1

— Ну, Бересфорд, — сказал генерал-майор сэр Джосая Пенн, кавалер орденов Подвязки[166], Бани[167] и «За боевые заслуги»[168], тоном, полностью соответствующим этой впечатляющей веренице званий. — И что вы думаете обо всей этой трескотне?

По этой фразе Томми сразу догадался, что старина Джош, как его непочтительно называли за глаза, отнюдь не в восторге от результатов только что закончившейся конференции.

— «Тише, тише, детки, ловим обезьянку», — передразнил кого-то сэр Джосая, продолжая делиться впечатлениями. — Сплошное словоблудие. А если кто и скажет вдруг что-нибудь путное, тут же встают четыре — не меньше — орясины и начинают топить его мысль в… Да…. Не понимаю, зачем мы приезжаем на эти сборища. Впрочем, нет, знаю. По крайней мере, знаю, почему приезжаю я. У меня просто нет выбора. Если бы я не поехал на этот балаган, сидел бы сейчас дома. А вы знаете, каково мне живется дома, Бересфорд? Меня терроризируют. Терроризируют все кому не лень… Экономка, садовник… Этот старикашка шотландец до того обнаглел, что не позволяет мне трогать мои собственные персики… Вот я и бегу сюда, пускаю в ход свое влияние и притворяюсь перед самим собой, будто выполняю какую-то полезную миссию и обеспечиваю безопасность страны! Вздор и чепуха! Но вы? Вы ведь сравнительно молодой человек. Вы-то зачем понапрасну тратите свое время? Тем более что слушать вас все равно никто не станет, даже если вы и впрямь скажете что-нибудь очень толковое.

Томми, слегка развеселившись тем, что, несмотря на его почтенный, как он полагал возраст, генерал-майор Джосая Пенн считает его молокососом, покачал головой. Генералу было уже далеко за восемьдесят, он страдал бронхиальной астмой и был глуховат, но при всем при этом был довольно умным человеком.

— Не будь здесь вас, сэр, — заявил Томми, — тут бы вообще ничего было.

— Ну, спасибо, приятно слышать, — сказал генерал. — Я беззубый бульдог, но лаять-то еще могу. Как там миссис Томми? Давненько ее не видел.

Томми ответил, что Тапенс здорова и на редкость активна.

— Да, столько энергии… Она всегда напоминала мне стрекозу. Начнет, бывало, гоняться за какой-нибудь очередной нелепой выдумкой, а потом вдруг обнаруживается, что никакая это не выдумка. Вот как надо веселиться! — с одобрением сказал генерал. — Не то что нынешние дамочки. У всех у них, вишь ты, какое-то Дело, и непременно с заглавной буквы. А что до совеременных девиц… — Генерал покачал головой. — Совсем не то, что в годы моей юности. Тогда они были красивые, как картинки. Муслиновые[169] платья! Шляпки «клош»! Вы помните? Да нет, вы, наверное, тогда еще под стол пешком ходили… Приходилось наклоняться и заглядывать под поля, чтобы разглядеть девичье лицо. Это было мучительно, и они это знали! Я вдруг вспомнил… дайте подумать… она ведь, кажется, ваша родственница… даже тетя… Ада Фэншо…

— Тетушка Ада?!

— Самая хорошенькая из моих знакомых.

Томми, к своей чести, ничем не выдал удивления. Казалось совершенно невероятным, что кто-то мог находить его тетю Аду хоть сколько-нибудь привлекательной. Старина Джош тем временем возбужденно продолжал:

— Красивая, как картинка. Живая! Веселая! А как любила пошутить! Я тогда только стал младшим офицером, собирался отбыть в Индию. Мы устроили пикник при лунном свете на пляже. Сидели рядышком на камне и смотрели на море.

Томми искоса посмотрел на генерала: двойной подбородок, лысина, кустистые брови и огромное брюшко. Ему тут же вспомнилась тетушка Ада: пробивающиеся усики, мрачная улыбка, серебристо-седые космы и злобный взгляд. Вот что делает с человеком время! — подумал он и попытался представить себе красивого молодого офицера и прекрасную девушку в лунном свете. Почему-то это ему никак не удавалось.

