— Не стану утомлять вас деталями… для начала расскажу, как я оказался замешанным в эту историю. Время от времени мне приходится консультировать специалистов из Министерства внутренних дел. Кроме того, я связан с некоторыми специальными учреждениями для несовершеннолетних преступников, так сказать, предоставляется жилье и питание. И они находятся там, согласно распоряжению Ее Величества. Впрочем, это, я полагаю, понятно.

— Да, вполне.

— Обычно ко мне обращаются сразу же после поимки вот такого молодого преступника, чтобы обсудить, какими мерами лучше всего добиться его исправления. Ну… и прочее в таком роде. Но иногда ко мне обращаются и по другим причинам. Однажды через Министерство внутренних дел мне передали просьбу начальника одного из таких учреждений помочь разобраться в одном весьма щекотливом деле. Я поехал к нему, кстати, нужно сказать, что он старый мой приятель, хотя и не слишком близкий. Так вот, этот мой приятель поведал мне, что у него есть некоторые сомнения относительно одного заключенного… или пациента, в общем, как их называть, не имеет большого значения… Попал он в исправительное заведение совсем еще юношей, и мой приятель, наблюдая за ним длительное время (а при поступлении этого заключенного он еще не был начальником), усомнился в правильности приговора. Он не был профессиональным психологом, но у него был богатый опыт общения с этими… пациентами. Нет, юноша и в самом деле был отпетым негодяем, личностью с так называемым заниженным чувством ответственности… В общем… криминальной личностью… Якшался с бандитами, участвовал в драках, был нечист на руку — воровал, мошенничал. Короче говоря, был сущим наказанием для своего отца.

— Понятно, — сказала мисс Марпл.

— Что именно, мисс Марпл?

— Вы ведь говорите о сыне мистера Рафиля?

— Опять угадали. Действительно, я говорю о сыне мистера Рафиля. Вы что-то о нем знаете?

— Ничего, — сказала мисс Марпл. — Слышала только — буквально вчера, — что у мистера Рафиля был сын, мягко говоря, не вполне достойный своего отца. Сын, замешанный в нескольких преступлениях. Больше я о нем ничего не знаю. Он ведь был единственным его сыном?

— Да, единственным. Были еще две дочери. Одна умерла в четырнадцать лет, другая вышла замуж, брак в общем-то счастливый, но детей у них не было.

— Наверное, мистер Рафиль переживал, что у него нет внуков.

— Трудно сказать. Жена его умерла молодой, вот о ней он, по-моему, очень горевал, хотя никогда в этом не признавался. А насколько он был привязан к сыну или к дочерям, не знаю. Но делал для них все что мог. А о его чувствах можно было только догадываться. Он был очень скрытным человеком. Мне кажется, главным в его жизни был все-таки бизнес. Его, как и всех подобного рода людей, интересовал прежде всего сам процесс, а не деньги как таковые. И все же знаете выражение: деньги делают деньги. Он делал деньги, и делал их в огромных количествах. Он наслаждался властью денег. Он любил эту власть и силу. И практически ничем, кроме финансовых операций, не интересовался.

Сын, прямо скажем, скучать ему тоже не давал. Он нанимал лучших адвокатов, чтобы вытаскивать его из различных историй, но грянул последний удар… Его обвинили в изнасиловании, и тут уж единственное, что не позволило отмерить ему на полную катушку, был его юный возраст. А затем ему предъявили еще одно обвинение.

— Я слышала, он убил девушку, — сказала мисс Марпл.

— Известно, что он выманил ее из дому. Ну а что было потом… Ее довольно долго искали… Когда нашли, оказалось, что она была задушена, а ее лицо было изуродовано до неузнаваемости чем-то твердым и тяжелым. Вероятно, чтобы не опознали.

— В высшей степени отвратительная история, — сурово сказала мисс Марпл, воспитанная в строжайших пуританских[273] традициях.

Профессор Вэнстед пристально посмотрел на нее.

— Да, отвратительней и не придумаешь.

— Такие преступления, — сказала мисс Марпл, — не оправдаешь ни тяжелым детством, ни дурным обществом, ни юным возрастом убийцы… Лично я этого ничем не могу оправдать. Злу нет и не может быть оправдания.

