неудобно вас беспокоить по такому поводу, но я просто не знаю, к кому могу еще обратиться…
— Ну, разумеется, я сделаю все, что смогу. Это имеет какое-то отношение к моей тетушке, мисс Фэншо?
— Лишь косвенное. Могу я говорить с вами откровенно, мистер Бересфорд?
— Да, конечно.
— Видите ли, на днях я беседовал с одним нашим общим другом. Он мне кое-что о вас рассказал. Насколько я понимаю, в военное время вы выполняли довольно деликатные поручения…
— Ну я бы не советовал слишком серьезно относиться к словам нашего общего знакомого, — уклончиво ответил Томми.
— О да, я понимаю, о таких вещах не принято распространяться.
— Право, не думаю, что это так уж важно. Столько лет прошло… Мы с женой были тогда совсем молодыми.
— Собственно, то, о чем я хочу с вами поговорить, не имеет к тому времени никакого отношения. Для меня было бы важно, чтобы все осталось между нами, хотя вполне вероятно, что в дальнейшем огласка неизбежна.
— Вы говорите, что-то случилось в «Солнечном кряже»?
— Да. Не так давно умерла одна из наших пациенток. Некая миссис Муди. Не знаю, встречались ли вы с нею… Может, вам что-то рассказывала ваша тетушка?
— О миссис Муди? — изумился Томми. — Да нет, вряд ли. Во всяком случае, я не помню.
— По сравнению с другими пациентками ее можно было бы назвать молодой. Только-только разменяла восьмой десяток, и при этом никаких серьезных заболеваний у нее не было. Просто у нее не было близких родственников, и за ней некому было присматривать. Она из тех женщин, которых я про себя называю квочками. Эти женщины с годами все больше становятся похожими на кур. Они кудахчут, вечно все забывают, сами себя ставят в трудное положение, заводятся по пустякам и страшно потом переживают. Но при этом они совершенно здоровы. О психическом расстройстве в данном случае нет и речи.
— Они всего лишь кудахчут, — констатировал Томми.
— Совершенно верно. Миссис Муди тоже кудахтала. Нянечки любили ее, несмотря на все хлопоты, которые она им доставляла. Она ведь постоянно все забывала и часто, только что пообедав, поднимала шум из-за того, что ее морят голодом.
— А-а, — протянул Томми, наконец вспомнив, — миссис Какао?
— Простите?
— Виноват, — ответил Томми, — это мы так с женой ее окрестили. Однажды мы проходили по коридору, а она вопила, звала нянечку Джейн, заявляя, что ей еще не дали какао. Очень симпатичная старушка. Нас тогда это очень позабавило, и мы стали между собой звать ее миссис Какао. Значит, она умерла?
Когда наступила смерть, я особенно не удивился, — продолжал доктор Марри. — Невозможно с какой-либо степенью точности предсказать, когда умрет та или иная пациентка. Женщины с серьезными проблемами, которые, казалось бы, не протянут и года после очередного осмотра, порой живут еще добрых десять лет. Их воля к жизни оказывается гораздо сильнее физического недомогания. А другие, обладающие, казалось бы, исключительно хорошим здоровьем и способные дожить до глубокой старости, подхватывают вдруг какую-нибудь инфекцию и умирают с удивительной легкостью, не в состоянии преодолеть не такую уж тяжелую болезнь. Так что, повторяю, как врач, работающий в доме престарелых, я не удивляюсь, когда пациент вдруг неожиданно умирает. Другое дело миссис Муди. Она умерла во сне и совершенно без каких-либо признаков болезни. Ее смерть была явно преждевременной. Позволю себе употребить одну фразу, которая постоянно занимала меня в трагедии Шекспира «Макбет». Я всегда гадал, что же имел в виду Макбет, когда сказал о своей жене: «Не догадалась умереть попозже»[175].
— Да, помню, я и сам когда-то пытался понять, что бы это значило, — подхватил Томми. — Не помню уж, чья была постановка и кто играл Макбета, но они сильно акцентировали этот момент, да и актер говорил так, словно старался навести зрителей на мысль, будто Макбет намекает врачу, как бы хорошо было избавиться от жены. И врач, очевидно, следует его совету. А Макбет, чувствуя свою безнаказанность и зная, что слабеющая рассудком жена уже не в состоянии помешать ему, выражает свою любовь и горе словами: «Не догадалась умереть попозже».
— Совершенно верно, — согласился доктор Марри. — То же и с миссис Муди. Я чувствовал, что ей следовало умереть позже. А не тогда — три недели назад, и совершенно без всякой на то причины.