— Любовь, — тяжело вздохнув, сказал сэр Джосая Пенн. — Мне так хотелось сделать ей в ту ночь предложение, но о каком предложении может идти речь, когда ты всего-навсего унтер-офицер? Да, при таком жалованье не очень-то создашь семью. Нам пришлось бы ждать пять лет, прежде чем мы смогли бы пожениться. На столько лет растянутая помолвка — разве можно просить об этом девушку? Ну да что там. Вы же знаете, как это бывает. Я отправился в Индию, отпуск получил очень не скоро… Первое время мы еще переписывались, потом все как-то само собой прекратилось. Так я ее больше и не увидел. И, однако, знаете, никогда ее не забывал. Часто думал о ней… Помню, однажды, уже много лет спустя, чуть не написал ей письмо. Я прослышал, что она в тех же краях, где какое-то время гостил я. Думал, съезжу, повидаю ее, спрошу, можно ли мне еще раз ее увидеть. А потом решил: «Не будь идиотом. Она, наверное, теперь совсем другая».

Потом, еще несколько лет спустя, о ней упомянул один мой приятель и сказал, будто она — одна из самых уродливых женщин, которых он когда-либо видел. Я ему, разумеется, не поверил. Но теперь вот думаю: может, оно и к лучшему, что я так ее больше и не увидел? Что она нынче поделывает? Еще жива?

— Нет. Умерла две или три недели назад.

— Что вы говорите! В самом деле? Да, ей ведь, наверное, было уже… — ну-ка, ну-ка… семьдесят пять или семьдесят шесть? Наверное, все же, чуть больше…

— Ей было восемьдесят, — сказал Томми.

— Подумать только! Темнокудрая затейница Ада. Где она умерла? В лечебнице или у нее была компаньонка — она ведь так и не вышла замуж, да?

— Нет, так и не вышла, — ответил Томми. — Она жила в доме для престарелых. В очень даже неплохом, между прочим. «Солнечный кряж» называется.

— Да, слышал. «Солнечный кряж». Сестра, по моему, упоминала, что там живет кто-то из ее знакомых. Какая-то миссис… Картстойс, что ли? Вы с ней не знакомы?

— Нет. Я там особенно никого не знаю. Обычно те, кто навещает своих родственников, ни с кем другим не общаются.

— Да, наверное, миссия не из легких. Я имею в виду, толком ведь и не знаешь, о чем с ними говорить.

— С тетей Адой бывало особенно трудно, — признался Томми. — Можете представить, какой у нее был вздорный нрав.

— Да ухе, наверное, — генерал усмехнулся. — В молодости она бывала настоящей чертовкой. — Он вздохнул. — Страшное дело, старость. У одной из подруг моей сестры бывали галлюцинации. Бедняжка, все-то ей чудилось, что она кого-то убила.

— Боже милостивый, — удивился Томми. — Да неужели?

— Да нет, вряд ли. Ни за что не поверю, что она способна кого-то убить. Хотя, — генерал вдруг задумался, — может, и убила. Когда вы ходите и радостно всем об этом рассказываете, никто ведь вам не поверит, правда? Забавная мыслишка, а?

— И кого же, по ее разумению, она убила?

— Честное слово, не помню. Кажется, мужа. Не знаю даже, кем он был и как выглядел. Мы с ней познакомились, когда она была уже вдовой… Да, со вздохом добавил он, — жалко, что так с Адой. Не видел сообщения в газете. Кабы увидел, непременно бы послал цветы. Букетик роз. Именно их носили в мое время девушки на вечерних платьях. Букетик бутончиков роз на бретельке. Очень красиво. Помню, на Аде было платье — цвета гортензии, розовато-лиловое. Розовато-лиловое, а на нем бутончики роз. Розовых. Как-то раз она дала мне один. И, представьте, оказалось, что они ненастоящие. Искусственные. Я долго его хранил — несколько лет. Знаю, знаю, — добавил он, перехватив взгляд Томми, — вам это кажется смешным. Но поверьте, мой мальчик, когда становишься по-настоящему старым и чокнутым, как я, начинаешь ценить приятные воспоминания. Ну, пожалуй, поковыляю на последний акт этой комедии. Большой привет миссис Томми.

На следующий день в поезде Томми с улыбкой вспоминал этот разговор и снова пытался представить свою грозную тетю и свирепого генерал-майора в их лучшие дни.