— Очень рад, что вы так считаете, — сказал профессор Вэнстед. — Вы не представляете, сколько мне пришлось выслушивать стенаний и рыданий тех, кто все валит на какие-то обиды и прочие обстоятельства в далеком прошлом. Знали бы они, в каких условиях росли некоторые люди, с какой жестокостью и безобразием им приходилось сталкиваться, и все же они становились добропорядочными гражданами. Эти защитнички гораздо реже ссылались бы на тяжелое детство своих подопечных, если бы немного больше знали жизнь. Конечно, юных негодяев можно и пожалеть — хотя бы за то, что им при рождении достались такие гены. Вот, например, эпилептики, вам же их жаль? Вы ведь знаете, что такое гены…

— Кое-что знаю, — сказала мисс Марпл. — В наше время об этом все знают, хотя, разумеется, как они там действуют… это для меня просто китайская грамота.

— Но вернемся к нашему юнцу. Мой приятель объяснил мне, зачем ему понадобилась моя консультация.

Узнав получше характер этого юноши, он все больше склонялся к тому, что тот не мог совершить убийство. В нем не было ничего от убийцы, которых мой приятель повидал предостаточно. Нет, у него безусловно имелись преступные наклонности и его, как говорится, только могила исправит. Но мой друг все больше убеждался в том, что в данном случае парня осудили несправедливо. Он не верил, что тот убил девушку — что задушил ее, разбил ей лицо и бросил тело в канаву. Нет, парень, конечно, был с гнильцой, но чтоб такое… Он, мой знакомый, тщательно проанализировал все факты, имевшиеся в деле, — например, что молодого человека не раз видели с этой девушкой или что его машину видели в тех местах, где потом нашли труп… И что его самого многие опознали… в общем, сомнений в том, что это был он, конечно, не было. Но мой друг не захотел с этим смириться. Видите ли, он обладает обостренным чувством справедливости. Помимо точки зрения полиции, ему важно было узнать мнение медика. Короче, он попросил меня встретиться с этим молодым человеком, прощупать его, а потом сообщить свое мнение.

— Да, — сказала мисс Марпл, — случай на редкость интересный. Ведь ваш друг — этот начальник тюрьмы — обладал и большим жизненным опытом, и, как вы сказали, обостренным чувством справедливости. Такому человеку просто нельзя не пойти навстречу. Очевидно, вы выполнили его просьбу.

— Да, — сказал профессор Вэнстед. — Признаться, мне и самому было интересно разобраться. Я встретился с вышеназванным субъектом и изучил, что называется, вдоль и поперек. Ну и сказал ему, что по теперешним юридическим нормам, он вправе пригласить королевского адвоката[274], который взвесил бы некоторые обстоятельства, свидетельствующие в его пользу, если таковые найдутся, и помог бы выбраться из тюрьмы. Я взял дружеский тон, но вел разговор так, чтобы он воспринял меня как противника — хотел проверить, как он отреагирует на «враждебную личность». И еще я применил несколько тестов, которые мы в последнее время использовали. Впрочем, не буду об этом распространяться — это представляет интерес только для специалистов.

— Ну и какие же выводы вы сделали в конце концов?

— Думаю, — сказал профессор Вэнстед, — что мой друг, вероятно, прав. На мой взгляд, Майкл Рафиль не убивал ту девушку.

— А как же другое дело, о котором вы упоминали?

— Нападение на девушку? Да, это, конечно, сыграло свою роль, когда выносили приговор. Но присяжные узнали об этом только из заключительного слова судьи, а не в ходе процесса, и его адвокаты уже ничего не могли сделать! Позже я все как следует разузнал. Знаете… мне пришлось выслушать великое множество подобных дел на сессиях суда присяжных. И я совсем не уверен, что это было изнасилование… Сами понимаете — в наше время девушки куда более сговорчивы, чем в былые времена. Часто матери по определенным признакам заставляют их сказать, что их взяли силой. У девушки, о которой шла речь, как я понял, было несколько кавалеров, отношения с которыми заходили гораздо дальше дружеских. Так что не думаю, чтобы это происходило не по взаимному согласию. Что же касается ее смерти… вы знаете, ведь труп-то так и не нашли… А кроме того, мнения свидетелей не совпадали. Так что там было что-то не то…

— И что же вы предприняли?