Томми вопрошающе посмотрел на доктора.
— У врачей мало вариантов посмертного диагностирования. Если вы не уверены в причине смерти пациента, имеется лишь один способ его точного определения — вскрытие. Родственники этого, естественно, не одобряют. С другой стороны, если вскрытие выявляет какую-то болезнь или недомогание, которое не всегда клинически проявляется и которое врач в свое время не смог определить, его карьере наносится ощутимый удар…
— Да-да, понимаю.
— Когда человек умирает вот таким образом — без видимой причины, — вскрытие может принести неоценимый вклад в развитие медицины… Поэтому я решился добиться согласия родственников — они в данном случае были очень дальние, что называется, «седьмая вода на киселе». Все это, разумеется, я преподнес им в удобоваримом виде, чтобы звучало не так формально. К счастью, им было абсолютно все равно. Я испытал громадное облегчение. Если бы все оказалось в норме, после проведения аутопсии[176] я с чистой совестью выдал бы свидетельство о смерти. Обычно в таких случаях оказывается, что смерть наступила в результате сердечной недостаточности, вызванной, в свою очередь, целым рядом причин. Хотя как раз сердце у миссис Муди было для ее возраста в исключительно хорошем состоянии. Она страдала артритом и ревматизмом, у нее были проблемы с печенью, но все это никак не могло быть причиной смерти.
Доктор Марри замолчал. Томми открыл было рот, но тут же снова его закрыл. Доктор кивнул.
— Да, мистер Бересфорд. Вы уже понимаете, к чему я клоню. В общем, смерть миссис Муди была вызвана смертельной дозой морфия.
— Боже милостивый! — вытаращил глаза Томми.
— Да. Это кажется невероятным, но результаты анализа совершенно недвусмысленны. Тогда я задался вопросом: с какой целью ей ввели этот морфий? Болей она не испытывала, и ничего подобного я ей, естественно, не назначал. Оставалось три варианта. Ей могли его дать по ошибке, что маловероятно. Также она могла принять по ошибке лекарство, предназначенное другому пациенту, что тоже практически невозможно. Про запас морфий пациентам не дают, а наркоманов, у которых могут оказаться принесенные с собой запасы, мы на излечение не принимаем. Разумеется, это могло быть самоубийством, но, прежде чем принимать эту версию, я бы хорошенько подумал. Миссис Муди, хоть и постоянно о чем-то тревожилась, обладала веселым нравом, и в этом я абсолютно уверен — ей бы и в голову не пришло свести счеты с жизнью. Третья версия заключается в том, что смертельную дозу ввели ей намеренно. Но кто это мог сделать и с какой целью? Естественно, мисс Паккард как дипломированный специалист и хозяйка пансионата имеет полное право хранить под запором запасы морфия и других наркотических веществ. При некоторых болезнях, например ишиасе или ревматоидном артрите, боли настолько сильные, что без них просто не обойтись. Мы надеялись, что обнаружатся какие-то обстоятельства, при которых миссис Муди могла по ошибке получить или принять сама — решив, скажем, что это какое-то средство от несварения или бессонницы, — большую дозу препарата, но подобные обстоятельства не обнаружились. Тогда, по предложению миссис Паккард, мы внимательно изучили записи всех подобных смертей в «Солнечном кряже» за последние два года. Я рад сообщить, что их было немного — всего семь, что совершенно нормально для людей такого возраста. Две смерти, вне всякого сомнения, наступили от бронхита, две от гриппа. Это было зимой, когда организм наиболее ослаблен и почти не сопротивляется. Но оставались еще три смерти.
Он помолчал и продолжал:
— И вот эти последние, мистер Бересфорд, а особенно две из них, вызывают у меня большие подозрения. Нет, они не были уж совсем неожиданны, и все же никак нельзя сказать, что они были ожидаемы. Тем более в свете последних событий. Приходится признать, каким бы невероятным это ни казалась, что в «Солнечном кряже» орудует убийца. Скорее всего, это какой-нибудь пациент со скрытыми психическими расстройствами. Вся проблема в том, как его вычислить?
Последовала пауза. Томми вздохнул.
— Я нисколько не сомневаюсь в ваших словах, — заговорил он, — и все же это выглядит невероятным. Подобные вещи… да разве такое бывает?