— Надо рассказать Тапенс, то-то посмеется, — решил он. — Чем-то она, интересно, занималась в мое отсутствие?

Верный Альберт, ослепительно улыбаясь, открыл дверь.

— Добро пожаловать домой, сэр.

— И я рад, что вернулся… — Томми протянул Альберту чемодан. — А где миссис Бересфорд?

— Еще не возвратилась, сэр.

— Ты хочешь сказать — она уехала?

— Ее нет уже три или четыре дня. Но к обеду она должна вернуться. Она вчера звонила.

— Что она задумала, Альберт?

— Не знаю, сэр. Она поехала на машине, но прихватила с собой уйму железнодорожных справочников. Она может оказаться где угодно.

— Вот уж действительно! — с чувством сказал Томми. — В Джон-о'Гротсе или в Лендс-Энде[170]… и, скорее всего, где-нибудь между ними опоздала на посадку. Боже, храни британские железные дороги! Говоришь, она вчера звонила? А не сказала откуда?

— Нет.

— А в какое время она звонила?

— Вчера утром. Перед ленчем. Сказала только, что все в порядке. В какое точно время приедет, она сказать не могла, но полагала, что к обеду, и просила приготовить цыпленка. Вас это устроит, сэр?

— Да, — сказал Томми, бросая взгляд на часы. — Значит, она вот-вот должна появиться.

— Я попридержу цыпленка, — сказал Альберт.

Томми усмехнулся.

— Совершенно верно. Ухвати его за хвост. А как у тебя дела? Дома все здоровы?

— Мы боялись, что корь, но оказалось — ложная тревога. Доктор сказал: всего лишь диатез. От клубники.

— Хорошо, — сказал Томми.

Он поднялся наверх, что-то насвистывая себе под нос. Прошел в ванную, побрился, умылся и заглянул в спальню. У комнаты был тот странный потерянный вид, какой напускают на себя некоторые спальни, когда нет хозяина. Атмосфера казалась холодной и недружелюбной. Все было до тошноты вычищено. Томми испытал острейшее чувство тоски, знакомое, вероятно, только самым преданным псам. Потерянно озираясь, он думал, что у спальни такой вид, будто Тапенс здесь сроду не было. Ни рассыпанной пудры, ни брошенной на пол книги в развернутом виде…

— Сэр.

В дверях стоял Альберт.

— Да?

— Меня беспокоит цыпленок.

— Да черт с ним, с цыпленком, — ответил Томми. — Ты, похоже, только о нем и думаешь.

— Но я рассчитывал, что вы с миссис будете к восьми. Я имею в виду — никак не позже.

— Да уж, — сказал Томми, бросая взгляд на наручные часы. — Боже милостивый, уже без двадцати пяти девять?

— Да, сэр. А цыпленок…

— Ладно, тащи его сюда. Слопаем вдвоем. Так Тапенс и надо. Вернется к обеду! Как же!

— Некоторые ужинают еще позже, — заметил Альберт. — Однажды я ездил в Испанию, и, поверите ли, раньше десяти там решительно никто не ужинает. Десять часов вечера! Ну что вы на это скажете? Варвары!

— Да уж, — рассеянно отозвался Томми. — Кстати, ты не догадываешься, куда она поехала?

— Вы спрашиваете о миссис Бересфорд? Понятия не имею, сэр. Насколько я понимаю, сперва она собиралась поехать поездом. Просмотрела кучу железнодорожных справочников и расписаний.

— Ну, каждый развлекается по-своему. А ей всегда нравилось путешествовать поездом. И все же интересно, где она. Скорее всего, сидит сейчас на какой-нибудь станции в зале ожидания.

— И ведь знала, что вы возвращаетесь сегодня, сэр, — укоризненно заметил Альберт. — Могла бы и вовремя приехать. Правда ведь?

Томми, осознавший вдруг, что ему предлагают нечто вроде союза: он и Альберт выражают обоюдное неодобрение некой Тапенс, которая, зафлиртовав с британскими железными дорогами, не явилась вовремя домой и не оказала соответствующего приема вернувшемуся из командировки мужу, — промолчал.

Так и не дождавшись ответа, Альберт ушел избавлять цыпленка от кремации в духовке.

