Покинув дом у канала, Тапенс не спеша поехала по узкой извилистой дороге, которая, как ее уверяли, должна была привести к деревне Саттон Чанселлор. Дорога была пустынна. Домов также не было видно, мелькали только изгороди на полях и ведущие к ним грунтовые дороги. За все время навстречу ей проехали только трактор, да еще грузовик с крикливой надписью «Гордость хозяйки» над изображением огромной буханки[148]. Шпиль церкви, по которому ориентировалась Тапенс, неожиданно исчез из виду и внезапно вынырнул совсем уже рядом, стоило дороге обогнуть небольшой лесок. Бросив взгляд на спидометр, Тапенс убедилась, что отъехала от домика возле канала всего на две с половиной мили.

Церковь, возвышавшаяся посреди просторного церковного двора с единственным тисовым деревом у входа, оказалась старой и очень красивой. Тапенс оставила машину у ограды церковного кладбища и немного постояла, любуясь открывшимся видом. Затем направилась к двери под закругленной норманнской аркой и тронула тяжелую ручку. Дверь оказалась не заперта, и Тапенс вошла внутрь.

Интерьер показался ей на редкость непривлекательным. Церковь, безусловно, была старая, но кто-то старательно изничтожил в ней все приметы старины. Смоляные сосновые скамьи и безвкусные витражи лишали помещение всякого очарования, каким оно, несомненно, некогда обладало. Женщина в твидовом[149] костюме расставляла цветы в латунных вазах вокруг кафедры — с алтарем она уже покончила. Оглянувшись, она окинула Тапенс тяжелым недружелюбным взглядом. Тапенс пошла по проходу между скамьями, разглядывая мемориальные доски на стенах. Наиболее полно была представлена семья Уоррендеров, все из «Прайэри», Саттон Чанселлор. Капитан Уоррендер, майор Уоррендер, Сара Элизабет Уоррендер и горячо любимая жена Джорджа Уоррендера. Больше, вероятно, Уоррендеров в деревеньке не осталось, поскольку доска поновее сообщала уже о смерти Джулии Старк — тоже чьей-то любимой жены и тоже из «Прайэри», Саттон Чанселлор. Впрочем, никто из Уоррендеров особого внимания Тапенс не привлек. Она вышла из церкви и по кругу обошла храм. «Ранний перпендикулярный[150] и декорированный стили[151]», — машинально отметила про себя Тапенс, воспитанная на церковной архитектуре. Правда, лично ей декорированный никогда не нравился.

Церковь оказалась внушительных размеров, и Тапенс подумала, что, вероятно, когда-то Саттон Чанселлор значил в местной жизни гораздо больше, нежели теперь. Оставив машину возле кладбища, она пешком направилась в деревню. Сельская лавочка, почтовое отделение и с дюжину домов и коттеджей, из которых только два или три были крыты камышом, остальные же выглядели простовато и совершенно непривлекательно. В конце улицы с несколько смущенным видом стояли шесть муниципальных домов. Медная дощечка на двери одного из них гласила:

Артур Томас, Трубочист

Тапенс подумала, что вряд ли безответственные торговцы недвижимостью прибегнут к его услугам, в которых, безусловно, нуждается дом у канала, и тут же отметила про себя, что сделала глупость, не поинтересовавшись его названием.

Она не спеша вернулась к церкви и решила повнимательнее осмотреть кладбище. Оно ей понравилось. Свежих могил почти не было. Большинство надгробий относилось к викторианским, а то и более ранним захоронениям. Время и лишайник сделали свое дело, и надписей было почти не разобрать. На большинстве надгробий восседали каменные херувимы. Тапенс бродила по кладбищу, разглядывая надписи. Опять Уоррендеры! Мэри Уоррендер, 47 лет, Элис Уоррендер, 33 года, полковник Джон Уоррендер, убитый в Афганистане и даже младенцы Уоррендеров, о которых глубоко скорбели в набожных стихах. Тапенс вдруг мучительно захотелось узнать, а не живут ли здесь Уоррендеры и по сей день. Хоронить их, во всяком случае, уже больше не хоронили. Она не смогла отыскать ни одного могильного камня позднее 1843 года. Обходя огромное тисовое дерево, она наткнулась на пожилого священника, склонившегося над могильным камнем у самой стены. Увидев Тапенс, он тут же выпрямился.

— Добрый день, — приветливо сказал он.

— Добрый день, — ответила Тапенс и добавила: — Я смотрела церковь.

— Погубленную викторианскими переменами, — закончил за нее священник.

У него был приятный голос и застенчивая улыбка. Выглядел он на все семьдесят и не очень твердо стоял на ногах — скорее всего, он мучился ревматизмом, — но что-то подсказывало Тапенс, что на самом деле он гораздо моложе.

— В викторианские времена было слишком много фабрикантов, — с сожалением сказал он, — поэтому они были не очень богаты. Они были набожны, но, к несчастью, совершенно лишены вкуса. Вы видели восточное окно? — Он поморщился.

— Да, — согласилась Тапенс. — Ужасно.

— Вот именно. Я викарий, — зачем-то добавил он.

— Я догадалась, — вежливо сказала Тапенс. — Вы давно уже здесь?

— Десять лет. Здесь хороший приход. Славные люди, как их ни мало. Когда-то я был здесь счастлив. Теперь мои проповеди выглядят старомодными и мало кому нравятся, — грустно сказал он. — Я, конечно, стараюсь изо всех сил, но разве мне угнаться за молодежью. Присаживайтесь, — гостеприимно добавил он, указывая на ближайший могильный камень.

Тапенс с благодарностью села. Викарий устроился на соседнем.

— Я не могу долго стоять, — извиняющимся тоном проговорил он. — Вам что-нибудь нужно здесь или просто решили заглянуть проездом?

— Да, знаете, проезжала мимо и решила взглянуть на церковь. Кажется, я окончательно заблудилась на ваших проселочных дорогах.

— Да-да. Тут очень трудно найти дорогу. Многие указатели сломаны, а муниципалитету до этого дела нет. Впрочем, — добавил он, — не думаю, что это имеет какое-нибудь значение. Людям, которые здесь ездят, обычно решительно все равно, куда они попадут. Те же, кто точно знает, куда им надо, обычно выбирают шоссе. Ох уж мне эти шоссе! — добавил он. — Особенно новая автострада. Шум, скорость, бесшабашная езда. И кому это надо? Впрочем, что это я… Сварливый старик. Вы бы ни за что не догадались, чем я сейчас занимаюсь, — продолжал он.

— Вы осматривали могильные плиты, — сказала Тапенс. — Здесь, что, есть вандалы? Наверное, подростки?