— О да, — мрачно возразил доктор Марри, — еще как бывает. Я знаю несколько подобных случаев… Например, милая, добрая, приятная с виду женщина устраивалась куда-нибудь кухаркой. Ревностно служила хозяевам, прекрасно готовила и явно получала радость от общения с ними. Однако рано или поздно что-то всегда случалось. Обычно это были сандвичи. Без всякого явного мотива туда добавлялся мышьяк. Два или три отравленных сандвича среди целого десятка. Кто именно их возьмет и съест, решал случай. Казалось бы, никакой личной неприязни. Иногда вообще ничего не происходило. Та же самая женщина могла проработать в семье три или четыре месяца, и все были живы, здоровы и абсолютно счастливы. Потом она переходила к очередным хозяевам, и уже через пару недель двое из трех членов семейства умирали — после сытного и очень вкусного завтрака. Поскольку все это происходило в разных концах Англии, причем с различными интервалами, прошло довольно много времени, прежде чем полиция вышла на ее след. Разумеется, каждый раз она действовала под разными именами. А вы представляете, сколько приятных с виду женщин средних лет умеют хорошо стряпать? Но, в конце концов, ее, конечно, нашли.
— И зачем она это делала?
— Этого, по-моему, так никто и не узнал. Психиатры выдвигали несколько версий. В некотором роде она была набожной женщиной, и казалось вполне вероятным, что какая-то форма религиозного помешательства заставляла ее считать, будто она получила божественное указание избавить мир от того или иного человека, тем более что личной неприязни к своим жертвам она, насколько можно было судить, не испытывала.
Или взять эту француженку Жанну Геброн, которую называли Ангелом Милосердия. Она так расстраивалась, когда у ее соседей заболевали дети, что тут же спешила на помощь и преданно за ними ухаживала. И снова прошло какое-то время, прежде чем люди заметили, что дети, за которыми она ухаживала, никогда не выздоравливали. Все они умирали. И опять: почему? Оказывается, в молодости она сама потеряла ребенка. Возможно, именно в этом и кроется причина ее поступков. Раз умер ее ребенок, пусть умрут и остальные. Правда, некоторые считали, что ее собственный ребенок как раз и был первой жертвой.
— У меня от ваших рассказов мурашки по коже, — признался Томми.
— Я взял самые одиозные случаи, — объяснил доктор. — Бывают и попроще. Помните дело Армстронга? Любого, кто каким-то образом обидел или оскорбил этого человека — а ему это могло и показаться, — незамедлительно приглашали на чай и угощали сандвичами с мышьяком. Нечто вроде завышенного порога обидчивости. Хотя первые его убийства были совершены явно из корысти. Сначала чтобы унаследовать деньги, потом избавился от жены, чтобы жениться на другой женщине, ну а дальше его уже просто было не остановить…
Была еще медсестра Уорринер, заправлявшая приютом для престарелых. Они передавали ей все свои сбережения — все что у них было, — а взамен получали гарантию пожизненного ухода… После чего очень быстро умирали. Там также вводился морфий — очень милая женщина, но абсолютно без каких бы то ни было моральных устоев… Кажется, она считала, что делает им добро…
— Понятно. А у вас хоть какие-то подозрения есть, кто бы это мог быть?
— Ничего определенного. Если убийца страдает психическим расстройством, распознать это практически невозможно. Может быть, он ненавидит стариков — считает, что кто-то из них разбил ему жизнь. А может, у него определенные представления о милосердии, по которому людей старше шестидесяти лет следует ради их же блага отправлять на тот свет. Это может оказаться кто угодно. Любая пациентка или кто-то из персонала… Я весьма обстоятельно все это обсудил с мисс Паккард. Она женщина в высшей степени компетентная и проницательная. Она хорошо знает как пациентов, так и своих подчиненных. Так вот, у нее абсолютно нет никаких подозрений, и я уверен, что она не кривит душой.
— Но почему вы пришли ко мне? Чем я могу вам помочь?
— Ваша тетушка, мисс Фэншо, прожила там много лет. Она была умной женщиной, несмотря на то, что прикидывалась выжившей из ума старухой. Ну да, каждый развлекается как может. На самом же деле с головой у нее было все в порядке. И я хочу спросить вас, мистер Бересфорд, — вас и вашу жену… Может, мисс Фэншо говорила вам что-то или на что-то намекала? На нечто такое, что привлекло ее внимание, что она от кого-то услышала и посчитала странным. Пожилые женщины на многое обращают внимание, а уж такая проницательная, как мисс Фэншо, наверняка знала обо всем, что происходит в «Солнечном Кряже». Честно говоря, нашим пациенткам там особенно нечем заняться, у них уйма времени, и они чисто интуитивно начинают анализировать то или иное событие. Их выводы — порой поспешные и на первый взгляд фантастические — зачастую оказываются на удивление правильными.
Томми покачал головой.