Томми, собравшийся было идти за ним, остановился и посмотрел на каминную доску. Потом неторопливо подошел к ней и внимательно осмотрел висевшую там картину. Странно, что Тапенс была так уверена, будто видела этот дом прежде. Томми был абсолютно уверен, что сроду его не видел. Дом как дом. Таких по стране тысячи.

Он придвинулся поближе. Потом, не удовлетворившись и этим, снял ее и поднес к лампочке. Обычный дом! Под картиной стояла подпись художника. Фамилия, хотя он и не мог разобрать, какая именно, начиналась с буквы «Б». Босуорт… Баучьер… Надо бы взять увеличительное стекло… Из холла донесся веселый перезвон колокольчиков, которые Тапенс с Томми привезли когда-то из Швейцарии. Такие там вешают коровам на шею. Альберту они очень понравились, и он виртуозно приспособил их вместо гонга. Кушать подано. Томми направился в столовую. Странно, пронеслось у него в голове, что Тапенс так и не появилась. Может быть, у нее спустилась шина — обычное дело, — но тогда она наверняка позвонила бы и предупредила, что задерживается.

«Знает ведь, что я буду волноваться», — проворчал Томми. И не то чтобы он вообще никогда не волновался — но только не из-за Тапенс. С Тапенс всегда все было в полном порядке. Вечно этот Альберт подливает масло в огонь.

— Надеюсь, она не попала в аварию, — заметил он на сей раз, ставя перед Томми блюдо с капустой и мрачно качая головой.

— Убери. Знаешь же, что я не перевариваю капусты, — сказал Томми. — С какой стати ей попадать в аварию? Сейчас только половина десятого.

— Ездить на машине в наши дни — чистейшее самоубийство, — печально проговорил Альберт. — А в аварию может попасть каждый.

Зазвонил телефон.

— Это она, — сказал Альберт.

Поставив блюдо с капустой на сервант, он поспешил из комнаты. Томми отодвинул тарелку с цыпленком и последовал за Альбертом. Тот уже говорил:

— Да, сэр? Да, мистер Бересфорд дома. Одну минуточку. — Он повернулся к Томми: — Сэр, вас просит какой-то доктор Марри.

— Доктор Марри?! — Томми задумался. Фамилия казалась ему смутно знакомой, только он никак не мог вспомнить откуда… Если Тапенс попала в аварию… И тут же со вздохом облегчения вспомнил, что доктор Марри пользовал старушек в «Солнечном кряже». Истинное дитя своего времени, Томми тут же предположил, что доктор Марри звонит по поводу оформления каких-нибудь бумаг, касающихся кончины тетушки Ады.

— Алло, — бодро сказал он, — Бересфорд слушает.

— О, рад, что застал вас. Надеюсь, вы меня помните. Я пользовал вашу тетю, мисс Фэншо.

— Да, разумеется, помню. Чем могу служить?

— Мне, право, хотелось бы перемолвиться с вами парой словечек. Мы не могли бы договориться о встрече? Разумеется, в городе.

— О да, пожалуйста. Никаких проблем. Но… э-э… это нечто такое, о чем вы не можете сказать по телефону?

— Я предпочел бы не обсуждать это по телефону. Конечно особой спешки нет, ничего срочного. Просто… просто мне хотелось бы кое о чем с вами поговорить.

— Надеюсь, ничего серьезного? — спросил Томми, удивляясь, как такое могло сорваться у него с языка.

— Да нет, право. Наверное, я делаю из мухи слона. Скорее всего, так оно и есть. Но в «Солнечном кряже» происходит что-то очень странное.

— Это не имеет отношения к миссис Ланкастер? — спросил Томми.

— К миссис Ланкастер?! Доктор, казалось, удивился. — О, нет. Она от нас уехала. По сути, еще до кончины вашей тетушки. Тут совсем другое.

— Я уезжал и только что вернулся. Могу я перезвонить вам утром? Тогда бы мы могли назначить встречу.

— Разумеется. Я оставлю вам свой номер. До десяти меня можно найти в приемной.

— Плохие новости? — спросил Альберт, когда Томми вернулся в столовую.

— Бога ради, Альберт, не каркай, — раздраженно сказал Томми. — Нет, конечно, никаких плохих новостей.