— Написал мистеру Рафилю, что хотел бы встретиться с ним и обсудить некоторые вопросы, касающиеся его сына. А потом поехал к нему и выложил свои сомнения, ну… и сомнения начальника тюрьмы. Хотя, дескать, у нас нет никаких доказательств, никаких оснований для подачи апелляции, я и мой друг считаем, что допущена ошибка. Я сказал, что можно провести новое расследование, но это будет стоить немалых денег. А в результате могут выясниться какие-то детали, которые можно представить Министерству внутренних дел. Конечно, возникает вопрос: принесут ли эти усилия хоть какую-то пользу? Но попытаться что-нибудь сделать, найти какие-то новые факты, возможно, все-таки стоит. Правда, это опять-таки может обойтись недешево, что, впрочем, не так уж важно при его доходах. Я сразу понял, что он болен, тяжело болен. Да он и сам этого не скрывал. Сказал, что жить ему осталось недолго, что уже два года назад его предупредили, что он не протянет и года, но он оказался необычайно живучим. Я спросил его, как он относится к своему сыну.

— И что он ответил? — спросила мисс Марпл.

— Вам хотелось бы это знать? Понимаю. Должен сказать, что он говорил со мной откровенно, хотя и чересчур..

— Чересчур сурово? — подхватила мисс Марпл.

— Да, мисс Марпл. Вы правильно выбрали слово. Он вообще был человек с крутым нравом, но очень справедливый. Он сказал: «Я уже давно знаю цену своему сыну. Перевоспитывать его никогда не пытался — не верю я во все эти педагогические фокусы. Таким он уродился. Он негодяй, испорченный до мозга костей. Он всю жизнь будет не в ладах с законом, потому что у него нет ни чести, ни совести. Никто и ничто не сможет его исправить, я в этом глубоко уверен. Я давно умыл руки, отказался от него. Не в юридическом, конечно, смысле; когда ему были нужны деньги, он их всегда получал. Когда необходимо было вытащить из очередной истории, у него всегда были самые лучшие адвокаты. Я всегда делал все от меня зависящее. Ведь он мой сын. Ну родись он калекой или эпилептиком — я бы все для него делал. Верно? Он и есть калека — только нравственный… и притом неизлечимый, вот я и делаю для него все, что в моих силах. А что я мог бы сделать для него на этот раз?» Я ответил, что это зависит от того, чего именно он хочет добиться. «Вопрос ясен, — сказал он. — И вот вам мой ответ: я хочу добиться его оправдания. Хочу, чтобы его освободили. Хочу, чтобы он мог жить своей жизнью, какова бы она ни была. Если он снова скатится в пропасть — значит, так тому и быть. Я оставлю ему средства и позабочусь, чтобы для него сделали все возможное. Я не хочу, чтобы он был лишен нормальной жизни. Если эту девушку убил кто-то другой, я хотел бы, чтобы это было доказано. А с Майклом пусть будет так, как он того заслуживает. Но сам я мало на что гожусь. Я тяжело болен. Отпущенное мне время измеряется уже даже не месяцами, а неделями…»

Я начал было говорить о том, что у меня есть адвокаты, почтенная фирма… Он меня перебил: «Ваши адвокаты мне ни к чему. Можете их нанять, но они ничего не добьются. Мне придется действовать самому — сделаю что успею, потому что времени у меня в обрез». Он предложил мне щедрое вознаграждение, сказал, что я должен выяснить истину, для чего он готов представить любые средства. «Сам я, того и гляди, выйду из игры. Смерть уже дышит мне в лицо, так что хочу, чтобы вы занялись этим делом, а в помощь вам постараюсь привлечь одну особу». И он написал на листке ваше имя. «Мисс Джейн Марпл», и добавил: «Адреса ее я вам не дам. Сам устрою вашу встречу». Тут-то он и рассказал мне про этот тур, очаровательный, безобидный, невинный тур по культурным достопримечательностям — поместья, замки, парки. Он сказал, что зарезервирует для меня место на определенное число. «Мисс Джейн Марпл, — сказал он, — тоже будет в этой поездке. Так что ваша встреча будет выглядеть совершенно непреднамеренной».

