Ничего удивительного, что в ту ночь Джоан приснилась мисс Гилби. Мисс Гилби в тропическом шлеме шла рядом с ней по пустыне и говорила назидательным тоном: «Тебе следует уделять побольше внимания ящерицам, Джоан. Естествознание у тебя хромает».

На что она, вполне естественно, отвечала:

«Да, мисс Гилби».

А мисс Гилби продолжала:

«Не притворяйся, что не понимаешь, о чем я говорю. Ты все отлично понимаешь. Дисциплина, дорогая моя».

Когда Джоан проснулась, ей с минуту казалось, что она снова в Святой Анне. Комната на самом деле немного напоминала школьную спальню. Просторно, железные кровати, гигиеничные стены.

Вот ужас, вспомнила Джоан, предстоит пережить еще один день.

Что ей сказала во сне мисс Гилби? Дисциплина.

Ну что ж, стоит задуматься. Глупо, что накануне она без всякой причины пришла в такое болезненное состояние. Она должна навести порядок в своих мыслях, разложить все по полочкам и разобраться, раз и навсегда, с этой самой агорафобией.

Сейчас, в гостинице, она чувствует себя совершенно нормально. Может, разумнее совсем не выходить на улицу?

Но от подобной перспективы сердце у нее екнуло. Целый день в полумраке нюхать бараний жир и парафин, целый день ничего не читать, изнывать без дела.

Чем занимаются заключенные в камерах? Возможно, делают упражнения и шьют почтовые мешки или что-то в этом роде. Иначе, решила Джоан, они бы посходили с ума.

Но ведь еще существует одиночное заключение… и там люди лишались рассудка.

Одиночное заключение — день за днем, неделя за неделей.

В чем дело, почему ей кажется, что она здесь уже много недель?

А на самом деле сколько? Два дня?

Два дня! Невероятно. Как там у Омара Хайяма:[310]

Что-то похожее. Почему она не может ничего толком вспомнить?

Нет-нет, достаточно. Ее попытки вспомнить и прочитать стихи не принесли успеха — ни малейшего. Дело в том, что в поэзии много грустного. Горечь, заставляющая задуматься о возвышенном…

О чем это она? Естественно, чем более возвышенны мысли, тем лучше. А она относит себя к людям очень даже возвышенным…

У тебя всегда была рыбья кровь…

Почему голос Бланш прорвался сквозь ее мысли? Весьма вульгарное и нелепое замечание… вот именно, как и сама Бланш! Что ж, вероятно, такой она видится людям вроде Бланш, тем, кто позволяет себе отдаваться страстям. Не стоит порицать Бланш за ее откровенность, уж так она устроена. В детстве это не было заметно — хорошенькая, воспитанная девочка, но за этим всегда скрывалась грубость.

Придумала — рыбья кровь! Ничего подобного. Бланш пошло бы на пользу, если бы у нее самой кровь была попрохладнее!

Ведь она, судя по всему, прожила жизнь, достойную сожаления.

И еще какого сожаления!

Что она сказала? «Можно всегда подумать о собственных грехах!»

Бедняжка Бланш! Но она добавила, что у Джоан это не отнимет много времени. Значит, она понимает, что они разные. И хотела сказать, что Джоан быстро наскучит пересчитывать собственные добродетели. (Видимо, правда, что в своих добродетелях мы не сомневаемся!) А что же она говорила еще?

Что-то довольно странное…

Ах, да. Насчет того, можно ли узнать о себе что-то новое, если день за днем ничего не делать, а только думать…

Идея по-своему любопытная.

Вообще-то, весьма любопытная.

Однако Бланш призналась, что ей самой не хотелось бы пробовать…

Она сказала это… почти… испуганно.

Интересно, размышляла Джоан, можно ли узнать о себе что-то новое?

Конечно, я не привыкла думать о себе…

Я никогда не относилась к тем женщинам, которые целиком сосредоточены на собственной персоне.

…Любопытно, как я выгляжу со стороны?

…Я имею в виду не вообще, а в частности.

Она попробовала вспомнить что-нибудь из того, что ей говорили другие…

Например, Барбара:

— Но у тебя, мама, слуги первоклассные. Ты об этом заботишься.

Неплохая, между прочим, оценка, подтверждающая, что дети искренне считают ее распорядительной, хорошей хозяйкой. И это — справедливо: она всегда умело и успешно занималась домом. И слуги любили ее, во всяком случае, выполняли все ее распоряжения. Пускай они не выказывали особого сочувствия, когда Джоан мучилась от головной боли или ей нездоровилось, но этого от них и не требовалось. А что ей заявила как-то раз та превосходная кухарка, когда она сделала ей замечание, — что-то вроде того, что она не может работать, если ее никогда не поощряют — что-то весьма странное…

— Всегда говорите, если вышло не так, мэм, и ни словечка приятного, когда хорошо, — знаете, даже стараться нет настроения.