— Да нет, что вы. Впрочем, не удивительно, что вам это пришло в голову: я как-то был в городе, видел что там творится. Телефоны и прочее… Ужасно. Бедные дети! Спаси, Господь, их души! Жаль их, правда? Право, очень жаль. Нет, у нас здесь такого нет. Наши мальчишки гораздо лучше. Просто я ищу могилу одного ребенка.

Тапенс невольно вздрогнула.

— Ребенка?!

— Да. Недавно я получил письмо от какого-то майора Уотерса, он спрашивает, не был ли здесь похоронен один ребенок. Я, разумеется, просмотрел регистрационные книги, но никакой записи не обнаружил. На всякий случай решил еще побродить по кладбищу. Иногда в регистрационных книгах случаются ошибки…

— А какое имя его интересовало? — спросила Тапенс.

— Он и сам не вполне уверен. Скорее всего, Джулия — в честь матери.

— А сколько было девочке?

— С этим тоже неопределенность. В общем, сплошная путаница. Думаю, ему просто сообщили название не той деревни. Что-то не помню, чтобы у нас тут когда-нибудь жили Уотерсы.

— А как насчет Уоррендеров? — тут же спросила Тапенс. — В церкви столько мемориальных досок, да и на кладбище тоже…

— О, эти уже все умерли. Когда-то у них здесь был огромный особняк четырнадцатого века — «Прайэри». Но он сгорел… чуть не сто лет назад, и те Уоррендеры, что еще оставались, уехали и, насколько я знаю, никогда больше не возвращались. Потом на их участке один богатый викторианец, некто Старк, построил новый дом. Довольно уродливый, говорят, но очень удобный. Комфортабельный, одним словом. Ванные там и все такое. Тоже можно понять.

— Странно, — сказала Тапенс, — что кто-то вдруг захотел отыскать могилу девочки. Даже написал вам… Какой-нибудь родственник?

— Отец ребенка, — ответил Викарий. — Мне кажется, это одна из трагедий военного времени. Молодая жена сбежала с другим, пока муж служил за границей. Осталась девочка, которую он никогда не видел. Сейчас бы она была совсем взрослой. Все это случилось лет двадцать назад, если не больше.

— Не поздновато ли ее искать?

— Очевидно, он только недавно узнал, что у него был ребенок. И совершенно случайно. Хотя странная, конечно, история, ничего не скажешь.

— А почему он решил, что девочка похоронена здесь?

— Вероятно, он каким-то образом узнал, что какое-то время его жена жила в Саттон Чанселлоре. Такое, знаете, часто бывает. Встречаете друга или знакомого, которого не видели много лет, и он вдруг сообщает вам что-то из прошлого, только ему одному и известное. Но девочки здесь нет, это точно. У нас тут никогда не было женщины с таким именем — во всяком случае, с тех пор, как я здесь поселился. И, насколько я знаю, в соседнем приходе тоже. Впрочем, его жена могла и сменить фамилию. Насколько я понял, сейчас он собирается нанять адвокатов и частных сыщиков. Может, они что и откопают, но все равно понадобится время…

— «Это было ваше бедное дитя?» — пробормотала Та-пенс.

— Простите?

— Да так, ничего, — сказала Тапенс. — Просто мне недавно это сказали: «Это было ваше бедное дитя?» Услышишь такое — хочешь не хочешь, испугаешься. Не думаю, правда, что старая леди, которая мне это сказала, понимала, о чем она говорит.

— Знаю, знаю. Со мной такое тоже частенько бывает: скажу что-нибудь и сам себе удивляюсь. Страшное дело.

— Вы ведь, наверное, знаете всех местных жителей? — спросила Тапенс.

— Не так уж их здесь и много. Знаю, конечно. А что? Вас кто-нибудь интересует?

— Да. Скажите, не жила ли здесь когда-нибудь миссис Ланкастер?

— Ланкастер?! Нет, такой фамилии я что-то не припоминаю.

— И еще меня заинтересовал один дом… я ехала сегодня… почти бесцельно… не задумываясь… просто по проселкам…

— Понимаю. Здесь очень милые места. Можно отыскать исключительно редкие образцы. Я имею в виду растения… В здешних зеленых изгородях. В них никто никогда не рвет цветы. Туристов здесь теперь почти не увидишь. Да, мне попадались весьма редкие экземпляры. Например, пыльный журавельник…

— И увидела один дом — у канала, — прервала его Тапенс, не желая отвлекаться на ботанику. — Около горбатого мостика. Примерно в двух милях отсюда. Интересно, как он называется?

— Дайте подумать. Канал… горбатый мостик. Ну… таких домов несколько. Есть ферма Меррикот.

— Это была не ферма.

— А, ну в таком случае… скорее всего, это был дом Амоса и Элис Перри.

— Совершенно верно, — сказала Тапенс. — Некие мистер и миссис Перри.

— Поразительная женщина, правда? И очень интересная — во всяком случае, я всегда считал ее таковой. Исключительно интересная. Совершенно средневековое лицо — вы не заметили? Она играет роль ведьмы в пьесе, которую мы ставим. Ну знаете, для школьников. Она вылитая ведьма, правда?

— Да, — признала Тапенс. — Только дружелюбная.

— Вот именно, в самую точку. Дружелюбная ведьма.

— А он?…

— Да-да, — подтвердил викарий. — Не совсем compos mentis[152], бедняга, но вроде бы без особого вреда…

— Они были очень любезны, — сказала Тапенс. — Пригласили на чай. А я забыла спросить название дома. Они ведь живут только в одной его половине, правда?

— Да-да. В той части, которая раньше была подсобной. Они, по-моему, называют его «Уотерсайд», хотя старое его название, я полагаю, было «Уотермед»[153].

— А кому принадлежит вторая половина?

— Ну, первоначально — лет тридцать назад, а то и все сорок — весь дом принадлежал семье Бредли. Затем его продали, перепродали и он долгое время стоял пустым. Когда я тут появился, его использовали исключительно как загородный дом. Туда наезжала какая-то актриса — мисс Маргрейв, кажется. Но поскольку в церковь она не ходила, я так с ней и не познакомился. Хотя издали видел. Очаровательное создание, просто очаровательное.

— А кому дом принадлежит сейчас? — настаивала Тапенс.

— Даже не знаю. Очень может быть, по-прежнему ей. Половина, в которой живут Перри, всего лишь сдается внаем.

— Я его узнала, как только увидела, — сказала Тапенс. — У меня, знаете, есть картина, на которой он изображен.