Я должен был сам выбрать подходящий момент, чтобы сказать вам, кто я, если сочту это необходимым. Теперь о деле. Вы уже спрашивали меня, знаю ли я или мой друг, начальник тюрьмы, кто настоящий убийца или, по крайней мере, вероятный. Мой друг, естественно, ничего на этот счет сказать мне не мог, хотя уже успел обсудить все с инспектором полиции, который вел дело. Кстати, это один из самых надежных и опытных детективов.

— А не было ли там какого-нибудь другого мужчины? Еще одного приятеля? Или бывшего приятеля, чьи ухаживания были отвергнуты?

— Ничего похожего, увы. Я просил мистера Рафиля немного рассказать мне о вас. Но он пропустил мою просьбу мимо ушей. Сказал только, что вы уже не молоды и хорошо разбираетесь в людях. И еще он мне сказал… — И он замолчал.

— Что же он мог еще сказать? — спросила мисс Марпл. — Любопытно… В людях я действительно немного разбираюсь, но никаких иных достоинств что-то за собой не припомню. К тому же я стала глуховата. Да и глаза не те, что раньше. Я просто ума не приложу, что он во мне такого нашел, разве что умею, если понадобится, изобразить наивную Тупенькую старушку. Таких раньше называли «божьими одуванчиками» или «старыми ведьмочками». Это уж кому как нравится. Вот я как раз и есть божий одуванчик. Может быть, он так и сказал?

— Нет, нет. Он сказал, что вы обладаете тончайшим чутьем на всякое зло.

— О! — Мисс Марпл несколько растерялась.

Профессор Вэнстед внимательно наблюдал за ней.

— Вы-то сами как считаете: он прав? — спросил он.

Мисс Марпл довольно долго не отвечала. Наконец смущенно произнесла:

— Может быть. Да, вероятно… Были в моей жизни моменты, когда я явственно ощущала, что где-то рядом затаилось зло, что где-то поблизости дурной человек, из-за которого может возникнуть множество неприятностей.

Она внезапно взглянула ему прямо в глаза и улыбнулась:

— Понимаете, это как… обоняние, у кого-то оно очень острое, а у кого-то нет. Это что-то врожденное.

К примеру, кто-то сразу чувствует запах газа, если кран плохо закрыт, а другие не могут определить. Вы с легкостью различаете запах разных духов, а вот моя покойная тетушка, — задумчиво продолжала мисс Марпл, — была уверена, что, когда человек обманывает, он источает особый запах. Запах лжи. Сначала нос начинает подергиваться, а потом появляется этот запах. И тетушка его чуяла. Уж не знаю, правда это или нет, только несколько раз она нас просто поразила. Как-то заявила моему дядюшке: «Джек, не вздумай брать на работу того молодого человека, с которым ты разговаривал утром. Он тебе все врал, без передышки», и что же? Оказалось, что она была совершенно права.

— Чутье на зло, — задумчиво повторил профессор Вэнстед. — Что ж, если почуете зло, прошу вас, обязательно поставьте меня в известность. Сам-то я, пожалуй, такими талантами не обладаю. Распознать болезнь — это куда ни шло, а вот зло — нет, тем более если оно гнездится вот здесь. — И он постучал пальцем по лбу.

— Давайте я вам расскажу, как я оказалась связанной с этим делом, — сказала мисс Марпл. — После смерти мистера Рафиля его душеприказчики назначили мне встречу и ознакомили меня с его предложением. Мне передали его письмо, но там ничего толком не было сказано. Затем на некоторое время наступило затишье. Потом я получила письмо от нашей туристской компании, где говорилось, что мистер Рафиль оплатил это путешествие. Он был уверен, что я получу большое удовольствие от поездки, и решил устроить мне сюрприз. Я была крайне удивлена, но решила, что это и есть первый шаг, который мне следует предпринять. Раз мне было велено поехать в этот тур, то, вероятно, именно там я и должна была получить очередные указания или хотя бы намек на то, что делать дальше. И я думаю, что я их получила. Вчера — нет, позавчера — три дамы, живущие здесь, любезно пригласили меня погостить. Мистер Рафиль написал им незадолго до своей смерти, что его очень близкая приятельница приедет сюда, и попросил приютить ее на два-три дня, так как в ее возрасте не стоит злоупотреблять тяжелыми маршрутами — карабкаться к этой древней башне.