Джоан хладнокровно ответила:

— Но вы же должны понимать — вам ничего не говорят, потому что все хорошо и все довольны.

— Наверное, так, мэм, но у меня нет настроения. Ведь я же тоже человек и очень старалась, когда готовила рагу по-испански, которое вы попросили, хотя с ним ужасная возня, а я сама не люблю составные блюда.

— Рагу вышло превосходное.

— Да, мэм, я тоже так подумала, раз вы его доели в столовой без остатка, но мне-то ни словечка не сказали.

— Вам не кажется, что это довольно глупо? — рассердилась Джоан. — Ведь вас наняли за хорошие деньги, чтобы вы готовили…

— Верно, мэм, заработок меня очень устраивает.

— …Таким образом, вам должно быть ясно, что и вы устраиваете меня как хорошая кухарка. Если что-то не так, я всегда замечаю.

— Верно, мэм.

— И это, очевидно, вас обижает?

— Да нет же, мэм, и давайте больше не будем об этом, а я отработаю месяц как положено и уйду.

Слуги, подумала Джоан, вечно недовольны. Такие ранимые и обидчивые. Конечно, все они обожали Родни просто потому, что он мужчина. Услужить Хозяину они были готовы всегда. А Родни иногда узнавал о них самые неожиданные вещи.

— Не цепляйся к Эдне, — мог он сказать ни с того ни с сего. — Ее молодой человек встречается с другой девушкой, и это совершенно выбило ее из колеи. Вот почему она роняет предметы, дважды подает овощи и все путает.

— Откуда ты знаешь, Родни?

— Эдна сказала мне сама утром.

— Просто невероятно, что она поделилась с тобой.

— Видишь ли, я вообще-то спросил у Эдны, что случилось. Заметал, что глаза у нее красные, будто она плакала.

Родни, подумала Джоан, необыкновенно добрый.

Однажды она сказала ему:

— Мне казалось, ты, давно практикующий юрист, должен был устать от людских дрязг.

А Родни объяснил:

— Да, так могло быть. Но на деле иначе. Я думаю, только доктору неприглядная сторона человеческого бытия знакома больше, чем деревенскому семейному адвокату. Но это лишь усугубляет сочувствие ко всему роду человеческому: такому уязвимому, столь сильно подверженному страху, подозрительности и алчности и в то же время бесконечно самоотверженному и отважному. Вероятно, возможность сострадать большому числу людей и помогает смириться.

У Джоан чуть не сорвалось с языка:

«Смириться? Что ты имеешь в виду?» — но она почему-то промолчала. Лучше не спрашивать, подумала она. Лучше не уточнять.

Надо сказать, иногда ее беспокоили отдельные проявления этого легко пробуждающегося в Родни чувства сострадания.

Взять, к примеру, историю с закладной старого Ходдесдона.

Джоан узнала об этом не от Родни, а от словоохотливой жены племянника Ходдесдона и вернулась домой всерьез озабоченная.

Неужели правда, что Родни взял ссуду из собственных накоплений?

Родни разозлился. Вспыхнув, он сердито спросил:

— Кто проболтался?

Джоан объяснила, а потом поинтересовалась:

— А почему он не мог получить деньги обычным способом?

— С сугубо деловой точки зрения ссуда недостаточно подстрахована. Сейчас трудно получить деньги под ферму.

— Тогда почему ты дал ему денег?

— О, я не беспокоюсь. Ходдесдон вообще-то отличный фермер. Его подкосила нехватка средств и два неурожайных года подряд.

— Но факт остается фактом — дела у него плохи, и он вынужден добывать деньги. По-моему, дело это весьма ненадежное.

И тут Родни совершенно ни с того ни с сего вышел из терпения.

Он разве не достаточно ясно ей объяснил, в каком положении оказались фермеры по всей стране? Она, видимо, не понимает, какие у них трудности, сколько препятствий им приходится преодолевать и до какой степени недальновидна политика правительства? Вскочив на ноги, он сделал подробное сообщение о положении в сельском хозяйстве Англии, а затем с пристрастием и гневом расписал конкретные трудности старого Ходдесдона.

— Такое может случиться с каждым. И не важно, насколько этот фермер сметливый и работящий. Это могло бы случиться со мной, окажись я на его месте. Недостаток средств и невезение. И в любом случае, извини, Джоан, тебя это не касается. Я не вмешиваюсь в домашние дела и в воспитание детей. Там твоя епархия. Тут — моя.