— Что вы говорите! Наверное, одна из картин Боскомба… или Боскобела — никак не могу запомнить. В общем, что-то в таком духе. Он родом из Корнуолла. Кажется, добился признания. Впрочем, думаю, он уже умер. Частенько, бывало, приезжал сюда. А какие милые у него получались пейзажи…

— Эту картину подарили моей старенькой тете, которая с месяц назад умерла. Подарила некая миссис Ланкастер… Вот я и спросила, не знакома ли вам эта фамилия.

Викарий снова покачал головой.

— Ланкастер? Ланкастер. Нет, боюсь, такой фамилии я не помню. A-а! Вот идет человек, который вам нужен. Наша дорогая мисс Блай. Она очень активная, наша мисс Блай, очень. Сомневаюсь, что в приходе может случиться что-то, о чем бы она не знала. Она заправляет здесь женским обществом, а потом еще бойскаутами[154], впрочем, и всем остальным тоже. Вы спросите у нее. Она очень активная, очень.

Викарий тяжело вздохнул. Активность мисс Блай, похоже, порядком его утомляла.

— В деревне ее зовут Нелли Блай. Ребята ей так вслед и распевают: Нелли Блай, Нелли Блай… Только это не настоящее ее имя. На самом деле ее зовут Гертрудой или Джералдиной.

Мисс Блай, оказавшаяся женщиной в твидовом костюме, которую Тапенс уже видела в церкви, приближалась к ним бодрой рысью, держа в руке небольшую лейку. При этом она с крайней подозрительностью разглядывала Тапенс и все увеличивала скорость.

— Все сделано, — весело закричала она еще издалека. — Сегодня я немножко зашилась. Самую малость. Вы же знаете, викарий, обычно я прибираю в церкви утром. Но это экстренное заседание… Вы не поверите, сколько на это ушло времени! И спорят, и спорят… Право, мне иногда кажется, что люди спорят исключительно от скуки. Миссис Парингтон уж точно. Настаивала, представьте, чтобы все еще раз подробнейшим образом обсудили. Особенно по вопросу о фирмах, которые уже сообщили нам цены. А расходы-то до того ничтожные, что и говорить-то о них смешно. Хорошо хоть Бэркенхедсы, как всегда, меня поддержали. Право, викарий, вам не следует сидеть на могильном камне.

— Думаете, это непочтительно? — предположил викарий.

— Разумеется, нет, викарий. Я имела в виду, что вы можете простудиться. При вашем-то ревматизме… — Ее взгляд вопрошающе перекинулся на Тапенс.

— Позвольте представить, мисс Блай, — сказал викарий. — Это… это…

— Миссис Бересфорд, — подсказала Тапенс.

— Ах, да, — припомнила мисс Блай. — Я вас видела в церкви. Вы только что ее осматривали. Я бы, конечно, к вам подошла, но уж слишком спешила закончить работу.

— Мне следовало бы вам помочь, — любезнейшим тоном сказала Тапенс. — Правда, от меня было бы мало проку. Вряд ли я сумела бы расставить цветы так же, как это удается вам.

— Приятно, что вы это заметили, тем более что это истинная правда. Я занимаюсь этим… даже уже и не знаю, сколько я этим занимаюсь… По праздникам мы позволяем расставлять горшочки с цветами школьникам, хотя, конечно же, они ничего в этом не смыслят, бедняжки. Я, например, считаю, что ребенку можно и указать что делать, но мисс Пик категорически против. Такая привереда… Это, видите ли, отбивает у них желание проявлять инициативу. А вы зачем приехали? — неожиданно спросила она у Тапенс.

— Да вот, направляюсь в Маркет Бейсинг, — ответила та. — Не порекомендуете ли там какую-нибудь тихую гостиницу, где можно было бы остановиться?

— Жаль вас разочаровывать, но это очень небольшой городок. Там только и есть что базар… Для приезжих там абсолютно никаких удобств. Есть, правда «Голубой дракон»… Считается, что двухзвездочный отель. Чушь! По-моему, «Ягненок» вам понравится больше. Там, знаете ли, поспокойнее. Вы надолго туда?

— Да нет, — ответила Тапенс. — День-два… Пока осмотрюсь.

— Боюсь, смотреть там особенно нечего. Ни памятников старины, ни… да вообще ничего! Обычный сельский район, — сказал викарий. — Зато тихий. И есть, как я уже говорил, очень интересные цветы.

— Да-да, говорили, — вспомнила Тапенс. — Возможно, я соберу букет в перерывах между поисками дома.

— О Боже, как интересно! — оживилась мисс Блай. — Вы думаете поселиться в нашей округе?

— Ну, насчет округи мы с мужем пока еще ничего не решили, — ответила Тапенс. — Мы особенно не спешим. Ему только через полтора года на пенсию. Но я считаю, что осмотреться всегда полезно… Лично я предпочитаю съездить в округ, получить список домов на продажу и не спеша все их осмотреть. По-моему, приезжать из Лондона на один день, чтобы осмотреть какой-нибудь один дом — пустая трата времени.

— О да, вы же здесь с машиной, так?

— Да, — ответила Тапенс. — Завтра утром хочу съездить в Маркет Бейсинг к агенту по продаже недвижимости. Насколько я понимаю, здесь, в деревне, остановиться негде?

— Почему же? Есть миссис Копли, — сказала мисс Блай. — Летом она всегда сдает комнату. Большая, знаете, чистюля. У нее безупречный порядок. Разумеется, под комнатой имеется в виду только ночлег и завтрак. Ну, возможно еще, легкий ужин. Правда, по-моему, до августа — самое раннее июля — она никого не берет.

— Я, пожалуй, все же спрошу, — сказала Тапенс.

— Она весьма достойная женщина, — заметил викарий и грустно добавил: — Язык, правда, что помело. Ни на секунду рта не закрывает.

— В деревнях всегда много сплетен, — заметила мисс Блай. — Пожалуй, я провожу миссис Бересфорд к миссис Копли и посмотрю, получится ли что из этого.

— Было бы очень мило с вашей стороны, — поблагодарила ее Тапенс.

— Тогда мы уходим, — живо сказала мисс Блай. — До свидания, викарий. Все ищете? Занятие не из приятных, да и шансов на успех маловато. Я, право, считаю, просьба была исключительно неделикатная.

Тапенс попрощалась с викарием и сказала, что будет рада помочь ему, если сможет.

— Я бы запросто могла часок-другой походить среди надгробий. Для моего возраста у меня очень хорошее зрение. Вы просто ищете фамилию Уотерс?

— Не совсем, — ответил викарий. — Думаю, тут важен еще и возраст. Я ищу ребенка лет, пожалуй, семи. Девочку. Майор Уотерс полагает, что его жена могла сменить фамилию, но, поскольку новой фамилии он не знает, возникают известные трудности.

— На мой взгляд, абсолютно невыполнимая задача, — сказала мисс Блай. — Не надо вам было ничего обещать, викарий. Это же чудовищная бестактность — предложить человеку такое.

— Бедняга, видимо, страшно расстроен, — отозвался викарий. — На редкость грустная история, как мне представляется. Но я не должен вас задерживать.

Идя бок о бок с мисс Блай, Тапенс решила, что, как бы много ни болтала пресловутая миссис Копли, ей вряд ли удастся составить конкуренцию мисс Блай. С губ последней срывался непрерывный словесный поток: решительный, меткий и не терпящий никаких возражений.

У миссис Копли оказался симпатичный просторный коттедж несколько на отшибе с аккуратным садиком, недавно побеленным крыльцом и хорошо начищенной медной ручкой. Сама миссис Копли словно сошла со страниц романов Диккенса[155]. Очень маленькая и очень круглая, она не шла, а скорее, катилась вам навстречу, как резиновый мячик. У нее были светлые блестящие глаза, светлые волосы, топорщащиеся во все стороны непослушными кудряшками, и исключительно живой вид. Вначале она было засомневалась:

— Обычно, вы знаете, мы не берем постояльцев в это время года. Обычно нет. Вот летние гости — дело другое. Так и мой муж говорит. В конце концов, по нынешним-то временам все этим занимаются. И правильно делают. Только не в это время года, нет. Не раньше июля. Однако если это всего лишь на два-три дня и если леди не смущают некоторые неудобства, тогда, пожалуй…

Тапенс заверила ее, что совершенно привычна ко всякого рода неудобствам, на что миссис Копли, осмотрев ее с головы до ног, сказала, что, вероятно, леди хотела бы прежде взглянуть на комнату, а уж потом договориваться. Рот у нее и впрямь не закрывался ни на секунду.

Тут мисс Блай пришлось с видимым сожалением удалиться — сожалением, поскольку она не успела еще узнать: откуда Тапенс родом, сколько ей лет, чем занимается ее муж, есть ли у нее дети и так далее и тому подобное. Но, к несчастью для нее и к счастью для Тапенс, близилось собрание, на котором она собиралась председательствовать, и сама мысль, что заветный пост может захватить кто-то другой, приводила ее в ужас.

— С миссис Копли вам будет весьма комфортно, — заверила она Тапенс напоследок. — А что, кстати, с вашей машиной?

— Сейчас ее подгоню, — ответила Тапенс. — Миссис Копли, где бы мне ее лучше поставить? Может, прямо на улице? Не будет она загораживать проезд…

— О, мой муж придумает что-нибудь получше, — сказала миссис Копли. — Можно поставить в поле — это здесь рядом, — уж там ее точно никто не тронет. А можно просто загнать в сарай.

Убедившись, что и этот вопрос улажен, мисс Блай поспешила на свое собрание. Время близилось к ужину, и Тапенс спросила, нет ли в деревне харчевни.

— Ничего такого, куда могла бы пойти леди, у нас нет, — ответила миссис Копли. — Но если вас устроит пара яиц с кусочком ветчины и хлеб с домашним джемом…

Тапенс сказала, что это было бы замечательно. Ее комната оказалась маленькой, но уютной. Кровать с виду казалась удобной, а стены были оклеены обоями с бутонами роз. И всюду — безупречная чистота.

— Не правда ли, приятные обои, мисс? — сказала миссис Копли, с легкостью возвращая Тапенс статус незамужней дамы. — Мы специально выбирали такие, чтобы любая парочка молодоженов была не прочь провести здесь медовый месяц. Романтика… если вы понимаете, о чем я…

Тапенс сказала, что понимает.

— Ведь у ней, у нынешней-то молодежи, денег почти нет. Не то что прежде. Теперь все уходит на покупку дома. Или покупают мебель — тоже в рассрочку. Какой уж тут медовый месяц? Очень она теперь стала благоразумная, молодежь-то. Деньгами уже не швыряется…

Миссис Копли стала спускаться по лестнице, впрочем, и не думая прерывать свой монолог. День выдался хлопотный, и Тапенс прилегла на полчасика вздремнуть. Она возлагала огромные надежды на миссис Копли и хотела как следует отдохнуть, чтобы, взявшись за нее со свежими силами, добиться самых плодотворных результатов. Она была совершенно уверена, что скоро обо всем узнает: кто живет в домике у канала, кто пользуется дурной славой в округе, а кто хорошей, какие тут помнят скандалы и так далее и тому подобное.

Когда она проснулась и спустилась вниз, ее представили мистеру Копли. Этот, напротив, рта практически не открывал. Весь его разговор сводился к дружелюбному урчанию, выражавшему полное согласие с собеседником и — иногда — глухому утробному звуку, означавшему, по-видимому, сомнение.

Тапенс показалось, что он был искренне рад за жену, у которой появилась наконец возможность отвести душу и всласть выговориться. Сам он большую часть вечера потратил на составление планов на следующий день, который они собирались посвятить поездке на базар.

Тапенс только того и нужно было. Вкратце ситуацию можно было обрисовать так: «Вам нужна информация? — Она у нас есть!» Чем-то миссис Копли напоминала радиоприемник или, скорее даже, телевизор. Стоило повернуть ручку, как тут же начинали изливаться слова, сопровождаемые выразительными жестами и мимикой. Хотя фигура ее больше напоминала детский резиновый мяч, лицо было удивительно податливо и пластично. На глазах у Тапенс оживали в карикатурном виде люди, о которых рассказывала миссис Копли.

Тапенс съела яичницу с беконом, два куска хлеба с маслом и похвалила желе из ежевики домашнего изготовления — ее любимое, как она заявила, совершенно не покривив душой; она также постаралась хорошенько запомнить выплеснувшийся на нее поток информации, с тем чтобы впоследствии занести все в свою записную книжку. Перед ее глазами развернулась весьма широкая панорама, запечатлевшая жизнь многих поколений жителей этого сельского района.

Единственное, что немного затрудняло восприятие — это полное отсутствие хронологической последовательности. С событий пятнадцатилетней давности миссис Копли перепрыгивала к тому, что случилось два года назад, и, плавно перейдя к прошлому месяцу, тут же лихо уносилась аж в двадцатые годы. Все это, разумеется, требовало систематизации, и Тапенс оставалось только гадать, сумеет ли она когда-нибудь сложить все это в единую картину.

Первая кнопка, которую она нажала, упомянув о миссис Ланкастер, не дала абсолютно никаких результатов.

— По-моему, она родом из ваших краев, — сказала Тапенс, стараясь говорить как можно небрежнее, — потому что у нее была картина — вполне, кстати, приличная, которую написал местный художник.

— Как-как, вы сказали, ее зовут?

— Миссис Ланкастер.

— Да нет, никаких Ланкастеров в здешних краях сроду не было. Ланкастер… Ланкастер… Погодите, что-то припоминаю… Однажды какой-то джентльмен попал в автомобильную катастрофу… Хотя, нет. Это машина у него была марки «ланкастер». Никакой миссис Ланкастер. А может, это мисс Болтон, а? Сейчас, думаю, ей было бы под семьдесят… Возможно, она вышла за какого-то Ланкастера, Потому что она давно уже уехала за границу и, я слышала, вышла там замуж. Может, и за Ланкастера.

— Картину, которую она подарила моей тете, нарисовал Боскобел, если я не путаю, — сказала Тапенс. — Какое желе вкусное!

— В отличие от других, я не кладу в него яблок. Говорят, от яблок оно застывает лучше, но они забивают весь аромат.

— Да, — поддержала ее Тапенс. — Совершенно с вами согласна. Забивают.

— Кто-кто, вы сказали? Я только поняла, что фамилия на «Б» начинается.

— По-моему, Боскобел.

— А, мистера Боскоуэна я хорошо помню. Только с тех пор уж лет пятнадцать прошло. Дайте подумать… Приезжал он несколько лет подряд, это точно. Нравилось ему здесь. Даже коттедж снимал. У фермера Харта; тот держал коттедж для своего работника. Он еще потом новый себе построил, то есть не он, а муниципалитет, конечно. И не один даже, а целых четыре, и все для своих работников. Настоящий художник — вот кто такой был мистер Боскоуэн! — продолжала миссис Копли. — Но, конечно, со странностями. Помню, пиджак все носил. Вроде как бархатный или велюровый. Хороший, в общем, пиджак. А на локтях дырки. И рубашки у него все были желтые или зеленые. Очень он пестро одевался, ничего не скажешь. Мне его картины нравились, да. Однажды он их выставил. По-моему, на Рождество… Хотя, нет. Разумеется, это было летом. Зимой он здесь не бывал. Да, очень милые картины. Ничего возбуждающего, если вы меня понимаете… Какой-нибудь там дом с парой деревьев, или две коровы через забор смотрят. Все чинно-пристойно, в спокойных таких тонах. Не то что теперь у некоторых.

— У вас тут много художников?

— Да нет, право. Даже и говорить не о чем. Летом приезжают две-три дамы — рисуют этюды, но, по-моему, делать они этого не умеют. Потом еще с год назад был тут один молодой человек — тоже все художником себя величал. Никогда толком и не брился. Не скажу, чтобы мне его картины шибко нравились. Странные какие-то… Все пятна, пятна, круги какие-то перекрученные… Ничего толком не разберешь. А вот, поди ж ты, раскупали их у него на раз. Причем продавал он их, заметьте, ой как недешево.

— По пять фунтов за штуку, — впервые подал голос мистер Копли, и Тапенс даже подскочила от неожиданности.

— Я объясню, что имеет в виду мой муж, — снисходительно улыбнулась миссис Копли. — Он считает, что ни одна картина не должна стоить больше, чем потраченные на нее краски. Ты ведь так рассуждаешь, Джордж?

— Да, — признал Джордж.

— Мистер Боскоуэн нарисовал картину дома у мостика через канал — «Уотерсайд» или «Уотермед»… Так он, вроде бы, называется? Я сегодня там проезжала.

— Вон по той дороге, да? И дорогой-то не назовешь, верно? Больно уж она узкая для дороги. А дом совсем на отшибе. Не хотела бы я в таком жить. Слишком уж там одиноко. Ты не согласен, Джордж?

Джордж издал звук, выражавший слабое несогласие, хотя, возможно, и презрение к женской трусости.

— Там Элис Перри живет, да, — сказала миссис Копли.

Тапенс тут же оставила мистера Боскоуэна в покое и с готовностью кивнула. Она уже усвоила, что с миссис Копли, которая постоянно перескакивала с одного на другое, всегда лучше соглашаться.

— Странная парочка, — заявила миссис Копли, и Джордж что-то согласно замычал.

— Довольствуются собственным обществом, это точно. Не очень-то общительны, прямо скажем. А видок у нее… Второй такой, как Элис Перри, во всем белом свете не сыщется.

— Сумасшедшая, — изрек мистер Копли.

— Я бы не сказала. С виду-то конечно… Эти ее волосы… Так и летают. И пиджаки у нее все какие-то мужские, и сапоги безразмерные… А уж какую ахинею порой несет! Или вдруг начинает отвечать невпопад. Но я не сказала бы, что сумасшедшая. Странная, только и всего.

— А людям она нравится?

— А ее здесь толком никто и не знает, хотя они уже столько лет там живут… Сочиняют о ней всякие небылицы…

— Какие небылицы?

Миссис Копли не только не возражала против прямых вопросов, но, наоборот, искренне радовалась, что может на них ответить.

— Ну, что духов по ночам вызывает. Тарелку крутит. Огоньки, мол, ночью у них по дому бродят. И книги она странные читает. Ну, в которых всякие штуковины нарисованы — круги там со звездами… Но я так вам скажу: если у кого не все дома, так это у Амоса Перри.

— Он чересчур простоват, — снисходительно сказал мистер Копли.

— Да, тут ты, вероятно, прав. Всем говорит, что любит свой сад, а в садоводстве не разбирается.

— У них же всего полдома, да? — сказала Тапенс. — Миссис Перри любезно пригласила меня зайти.

— Да что вы? Правда? Ну, не знаю, не знаю, по мне, так не дай Бог там оказаться, — отозвалась миссис Копли.

— Их половина в полном порядке, — заметил мистер Копли.

— А разве другая нет? — спросила Тапенс. — Фронтальная часть… Та, что выходит на канал.

— Ну, о ней много чего рассказывают. Оно и понятно, там уж сколько лет никто не живет. Говорят, есть в этом доме что-то странное. Впрочем, ничего конкретного никто не говорит. Все быльем поросло. Дом-то построили больше ста лет назад. Говорят, сначала там держали одну красивую леди — для нее и построили, а заказал все это дело один из придворных господ.

— Из придворных королевы Виктории[156]? — заинтересовалась Тапенс.

— Ну, это вряд ли. Разборчивая она была, старая-то королева. Нет, по-моему, это было еще раньше. Во времена одного из Георгов[157]. Так вот этот джентльмен все наведывался к своей даме, наведывался, а однажды вечером они поссорились, и он перерезал ей глотку. Вот что говорят.

— Какой ужас! — воскликнула Тапенс. — И его за это повесили?

— Нет. Не такой он был дурак. Говорят, он, чтобы избавиться от трупа, замуровал ее в камине.

— Замуровал в камине?!

— Ну, вообще-то разное говорят… Я, например, слышала, что она была монашенкой и сбежала из монастыря, вот почему ее и пришлось замуровывать. Именно так в женских монастырях всегда и делают.

— Но ведь не монашенки же ее замуровали?!

— Нет-нет. Все он, ее возлюбленный, убивец. Потом заложил камин кирпичом и обил железом. Во всяком случае, больше ее, бедняжку, никто не видел. А у нее такие наряды были, что грех не заметить. Некоторые, разумеется, говорили, будто она уехала с ним. А может, вернулась туда, где жила раньше. Люди, бывало, слышали, как из дома доносятся какие-то звуки, а ночью видели там огоньки… Многие и сейчас с наступлением темноты боятся к нему подходить.

— А что было потом? — спросила Тапенс, полагая, что, копаясь в столь древнем прошлом, она ничего не добьется.

— Да много чего, я толком и не знаю. Если не ошибаюсь, дом этот купил один фермер по фамилии Блоджик. Только он там недолго прожил. Он ведь из этих был, из «фермеров-джентльменов». Дом-то ему нравился, только вот землей он пользоваться не умел, вот, в результате, и продал. Он потом сколько раз переходил из рук в руки… И каждый раз приезжали строители и что-то там меняли… новые ванные и тому подобное… Одно время, по-моему, дом достался какой-то парочке, которая разводила цыплят. Но у него уже тогда была дурная слава. Впрочем, все это было еще до меня. По-моему, одно время сам мистер Боскоуэн подумывал его купить. Это когда он нарисовал с него картину.

— А какого же возраста был мистер Боскоуэн, когда он бывал здесь?

— Да лет, я бы сказала, сорока, а может, и старше. Интересный был, в некотором роде, мужчина. Правда, толстоват немного. А уж до девок охоч — мама моя!

— Гм, — мрачно хмыкнул мистер Копли.

— Да ладно тебе, все знают, какие они, эти художники, — сказала миссис Копли. — Слишком часто ездят во Францию, вот и набираются тамошних манер.

— Он не был женат?

— Тогда еще нет. Одно время он все сох по дочке миссис Чарринггон, да ничего из этого не вышло. Славная была девушка, но слишком уж для него молодая — пятнадцать лет разницы.

— А кто такая миссис Чарринггон? — удивилась Тапенс, окончательно сбитая с толку столь неожиданным появлением нового персонажа.

«И вообще, чем я тут занимаюсь? — спросила она себя и тут же почувствовала смертельную усталость. — Выслушиваю какие-то сплетни, какие-то бредовые убийства… Все ведь ясно как Божий день… Славная старушка Ланкастер тронулась умом. Возможно, мистер Боскоуэн подарил ей эту картину, а также рассказал легенду о замурованной в камине красавице, которую старушка переделала в своем воображении. И вот я иду по ложному следу. Томми был совершенно прав, сказав, что я с приветом. С приветом и есть!»

Теперь она выжидала момент, когда бурный словесный поток, текущий из уст миссис Копли, прервется хоть на секунду, чтобы тут же встать и, пожелав всем спокойной ночи, отправиться наверх в спальню.

Миссис Копли, однако, была в ударе.

— Миссис Чаррингтон? Ну, одно время она жила в «Уотермеде», — с готовностью принялась объяснять она, — вместе с дочерью. Славная была леди, миссис Чаррингтон, это точно. По-моему, вдова армейского офицера. Очень нуждалась в деньгах, потому и искала дом подешевле. Помню, постоянно в саду копалась. Любила она это дело… А вот за домом не шибко следила, это точно. Раз или два я туда ездила прибираться, да разве туда наездишься? Тем более на велосипеде… Это ж больше двух миль будет. Автобусы здесь тогда еще не ходили.

— И долго она здесь прожила?

— Да года два или три, не больше. Перепугалась, наверное, после той истории с мистером Боскуэном. Да у них и своих неприятностей хватало. Особенно у дочки… Лилиан, по-моему, ее звали.

Тапенс отхлебнула чаю, которым была подкреплена трапеза, и решила до конца разобраться с миссис Чаррингтон, прежде чем удалиться на покой.

— А что за беда приключилась с ее дочерью? Из-за мистера Боскоуэна?

— Нет, до беды ее довел не мистер Боскоуэн. Этому я никогда не поверю. Это все тот, другой.

— Какой другой? — тоскливо спросила Тапенс. — Он тоже здесь жил?

— Сомневаюсь. Она с ним в Лондоне повстречалась. Поехала туда учиться балету, что ли, — в общем, искусством заниматься. Мистер Боскоуэн договорился, чтобы ее взяли в какую-то школу. А звали этого типа, если не ошибаюсь, Слейд[158].

— Слейд? — переспросила Тапенс.

— Что-то в этом роде. Но, как бы его ни звали, познакомилась она с ним в Лондоне, это точно. Матери, понятно, это не понравилось, и она запретила ей с ним встречаться. А что толку? Она совершенно в таких вещах не разбиралась. Офицерские жены, знаете ли, все такие. Ей, видите ли, казалось, что девушки поступают именно так, как им говорят родители. Отстала от времени, бедняжка. Слишком долго жила в Индии и всякой прочей глуши. Любой ведь знает, что, когда речь заходит о симпатичном молодом парне, за девушкой нужен глаз да глаз. Он, бывало, появлялся тут время от времени, и они встречались.

— А затем она попала в беду? Так? — спросила Тапенс, искренне надеясь, что этот эвфемизм не оскорбит чувств достойного мистера Копли.

— Наверняка это был он. По-моему, яснее ясного. Я увидела, как обстоят дела, задолго до того, как это увидела ее родная мать. Красивая, надо сказать, была девушка. Высокая, ладная, да пригожая. Но, к несчастью, характером не вышла. Слабая была. Бывало, бродит кругом, как полоумная, и все бормочет что-то себе под нос. Я считаю, подло он с ней поступил, этот Слейд-то. Уехал и бросил, когда узнал, что произошло. Настоящая мать, конечно, догнала бы его и подробно растолковала, в чем теперь состоит его долг и что ему следует делать, но только не миссис Чаррингтон… У нее бы духу на это не хватило. Хорошо хоть хватило ума увезти девушку отсюда подальше. А дом заколотили и скоро выставили на продажу. Они еще раз потом приезжали — за вещами — но в деревне не появлялись и словом ни с кем не перемолвились. И больше их здесь уж никто никогда не видел. Рассказывают, правда, какие-то небылицы, но что-то слабо во все это верится.

— Некоторые наврут — не дорого возьмут, — заявил вдруг мистер Копли.

— Вот именно, Джордж. А может, и правду говорят. Такое тоже бывает. Мне, кстати, всегда казалось, что у девушки не все дома.

— А что говорят-то? — спросила Тапенс.

— Неприятно, право, и повторять. Да и не верю я этому… Хотя, с другой стороны, столько лет прошло… В общем, распустила эту сплетню Луиза, девчонка миссис Бэдкок. Вот уж врушка так врушка! Чего только не нагородит. И, главное, складно так у нее все получается…

— И что же? — напомнила Тапенс.

— Так вот она утверждает, будто эта девица, Чаррингтон, убила младенца, а потом покончила с собой. А мать будто стала как полоумная, и родственники отдали ее в какой-то приют.

Тапенс почувствовала, что в голове у нее начинает твориться что-то странное. Ей даже показалось, что она закачалась, сидя на стуле. Может, миссис Чаррингтон — это миссис Ланкастер? Сломленная судьбой дочери, сменившая фамилию и слегка тронувшаяся умом…

Где-то вдалеке без умолку журчал оживленный голос миссис Копли:

— Сама я сроду в это не верила. Бэдкок скажет что угодно. Да мы тогда не очень-то ее и слушали — нам и без того было чем заняться. Вся округа жила в страхе, такие пошли дела.

— Да? И что же случилось? — спросила Тапенс, не особенно веря, что деревушка наподобие Саттон Чанселлора может оказаться в центре «таких дел».

— Смею сказать, тогда об этом во всех газетах писали. Дайте подумать… Наверное, лет двадцать тому назад… Убийства детей… Сначала девятилетняя девочка… Не вернулась домой из школы. Искали ее всей округой. Нашли в рощице Дингли, задушенную. Меня и сейчас, как вспоминаю, в дрожь бросает. Но это была только первая, а недели через три нашли еще одну. На этот раз по другую сторону от Маркет Бейсинга. Но все равно в нашей округе. На машине так и вовсе рукой подать. И началось. Месяц пройдет спокойно, другой — и новая жертва. Одну вообще нашли в двух милях отсюда, чуть ли не в самой деревне.

— А полиция?

— Делала что могла, — отвечала миссис Копли. — Довольно скоро задержали одного человека, да… По ту сторону от Маркет Бейсинга. А потом заявили, будто он помогал им в расследовании. Ну, вы сами понимаете… Они много кого задерживали… Там одного возьмут, тут другого, а через двадцать четыре часа уже отпускают. Всегда выяснялось, что никак они не могли этого сделать. Либо их вообще в здешних краях в тот момент не было, либо у них такое железное алиби, что никуда не денешься.

— Не скажи, Лиз, — возразил мистер Копли. — В полиции, может, и знали, кто это сделал. Я даже уверен, что знали. Я слышал, так часто бывает: знают, а доказать ничего не могут.

— Это жены во всем виноваты, — продолжала миссис Копли. — Жены, матери и отцы. Против них даже полиция бессильна. Мать заявляет: «Вчера вечером мой мальчик сидел вот здесь, обедал». Или девушка утверждает, что в тот вечер ходила с ним в кино, и он все время находился рядом с ней. Либо же отец скажет, будто они вместе работали на дальнем поле — и поди докажи, что это не так. Что толку, если полиция знает, что отец, мать или возлюбленная лгут: если не появится надежный свидетель и не заявит, что видал этого парня совсем в другом месте, сделать ничего нельзя. Страшное было время. Мы все тут прямо с ума посходили. После каждого нового случая набирали добровольцев…

— Истинная правда, — вставил мистер Копли.

— …и отправлялись на поиски. Иногда сразу находили, иногда через несколько недель. Иной раз совсем рядом, в месте, которое, казалось бы, уже сто раз было осмотрено. Ужасно, — вздохнула миссис Колли, — бывают же такие люди! По-моему, их надо убивать на месте. Лучше всего душить. Лично я, попадись он мне, задушила бы его собственными руками. Это же надо! Убивать детей! И какой смысл упекать этих психов в сумасшедшие дома? Они там живут себе поживают и горя не знают. А потом, рано или поздно, выходят на свободу. Мол, излечились! В Норфолке[159] был такой случай… Мне сестра рассказывала, она там живет… Так вот, эти доктора сами, наверное, сумасшедшие, коли таких маньяков на волю выпускают.

— И вы никого не подозревали? — спросила Тапенс. — То есть, все были уверены, что это кто-то пришлый?

— Для нас-то, может, и пришлый. Но это определенно был человек, который жил в пределах… ну, скажем, двадцати миль. Но, конечно, не из нашей деревни.

— Ты раньше вроде как говорила, что из нашей деревни, Лиз, — удивился ее муж.

— Погорячилась, — ответила миссис Копли. — Не иначе, со страху ляпнула. Помнишь же, как все тогда друг на друга смотрели. Нет-нет, да и спросишь себя: а не этот ли парень… что-то он в последнее время какой-то странный. Так вот и жили.

— Думаю, он вовсе не казался странным, — сказала Тапенс. — Наверное, был такой же, как все.

— Возможно, вы правы. Тут ведь не поймешь. Одни говорят, что сумасшедшего нипочем не распознаешь, другие твердят, что у психа в глазах блеск какой-то особый.

— У нас тогда сержант полиции Джеффриз говорил, — вмешался мистер Копли, — что точно знает, кто убийца, только доказать ничего не может.

— Вы хотите сказать, убийцу так и не нашли?

— Нет. Это продолжалось больше полугода — да что там, почти год, а потом вдруг разом прекратилось. И больше уже никогда не повторялось. Наверное, он уехал. Насовсем уехал. Потому-то люди и говорят теперь, что, мол, знают, кто это был.

— Вы хотите сказать, потому, что кто-то уехал?

— Не только. Вообще почувствовали себя спокойней. Бывало, прямо так и говорили: мол, это был такой-то и такой-то.

Тапенс немного поколебалась, прежде чем задать следующий вопрос, но, взглянув на разгоряченное лицо миссис Копли, поняла, что волноваться ей совершенно не о чем.

— Ну а здешние жители, они-то на кого думали?

— Ох, уж так давно это было, что и говорить не хочется. Называли, конечно, кое-какие имена. Шептались, присматривались… Некоторые, например, считали, что это мог быть мистер Боскоуэн.

— В самом деле?

— Поскольку, мол, он художник, а художники все со странностями. Но я в это никогда не верила!

— Про Амоса Перри еще больше болтали, — сказал мистер Копли.

— Про мужа миссис Перри?

— Ну да. Вы же его видели. Явно не в себе. Как раз из тех, кто мог это сделать.

— А они здесь тогда уже жили?

— Да. Только не в «Уотермеде». У них был коттедж в четырех или пяти милях отсюда. И, насколько я знаю, полиция за ним следила, — совсем уже разговорился мистер Копли.

— Но предъявить ему ничего не смогла, — закончила за него миссис Копли. — Жена его всегда прикрывала. Заявляла, что вечерами он сидит с ней дома, вот так. Каждый вечер сидит. Вот только по субботам заглядывает иногда в трактир. А надо вам сказать, что ни одно из убийств на субботу не попадало. Ни разу не спуталась. И запугать ее тоже никому не удалось. Впрочем, Элис Перри нельзя не поверить — такой уж она человек. Да и не Амос это был. Я лично никогда так не думала. Доказательств у меня, конечно, никаких, но если бы меня попросили указать на преступника пальцем, я бы, не задумываясь, ткнула в сэра Филиппа.

— Сэра Филиппа?! — переспросила Тапенс, чувствуя, что у нее начинает кружиться голова. — А это еще кто такой?

— Сэр Филипп Старк… Он живет в доме Уоррендеров. То есть настоящий-то дом, в котором жили настоящие Уоррендеры и который назывался «Олд Прайэри», давно сгорел… А Уоррендеры теперь все на церковном кладбище… В церкви на стенах места свободного нет от мемориальных досок. Уоррендеры, по сути, жили здесь всегда, еще со времен короля Якова[160].

— А сэр Филипп не Уоррендер?

Нет. Просто нахапал много денег, а может, и не он даже, а его отец. Сталелитейные заводы или что-то в этом роде. Странный был человек, сэр Филипп. Заводы у него где-то на севере, а сам он здесь. Согласитесь, странно. И держался особняком. Ну вылитый анах… анах… ну как его? — жалобно спросила миссис Копли.

— Анахорет[161], — подсказала Тапенс.

— Вот-вот, его-то я и имела в виду. Бледный был, тощий такой, кожа до кости, и страшно любил цветы. Ботаник, видите ли. Вечно собирал на полях какие-то дурацкие цветочки, на которые и смотреть-то тошно. По-моему, даже написал о них книгу. Большой был умник. А жену отхватил славную… Удивительно красивая женщина, только все время грустная.

Мистер Копли возмущенно замычал.

— Совсем спятила, — сказал он. — Ну какой из сэра Филиппа убийца? Он же обожал детей. Вечно для них праздники устраивал…

— Знаем мы эти праздники… Красивые призы… бег с яйцом в ложке[162], чай с клубникой и сливками… А своих детей у него никогда и не было. Он частенько останавливал их на улице и давал конфеты или шестипенсовики, чтобы они купили сладостей. Не знаю. Лично я думаю, он переигрывал. Странный был человек. Так что запросто мог свихнуться, когда жена ни с того ни с сего бросила его и уехала.

— А когда это случилось?

— Да примерно через полгода после того, как все это началось. К тому времени уже трое детей погибло. И вдруг леди Старк срывается и уезжает на юг Франции, чтобы больше никогда к нему не вернуться. С чего бы вдруг? Такая спокойная, респектабельная леди. Не похоже, чтобы она оставила его ради другого мужчины. Не в ее это было стиле. А уехала она и бросила мужа потому, что узнала о его делишках, точно вам говорю.

— А он до сих пор живет здесь?

— Наездами. Появляется раз или два в год, но большую часть времени дом заколочен. Там только смотритель и живет. Между прочим, мисс Блай когда-то была его секретаршей. Она и сейчас ведет все его здешние дела.

— А его жена?

— Умерла, бедняжка. Вскорости после отъезда за границу. В ее честь в церкви установлена мемориальная доска. Думаю, все это оказалось для нее слишком тяжелым испытанием. Сначала она, вероятно, не была уверена, потом стала его подозревать, а затем уж и полностью во всем убедилась. Надо было ей пораньше уехать, глядишь, осталась бы жива.

— И чего вы, женщины, только не навыдумываете, —  заметил мистер Копли.

— Я лишь говорю, что в сэре Филиппе что-то не так. А его чрезмерная любовь к детям всегда казалась мне подозрительной.

— Женское воображение, — вздохнул Копли.

Миссис Копли встала и принялась убирать со стола.

— Давно пора, — сказал ее муж. — Из-за тебя у нашей гостьи будут дурные сны. Понагородилатут… Нашла, тоже, чего вспомнить.

— Очень интересно было послушать, — сказала Та-пенс. — Но у меня просто слипаются глаза. Пожалуй, я действительно пойду лягу.

— Вообще-то мы тоже обычно ложимся рано, — призналась миссис Копли. — Да и вы наверняка устали после всех ваших переездов…

— Что да, то да. Жуть как хочется спать. — Тапенс широко зевнула. — Ну, спокойной ночи и большое вам спасибо.

— Зайти к вам утром с чашечкой чаю? В восемь не будет для вас слишком рано?

— Да нет, в самый раз, — сказала Тапенс. — Но, пожалуйста, не беспокойтесь.

— Ну что вы, — сказала миссис Копли, — какое тут беспокойство?

Тапенс устало поднялась наверх, открыла чемодан, достала нужные вещи, разделась, помылась и повалилась на кровать. Она ничуть не покривила душой, когда сказала, что смертельно устала. Все услышанное за вечер проносилось в ее голове как в жутковатом калейдоскопе: толпа фигур и сцены насилия. Мертвые дети — слишком много мертвых детей. Тапенс же нужен был всего лишь один мертвый ребенок — за камином. А камину вроде бы полагалось иметь какое-то отношение к «Уотерсайду». Детская кукла… Ребенок, которого убила молоденькая девушка, обезумевшая от того, что возлюбленный ее бросил… «О Господи, наверное, я чересчур впечатлительная», — подумала Тапенс. Но как же все перемешалось — совершенно не понятно, когда и что происходило на самом деле…

Она уснула, и ей приснился сон. Из окна выглядывал кто-то похожий на леди Шалотт[163]. В дымоходе что-то скреблось и царапалось. Из-за огромного куска жести, прибитого к нему гвоздями, доносились удары. Глухие удары молотка. Тук-тук-тук. Тапенс проснулась — в дверь барабанила миссис Копли. Она бодро вошла, поставила чай у постели Тапенс, отдернула занавески и выразила надежду, что гостья выспалась. Никогда в жизни Тапенс еще не видела человека, который выглядел бы бодрее, чем миссис Копли. Уж ей-то определенно не снилось дурных снов!