— И вы восприняли это как указание, что вам нужно делать?

— Конечно, — сказала мисс Марпл. — Не в его стиле осыпать человека «бесполезными» благодеяниями. Нет. Он хотел, чтобы я остановилась в этом доме.

— Итак, вы приняли приглашение? А что дальше?

— Ничего, — сказала мисс Марпл. — Меня приютили три сестры.

— И что же, они действительно напоминают трех сестер из «Макбета»?

— Я этого ожидала, — сказала мисс Марпл, — но мне так не показалось. Пока что сложно судить. Пожалуй, они могли бы сойти — то есть они могли бы быть… Понимаете, они производят впечатление самых обыкновенных женщин. Но вот в интерьер дома они как-то не вписываются. Дом ведь раньше принадлежал их дяде, и они переехали туда несколько лет назад. Живут они очень скромно, почти бедно, приветливы, в общем, в них нет ничего особо интересного. Мне показалось, что они не очень хорошо знали мистера Рафиля. О чем бы я их ни спрашивала, они так ничего толком и не смогли ответить.

— Значит, вы у них ничего не узнали?

— Нет, кое-что узнала, но не от них. А от их старой служанки, она вспоминала, что там было при их дядюшке. Нет, мистера Рафиля она знала лишь понаслышке. Но, когда речь зашла об убийстве, дала себе волю: мол, вес это началось, когда к ним приехал этот негодяй, сын мистера Рафиля, а девушка возьми да и влюбись в него, и как он ее задушил, и как все это было ужасно. «Звони во все колокола» — вдруг вспомнила мисс Марпл присловье своей юности, конечно, в самых черных тонах — но та история и вправду была страшная, к тому же полиция, кажется, приписывает ему не только это убийство…

— И вы не обнаружили никакой связи с тремя сестрами?

— Нет — только то, что они были опекуншами девушки и души в ней не чаяли. Больше ничего…

— Они могли бы что-то знать… о другом мужчине?

— Нам бы это было очень удобно, не правда ли? Другой мужчина, настоящий зверь, не дрогнув, задушил девушку и размозжил ей голову. Скажем, из ревности. Некоторых мужчин ревность доводит до безумия. Такое случается не так редко…

— И больше ничего примечательного, пока вы там гостили, не случилось?

— Одна из сестер, младшая по-моему, — все время говорила про сад. Сначала я подумала, что она тоже страстная садовница, да только вряд ли — она даже названия растений путала, а большинство ей вообще было в новинку — я спросила ее, например, знает ли она один декоративный кустарник. Очень редкий. Да-да, говорит она, это такая красота… Только слишком уж хрупкие ветки, говорю я, и она — соглашается! Она абсолютно ничего не смыслит в садоводстве. Кстати, это мне напомнило…

— Что?

— Вы только не подумайте, что я совсем помешалась на садоводстве, просто я этому уделяла довольно много времени. Я и о птицах кое-что знаю — очень люблю за ними наблюдать — в бинокль. Но о цветах, пожалуй, знаю больше.

— Думаю, сейчас вас беспокоит что-то, связанное именно с садами?

— Да. Вы обратили внимание на двух наших попутчиц? Мисс Барроу и мисс Кук?

— В общем, да. Как на всех остальных. Парочка старых дев, решивших попутешествовать вместе.

— Совершенно верно. Так вот, меня сразу как-то насторожила мисс Кук. По крайней мере, под этой фамилией она записана в списке.

— А что — у нее есть другая?

— Полагаю, что есть. Она — та самая женщина, что заходила ко мне — точнее, проходила мимо моего участка в Сент-Мэри-Мид — там, где я живу. Она остановилась возле забора, похвалила мой сад и стала сетовать на нерадивость садовников. Сказала, что она живет у одной дамы, недавно переехавшей в нашу деревню. Ну и добавила, что среди прочих ее обязанностей уход за садом. Но сдается мне, — сказала мисс Марпл, — сдается мне, что все это неправда. И что она абсолютно не смыслит в садоводстве. Я сразу это поняла.