— Я понимаю, о чем вы… Но ничего подобного не припоминаю.
— Насколько я понял, ваша жена в отъезде. Вы не думаете, что она могла бы вспомнить что-нибудь, на что вы не обратили внимание?
— Я спрошу у нее, хотя сомневаюсь… — Он поколебался и решился: — По правде говоря, одно дело действительно не давало ей покоя. Это связано с одной из ваших пациенток — некой миссис Ланкастер.
— Миссис Ланкастер?
— Жена вбила себе в голову, будто миссис Ланкастер похитили. Дело в том, что старушка подарила моей тетушке картину, и жена пыталась связаться с ней, чтобы выяснить, можно ли оставить картину себе…
— Весьма учтиво со стороны миссис Бересфорд.
— Только жена обнаружила, что связаться с ней совершенно невозможно. Ей сообщили адрес отеля, где якобы должны были проживать миссис Ланкастер и какие-то ее родственники, но там под такой фамилией никто никогда не останавливался и даже не заказывал номеров…
— О-о? Довольно странно.
— Да. Тапенс тоже решила, что это весьма странно. В «Солнечном кряже» они тоже не оставили никакого адреса. Фактически мы предприняли несколько попыток связаться с миссис Ланкастер или с миссис… как ее там... Джонсон, кажется, но так ничего и не добились. Был еще какой-то стряпчий, который оплачивал все счета и вел переговоры с мисс Паккард… Мы связались с ним, но он знал лишь адрес какого-то банка, через который велась вся переписка. А банки, — сухо закончил Томми, — никогда не выдают информации о своих клиентах.
— Если только клиенты не оставляют соответствующих распоряжений.
— Жена написала на адрес этого банка — и миссис Ланкастер, и миссис Джонсон, но ни от той, ни от другой ответа не получила.
— Да, странно. Но, возможно, они уехали за границу. Или же по какой-то причине просто не захотели ответить.
— До недавнего времени я придерживался точно такого же мнения. Зато жена места себе не находила. И была совершенно убеждена, что с миссис Ланкастер что-то случилось. Во время моей командировки она как раз собиралась… Честно говоря, представления не имею, что именно она собиралась предпринять. Возможно, самой взглянуть на этот отель или банк, или попытаться встретиться с этим стряпчим. Во всяком случае она хотела раздобыть какую-то информацию.
Доктор Марри смотрел на него вежливо, но с некоторой скукой во взгляде.
— А что именно она думала?
— Она считала, что миссис Ланкастер грозит какая-то опасность или даже, что с ней уже что-то случилось.
Доктор поднял брови.
— Ах, право, едва ли…
— Вероятно, я покажусь вам человеком со странностью, — сказал Томми, — но вчера жена позвонила и сообщила, что вернется к ужину… однако… ее до сих пор нет.
— А она определенно сказала, что возвращается?
— Да. Она знала, что я тоже вернусь в этот день и позвонила нашему слуге, Альберту, предупредить, что будет к ужину.
— И вы уверены, что она не могла задержаться, не предупредив вас? — спросил Марри, глядя на Томми уже с некоторым интересом.
— Уверен, — ответил Томми, — это совершенно на нее не похоже. Если бы она задержалась или изменила свои планы, она бы позвонила или прислала телеграмму.
— И вы тревожитесь за нее?
— Да, тревожусь.
— Гм! Вы уже обращались в полицию?
— Нет, — ответил Томми. — Да и что бы мне там сказали? У меня ведь нет никаких оснований полагать, что она попала в беду, что ей грозит опасность или что-то в этом роде. Я хочу сказать, попади она в аварию или в больницу, кто-нибудь непременно связался бы со мной, ведь так?
— Разумеется, если при ней были бумаги, удостоверяющие ее личность.
— Она наверняка взяла с собой водительские права. Возможно, письма и… другие вещи.
Доктор Марри нахмурился, и Томми поспешно продолжил:
— И тут появляетесь вы… И сообщаете о всех этих делах в «Солнечном кряже»… Об умерших, которым бы не следовало умирать. А что, если эта старушка и впрямь что-то увидела или заподозрила… с кем-то поделилась… В таком случае, ее и в самом деле могли выкрасть и куда-нибудь увезти, где она уже не могла представлять опасность… Я почти уверен, что тут может быть какая-то связь.
— Странно… Безусловно, странно… И что же вы намерены предпринять?
— А что, если тряхнуть стариной… Для начала, пожалуй, свяжусь с этими стряпчими… Может, они, конечно, очень даже милые люди, но я хотел бы удостовериться в этом лично.