— А я уж было подумал, хозяйка…

— С ней все в порядке, — отрезал Томми. — С ней всегда все в порядке. Ты же ее знаешь: взбрело что-то в голову, вот и помчалась как угорелая. Больше я не собираюсь волноваться. И убери от меня этого цыпленка: он несъедобен. Ты его пережарил. Принеси лучше кофе. И вообще, я ложусь спать. Завтра, возможно, будет письмо. Задержалось на почте — ты же знаешь, какая у нас почта. А может, придет телеграмма или она позвонит.

Однако ни звонка, ни телеграммы на следующий день не было. Альберт во все глаза смотрел на Томми и постоянно открывал рот, тут же, впрочем, его закрывая. Даже он понимал, что его мрачные прогнозы в настоящий момент неуместны.

Наконец Томми над ним сжалился. Проглотив последний кусок тоста с мармеладом и запив его кофе, он заговорил:

— Ну хорошо, Альберт, я сам скажу. Итак: где она и что с ней случилось? И что мы намерены теперь предпринять?

— Обратитесь в полицию, сэр.

— Не уверен. Видишь ли… — Томми замолчал.

— Если она попала в аварию…

— При ней водительские права… и много других бумаг. Из больницы сразу бы сообщили. В таких случаях они тут же связываются с родственниками. Я не хочу показаться неврастеником… и потом, ей… ей это может не понравиться. Ты совершенно… совершенно не догадываешься, Альберт, куда бы она могла поехать? Она ничего не говорила? Не называла никакого места — или хотя бы графства? Не упоминала никакого имени?

Альберт покачал головой.

— А в каком она была состоянии? Казалась довольной? Возбужденной? Несчастной? Встревоженной?

Ответ последовал незамедлительно:

— Она была довольна, как Панч[171]… Ее прямо-таки распирало от радости.

— Как терьера, которого пустили по следу? — уточнил Томми.

— Совершенно верно, сэр, вы же знаете, какая она становится…

— Значит, она что-то задумала. Интересно… — Томми замолчал и погрузился в размышления.

Значит, подвернулось какое-то дело, и Тапенс, образно говоря, сорвалась с места и помчалась, как терьер на запах. Позавчера она позвонила и сообщила о своем возвращении. Почему же, в таком случае, она не вернулась? Вероятно, в этот самый момент, подумал Томми, она сидит где-нибудь и кому-то пудрит мозги, совершенно забыв обо всем на свете!

Если она идет по следу, она ужасно огорчится, если он, Томми, побежит в полицию и будет, точно барашек, блеять, что у него пропала жена… Он словно слышит, как Тапенс говорит: «Это ж какие мозги надо иметь, чтобы учудить эдакое! Я и сама еще в состоянии о себе позаботиться! Пора бы уже тебе это запомнить!» (А в состоянии ли?)

Ни за что на свете нельзя было с полной определенностью сказать, куда могло завести Тапенс ее воображение.

Грозит ли ей опасность? Но ведь до сих пор никаких признаков опасности в этом деле не было — разве что в воображении самой Тапенс.

Пойти в полицию и заявить, что его жена не вернулась домой, как обещала… Полицейские очень внимательно его выслушают, ухмыляясь про себя, а затем тактично спросят, не появлялись ли у нее в последнее время новые знакомые мужского пола!

— Я найду ее сам, — решил Томми. — Только вот где? Я ведь даже не знаю, на севере она или на юге, не говоря уже о востоке и западе… и она — глупенькая — даже не сообщила, откуда звонит.

— Вероятно, ее захватила какая-то группировка… — предположил Альберт.

— Ох, Альберт, ну когда ж ты наконец повзрослеешь!

— И что вы собираетесь предпринять, сэр? — обиженно поинтересовался тот.

— Поеду в Лондон, — сказал Томми, бросая взгляд на часы. — Для начала встречусь с доктором Марри. Он звонил вчера вечером — хочет что-то рассказать о делах моей покойной тетушки. Как знать… Вдруг он натолкнет меня на какую-нибудь идею… В конце концов все это началось в «Солнечном кряже». И прихвачу-ка с собой картину, которая произвела на Тапенс такое впечатление.

— Вы хотите отвезти ее в Скотленд-Ярд?

— Нет, — буркнул Томми, — на Бонд-стрит[172].