Она была обижена — больно обижена.

Чтобы Родни говорил с ней так резко — это было совсем на него не похоже. Они впервые едва не поссорились.

И все из-за какого-то надоедливого старика Ходдесдона. Родни совсем потерял голову из-за старого дурака. По воскресеньям он прогуливался с ним и возвращался, переполненный сведениями о видах на урожай, болезнях скота и прочих не достойных обсуждения предметах.

Он и гостей мучил теми же разговорами.

Вот именно, Джоан вспомнила, как во время пикника у них в саду заметила, что Родни с миссис Шерстон сидят на скамейке и болтают, болтают, болтают.

Они просидели там столько, что ей стало любопытно, о чем таком они говорят, и она подошла. Ведь Родни в самом деле был необычайно воодушевлен, и Лесли Шерстон явно внимала ему с неподдельным вниманием.

И тут выяснилось, что он рассуждает о молочных коровах и необходимости повышать число племенных пород.

Тема, едва ли занимавшая Лесли Шерстон, которая не разбиралась в подобных делах и не интересовалась ими. И все же она слушала терпеливо, не сводя глаз с воодушевившегося, оживленного Родни.

Джоан осторожно сказала:

— Послушай, Родни, ты наверняка наскучил миссис Шерстон такими разговорами. (Шерстоны тогда только переехали в Крейминстер, и они недавно познакомились.)

Родни сник и, смущаясь, попросил у Лесли:

— Простите.

Но Лесли Шерстон ответила, как всегда, быстро и решительно:

— Вы ошибаетесь, миссис Скьюдмор. Мне очень любопытно слушать мистера Скьюдмора.

И глаза у нее так сверкнули, что Джоан отметила про себя: «Надо же, а она с норовом…»

А дальше получилось так, что к ним подбежала, чуть-чуть запыхавшись, Мирна Рэндолф, которая воскликнула:

— Родни, дорогой, ты должен сыграть со мной в следующем сете. Мы тебя ждем.

И с эдакой царственной грацией, какую может позволить себе только общепризнанная красотка, вытянула вперед обе руки, подняла Родни и с улыбочкой потащила за собой на теннисный корт. Хотел он этого или нет!

Повиснув на нем, Мирна на ходу заглядывала ему в лицо.

А Джоан сердито подумала, что все это, конечно, очень мило, но мужчинам обычно не нравятся вертихвостки, которые вот так вешаются им на шею.

И вдруг с холодным любопытством предположила, что вообще-то ведь могут вдруг и понравиться!

Она заметила, что Лесли Шерстон наблюдает за ней. Сейчас Лесли была совсем не похожа на женщину с норовом. Наоборот, у нее был такой вид, словно она очень сочувствовала ей, Джоан. Что было, мягко говоря, совершенно неуместно.

Джоан повернулась на узкой постели. Почему она опять вспомнила эту Мирну Рэндолф? А, ну да, потому что стала думать о том, какое она сама производит впечатление на других. Мирна, надо полагать, ее не любила. Что ж, это как раз хорошо. Девица, которая готова, дай только волю, разбить семью!

Ладно, ладно, какой смысл злиться и волноваться из-за этого сейчас.

Ей следует встать и позавтракать. Может, для разнообразия заказать яйцо-пашот?[312] Ужасно опротивел жесткий, как подметка, омлет.

Однако индус остался глух к ее чаяниям.

— Приготовить яйцо в воде? Вы иметь в виду сварить?

Нет, она не имеет в виду сварить, объяснила Джоан.

В гостиницах, она знала по опыту, яйца всегда варят вкрутую. Она попыталась растолковать индусу, в чем состоит искусство приготовления яиц-пашот. Тот замотал головой.

— Выпускать яйцо в воду — яйцо вытекать. Я приготовить для мемсаиб хорошую яичницу.

Итак, Джоан получила хорошую яичницу из двух яиц, основательно прожаренную и с двумя затвердевшими, плотными, белесыми желтками. Вообще-то, решила она, омлет все-таки лучше.

Завтрак длился недолго. Она поинтересовалась, не слышно ли чего насчет поезда, но никаких новостей не было.

Вот так, все ясно и понятно. Ей предстоит еще один бесконечно длинный день.

Но сегодня она, по крайней мере, разумно им распорядится. Она поступала неправильно, просто проводя кое-как время.

Она — пассажир, ожидающий поезда на железнодорожной станции, и это, вполне естественно, заставляет ее нервничать и дергаться.

Предположим, она будет рассматривать данную ситуацию как период отдыха и… да, самодисциплины. