Эркюль Пуаро толкнул вращающуюся дверь и позволил ей протащить себя внутрь небольшого ресторанчика. В этот час народу там бывало немного, и он быстро нашел глазами того, с кем у него была назначена встреча. Плотный, с квадратными плечами человек — старший инспектор Спенс — поднялся ему навстречу из-за углового столика.

— Отлично, — сказал он. — Вот и вы. Долго искали?

— Нет-нет. Вы все очень хорошо объяснили.

— Позвольте вас представить. Главный инспектор Гарроуэй. Мосье Эркюль Пуаро.

Гарроуэй оказался высоким худощавым мужчиной с лицом аскета и венчиком седых волос вокруг небольшой лысины, что придавало ему сходство с католическим монахом.

— Очень приятно, — сказал Пуаро.

— Я уже давно отошел от дел, — сказал Гарроуэй, — но есть вещи, которые не забываются. Да, их помнишь даже спустя долгие годы, хотя все вокруг, вероятно, и думать об этом забыли. Да, а я помню…

Эркюль Пуаро едва не сказал «Слоны помнят все», но вовремя удержался. После встречи с миссис Ариадной Оливер эта фраза так прочно засела у него в голове, что ему не раз приходилось делать над собой усилие, чтобы не выпалить ее в самый неподходящий момент.

— Надеюсь, мы не слишком долго испытывали ваше терпение, — сказал инспектор Спенс.

Мужчины уселись за столик. Принесли меню. Спенс, явно завсегдатай этого ресторанчика, сообщил, что тут хорошо готовят рыбные блюда. Гарроуэй и Пуаро заказали то же, что и он. Затем, слегка откинувшись на спинки стульев и попивая херес, они некоторое время молчали, присматриваясь друг к другу.

— Приношу вам свои извинения, — сказал Пуаро, — за то, что докучаю расспросами о деле, с которым давно покончено.

— Чем же оно вас так привлекло? — спросил Спенс. — Не думал, что вас могут заинтересовать дела такой давности. Должно быть, это связано с чем-то, что случилось совсем недавно… Или вы просто соскучились по нераскрытым тайнам, а? Признавайтесь. — Он подмигнул Пуаро и продолжил: — Инспектор Гарроуэй — в то время он еще не был главным — как раз был назначен ответственным за расследование дела Равенскрофтов. Мы с ним старые друзья, поэтому я и попросил его помочь.

— И он был настолько добр, что согласился прийти сюда, чтобы удовлетворить мое не вполне уместное любопытство по поводу давно закрытого и отправленного в архив дела.

— Ну, я бы так не сказал, — возразил Гарроуэй. — Мы знаем, что не всякое дело можно считать законченным, даже если официально его давно закрыли. Зарубила ли Лиззи Борден[316] топором собственных родителей? Многие в это так и не поверили. Кто и почему убил Чарлза Брейво?[317]На этот счет существует множество версий, но все они не слишком убедительны. Страсти кипят, а люди до сих пор ломают головы в поисках ответа.

Он бросил острый взгляд на сидевшего напротив Пуаро.

— Ведь вы, мосье Пуаро, если мне не изменяет память, не в первый раз беретесь за расследование так называемого преступления из прошлого?

— Далеко не в первый, — ввернул старший инспектор Спенс.

— Одно из них, насколько я помню, было предпринято по просьбе одной молодой канадки?

— Да, верно, — сказал Пуаро. — Это была очень сильная натура, она так горячо уговаривала меня, чтобы я распутал убийство, за которое ее мать приговорили к смерти. Приговор не был приведен в исполнение только потому, что та скончалась в тюрьме[318]. Эта девушка была уверена, что ее мать невиновна.

— И вы тоже так считали? — спросил Гарроуэй.

— Поначалу — нет. Но она так яростно настаивала на своем…

— Естественно — дочь была уверена в невиновности своей матери и старалась доказать это вопреки неопровержимым уликам, — сказал Спенс.

— Тут было и кое-что другое, — сказал Пуаро. — Девушка сумела убедить меня в том, что ее мать была не тем человеком.

— То есть была неспособна на убийство?

— Нет, — сказал Пуаро, — я бы вообще не рискнул (и думаю, вы оба со мной согласитесь) утверждать, что есть люди абсолютно неспособные совершить убийство, даже если это касается хорошо знакомых людей. Но в том конкретном случае меня поразило одно обстоятельство: мать моей клиентки ни разу не заявила о том, что она невиновна. Казалось, она вполне смирилась со смертным приговором. Из-за неумения защищаться? Непохоже. А когда я ознакомился с подробностями, мне стало совершенно ясно: тут и речи быть не может о какой бы то ни было слабости характера. Скорее наоборот.

Гарроуэй был явно заинтригован. Отщипнув кусок от лежавшей на тарелке булочки, он даже наклонился поближе к Пуаро.

— Значит, она оказалась невиновной?

— Абсолютно.

— И это вас поразило?

— По правде говоря, я нисколько не удивился. Поскольку обнаружились одна-две детали, которые доказывали, что она не могла совершить убийство. Особенное значение сыграл некий факт, на который в то время просто не обратили внимания. А уж потом было ясно, на какую наживку ловить дальше.

В эту минуту перед ними поставили тарелки с жареной треской.

— Было еще одно дельце, но в другом роде, — продолжал Спенс. — Одна девочка заявила при всем честном народе, что своими собственными глазами видела убийство[319].

— И тут тоже пришлось — как бы это сказать? — вернуться назад, вместо того, чтобы двигаться вперед, — сказал Пуаро. — Да, именно так.

— А девочка и вправду была свидетелем убийства?

— Нет, — сказал Пуаро, — на самом деле это видела ее подружка. Треска изумительная, — заметил он с удовольствием.

— Да, рыбу здесь умеют готовить, — сказал инспектор Спенс. — И соус отменный, — добавил он, поливая поджаристый кусочек соусом.

Несколько минут все молча наслаждались едой.

— Когда Спенс обратился ко мне, — нарушил молчание Гарроуэй, — и стал спрашивать, хорошо ли я помню дело Равенскрофтов, я даже обрадовался.

— А вы действительно хорошо его помните?

— Ну еще бы!

— Вы полагаете, — сказал Пуаро, — что там были некоторые упущения? Недостаток улик не слишком убедительный вердикт…

— Отнюдь, — сказал Гарроуэй, — ничего подобного. Мы опирались на очевидные факты. Такие самоубийства — сразу мужа и жены — случались иногда и раньше. И все же.

— Да-да? — сказал Пуаро.

— И все же что-то было не так, — сказал Гарроуэй.

— А! — сказал Спенс, и глаза его азартно заблестели.

— Вы, наверное, и сами сталкивались с таким… как бы это сказать… психологическим несоответствием? — спросил Пуаро у Спенса.

— Да. В деле миссис Макгинти[320].

— Тогда арестовали одного весьма подозрительного молодого человека, — вспомнил Пуаро, — у которого были довольно убедительные мотивы для преступления. Все сразу и подумали, что это он. Но вы были настолько уверены в его невиновности, что пришли ко мне и попросили помочь разобраться.

— Что вы и сделали, — ввернул Спенс.

Пуаро вздохнул.

— К счастью, мне удалось найти настоящего преступи ника. Но с этим молодым человеком пришлось-таки повозиться. Ей-богу, его все-таки стоило повесить — хотя бы за то, что он совершенно не хотел помочь нам его спасти. А теперь эта загадочная история с супругами Равенскрофт. Итак, мосье Гарроуэй, что же вас тогда смутило?

— Сам толком не знаю, но… вы меня понимаете.

— Вполне, — сказал Пуаро. — И Спенс, полагаю, тоже. Такое бывает. Вроде бы и доказательства имеются, и мотив, и возможности, и улики, и miseen-scene[321],— все на своих местах. Как на ладони, можно сказать. Но чутье тебе подсказывает: что-то тут не так. В этом смысле опытный криминалист сродни хорошему искусствоведу: тот сразу видит, что картина ничего не стоит. Отличает оригинал от подделки с первого взгляда.

— Но я так ничего и не смог раскопать, — вздохнул главный инспектор Гарроуэй. — Как ни бился, какие лазейки ни искал — либо двойное самоубийство, либо кто-то из них застрелил другого, а затем покончил с собой. Теоретически возможны оба варианта. Но вот понять почему это произошло…

— И никакого намека? — спросил Пуаро.

— В том-то и дело. Судите сами: это были очень солидные люди, муж — достойнейший человек, занимавший определенное положение в обществе, жена — добрая и милая женщина. Жили душа в душу. Всегда были вместе: гуляли, играли в пикет[322], по вечерам раскладывали пасьянсы. Дети их только радовали. Мальчик учился в английской школе, девочка в пансионате в Швейцарии. Никаких хлопот. Здоровье… болели, конечно, иногда, но особых опасений не вызывало. У мистера Равенскрофта одно время было высокое давление, но потом врачам удалось его стабилизировать. У его супруги были небольшие проблемы со слухом и немного пошаливало сердечко, но в общем… сущие пустяки. Конечно, кто-то из них мог оказаться чересчур мнительным… Бывает, что и здоровый человек вобьет себе в голову, что у него рак и жить ему осталось не больше года и так себя доведет, что от отчаяния руки на себя наложит..

Но Равенскрофты были людьми уравновешенными и спокойными.

— Так что же вы тогда подумали? — сказал Пуаро.

— Я и говорю: ничего конкретного. Сейчас, возвращаясь к этому, думаю, что все-таки это было самоубийство. А что может быть еще? Что-то их заставило на такое решиться… Обеспеченных, почти здоровых и вроде бы вполне счастливых людей. Ужас! У меня тогда было такое состояние… Да нет, конечно, самоубийство… Пошли прогуляться… но зачем взяли с собой револьвер? Он так и лежал между ними. Отпечатки на нем были смазанные — но и ее, и его. Значит, оба держали оружие в руках, но узнать, кто стрелял первый, было практически невозможно. Поэтому я и решил, что муж убил жену и затем застрелился сам, но точно этого никто определить не смог. Но почему, зачем? Когда я теперь читаю в газетах, что найдены муж и жена, и предварительная версия, что они покончили с собой, — я всегда вспоминаю Равенскрофтов и снова мысленно возвращаюсь к этому делу. Двенадцать — или уже четырнадцать? — да, столько лет прошло, а я все никак не могу успокоиться. Не могу понять: почему? Конечно, муж мог ненавидеть свою жену и тщательно скрывать это, а затем в припадке ярости убить ее и, в ужасе от содеянного, застрелиться… А возможно, все было наоборот…

Гарроуэй снова отщипнул от булки и принялся жевать.

— А какие у вас на этот счет соображения, мосье Пуаро? К вам кто-то обратился, что-то сообщил? Может быть, вы что-нибудь знаете, чего не знаю я?

— Нет. Но у вас ведь должны были возникнуть хоть какие-то версии?

— Это уж точно. Версий хоть отбавляй. И все они выглядят вполне достоверными. Только вот при ближайшем рассмотрении лопаются как мыльный пузырь. В конце концов я рассудил, что, если ни о чем толком не знаешь, не выяснишь и причину. А что мне, в сущности, было известно? Только то, как они жили последние пять-шесть лет. Генерал вышел в отставку, ему было под шестьдесят, жене — тридцать пять. Они вернулись в Англию из Малайи, где он служил, жили какое-то время в Борнмуте[323], потом переехали в дом, где и случилась эта трагедия. Жили в мире и согласии, и дети приезжали навещать их во время каникул. Полная идиллия. А потом я спросил себя: а все ли я знаю об их жизни? Такая ли уж это была идиллия? Ведь что-то могло быть задолго до приезда в Англию. Что я знал об их прежней жизни? Что они почти не бывали на родине. Что у мужа безупречный послужной список. Что друзья очень тепло отзываются о миссис Равенскрофт. Что не было в их доме ни бурных сцен, ни споров — по крайней мере, никто об этом ничего не знал. Соответственно, и я не мог знать.

Но ведь лет пятнадцать они провели в Малайе и прочих местах. Может быть, причины трагедии таились там? Моя бабушка любила повторять старинную пословицу: «У старых грехов длинные тени». Может быть, причиной их гибели стала какая-то длинная тень, протянувшаяся из прошлого? Тут уж сколько ни расспрашивай всяких друзей-знакомых, ничего не узнаешь. И тогда мне все чаще стало казаться, что искать нужно в далеком прошлом. Что-то могло случиться, пока они были в одной из дальних стран. Потом это могло забыться, но что-то в глубине памяти и души наверняка осталось бы. Старая обида, какая-то размолвка, о которой не догадывался никто из окружающих. Если бы знать, где искать…

— Вы хотите сказать, что возможно такое, о чем их английские друзья могли просто не знать? — спросил Пуаро.

— Практически все друзья у них появились уже после отставки генерала. Были, конечно, и старые друзья, но их было очень мало, и виделись они очень редко.

— Да, — задумчиво сказал Пуаро, — Люди забывчивы.

— Они не похожи на слонов, — сказал Гарроуэй с еле заметной улыбкой. — Это слоны, если верить пословицам, помнят все.

— Забавно, что вы это вспомнили, — сказал Пуаро.

— Что?

— Про слонов.

Главный инспектор Гарроуэй удивленно воззрился на Пуаро. Спенс тоже бросил на него озадаченный взгляд.

— У вас какие-то сведения о Востоке, — предположил Гарроуэй. — Я хотел сказать — слоны ведь водятся на Востоке, верно? Или в Африке. Короче — кто вам рассказывал про слонов? — спросил он.

— Один мой давний друг, — улыбнулся Пуаро. — Кстати, вы знаете его, — сказал он, взглянув на Спенса. — Миссис Оливер.

— О, миссис Ариадна Оливер. Вот как! — Спенс улыбнулся.

— Вы что-то хотели спросить? — сказал Пуаро.

— Она уже что-то узнала? — спросил Спенс.

— Пока вроде бы нет, — сказал Пуаро, — но может узнать в ближайшее время. — И задумчиво прибавил: — Такой уж она человек. Со всеми умеет найти общий язык.

— О да, — согласился Спенс. — Да. У нее уже есть какие-то догадки?

— Миссис Ариадна Оливер? Это что — писательница? — спросил Гарроуэй не без любопытства.

— Она самая, — сказал Спенс.

— Она и вправду много знает о преступном мире? Она ведь пишет детективные романы. Интересно, откуда она берет свои сюжеты?

— Сюжеты — исключительно из собственной головы. Факты тоже, но с этим чуть сложнее. — Он сделал паузу.

— Вы что-то по этому поводу вспомнили?

— Да, — сказал Пуаро, — однажды из-за меня она не создала свой очередной шедевр — во всяком случае, она так считает. Однажды у нее возникла одна идея, связанная с какой-то шерстяной фуфайкой. А я отвлек ее своим звонком по телефону, и у нее все вылетело из головы. Она все время ворчит на меня из-за этой фуфайки.

— Ну и ну, — сказал Спенс. — Похоже на ту петрушку, которая утонула в масле в жаркий день. Да вы знаете. Про Шерлока Холмса и пса, который отказывался работать ночью.

— А у них была собака? — спросил Пуаро.

— Простите?

— Я спрашиваю — была ли у них собака? У генерала и леди Равенскрофт. И если да, то взяли они ее в тот раз с собой на прогулку?

— Собака у них была — точно, — сказал Гарроуэй. — Я думаю, конечно же они брали ее с собой…

— Если бы это происходило в одном из романов миссис Оливер, — сказал Спенс, — пса непременно нашли бы воющим над телами хозяев. Но никаких собак рядом с телами не было.

Гарроуэй покачал головой.

— А где сейчас этот пес? — спросил Пуаро.

— Думаю, покоится у ограды чьего-нибудь сада, — сказал Гарроуэй. — Ведь четырнадцать лет прошло.

— Значит, расспросить собаку нам не удастся, — сказал Пуаро. — А жаль. Собаки столько могли бы рассказать… А кто был в доме? В тот день, когда произошла трагедия?

— Я принес вам список, — сказал Гарроуэй. — Думаю, вдруг вам пригодится. Миссис Уиттакер — экономка, она же кухарка. У этой почтенной дамы был как раз выходной, так что из нее ничего стоящего вытянуть не удалось. Миссис Уиттакер, кстати, была несколько глуха и подслеповата. Единственное, что она смогла нам сообщить, это то, что леди Равенскрофт незадолго до трагедии находилась в клинике или в санатории — у нее что-то было с нервами. Еще там гостила бывшая гувернантка их детей. И садовник.

— Но в доме в какой-то момент мог оказаться и посторонний, какой-нибудь давний знакомый. Вы ведь об этом думали, Гарроуэй?

— Была у меня такая мысль.

Пуаро молчал, ему вдруг вспомнилось, как однажды его попросили разобраться в одном весьма запутанном деле. Он тогда очень кстати припомнил детский стишок про пятерых поросят. Да, дело было не из простых, и он страшно был рад, когда все-таки решил ту задачку…