— Как вы думаете, зачем ей понадобился весь этот спектакль?

— Тогда я никак не могла понять. Она сказала, что ее фамилия Бартлетт… А фамилия женщины, у которой она будто бы жила, начинается с «Г» — сейчас я запамятовала. И прическа у нее была совсем другая — и волосы были темные, и одета она была иначе. Совсем другой стиль. Когда мы садились в автобус я сразу ее и не узнала. И все же ее лицо показалось мне знакомым. А потом я вдруг вспомнила. В общем я ее не узнала из-за крашеных волос. Я ей сказала, где видела ее раньше, и она призналась, что была в Сент-Мэри-Мид, но сделала вид, что меня не узнает.

— И что вы обо всем этом думаете?

— Ну, в одном я уверена — мисс Кук (раз уж она теперь так себя называет) явилась в Сент-Мэри-Мид, чтобы взглянуть на меня, чтобы сразу узнать при следующей встрече…

— Но зачем?

— Не знаю. Хотя, пожалуй, могу назвать две возможных причины. И одна из них мне совсем не нравится.

— Признаться, мне тоже.

Последовала долгая пауза, потом профессор Вэнстед сказал:

— Меня очень насторожило то, что произошло с Элизабет Темпл. Вы с ней успели поговорить — до того?

— Да, успела… Когда ей станет лучше, я обязательно спрошу ее еще кое о чем — думаю она многое могла бы рассказать… о той девушке… Она ведь уже кое-что мне о ней рассказала. Оказывается, девушка училась в ее школе и собиралась выйти замуж за сына мистера Рафиля — только вот вместо свадьбы случилось такое… Я спросила, что послужило причиной ее смерти, и мисс Темпл ответила: «Любовь». Сначала я подумала, что она покончила с собой — но оказалось, что ее убили. Возможно, из ревности. В нее был влюблен кто-то еще. Именно этого человека мы и должны отыскать. Может быть, мисс Темпл знает, кто он такой.

— И кроме этого «ревнивца» вы больше никого не подозреваете?

— Ну не наших же спутников, — а тем более этих сестер. Мне вообще кажется, что нам пока рано еще кого-то подозревать. Нам нужна информация. Взять тех же сестер… одна из них могла случайно что-то услышать. Клотильда несколько раз брала девушку с собой за границу. Значит, она может знать о чем-то, что могло произойти во время их поездок. Или, возможно, они говорили о каких-то ее знакомых или о чем-то вообще не связанном со «Старой усадьбой». Все это так сложно — ведь нужным сведениям как правило не придаешь большого значения. Средняя их сестра, миссис Глинн, редко наезжала в поместье, но она могла что-то слышать от своего мужа или от его родственников. Она, очевидно, знала девушку, не так хорошо, как Клотильда и Антея. Но совсем не исключено, что ей известно что-то существенное. Их младшая сестра немного со странностями, все время витает в облаках, и, мне кажется, вообще ничего не помнит. Но и она, вполне могла запомнить что-то важное — о ее кавалерах, или друзьях. Ну… и потом… может она как-нибудь видела ее с незнакомым мужчиной. Кстати, вон она, легка на помине, идет около гостиницы.

Как мисс Марпл ни была увлечена беседой с профессором, она не могла изменить своей давней привычке наблюдать за всем, что происходит вокруг. Любой прохожий — спешил ли он куда-то или болтался без дела — сразу же становился объектом ее наблюдения.

— Антея Бредбери-Скотт — вон та дама, со свертком. Должно быть, идет на почту. Ведь почта за углом, да?

— Действительно похожа на помешанную, — сказал профессор Вэнстед. — Распущенные волосы — к тому же седые — ни дать, ни взять Офелия в пятьдесят.

— Я тоже, когда увидела ее в первый раз, вспомнила про Офелию. О Господи, что же мне теперь делать? Остаться на пару дней, в «Золотом Вепре», или продолжить путешествие… Пойди отыщи иголку в сене… Правда если шарить достаточно долго, возможно, что-нибудь и нашаришь — вот только можно все руки исколоть.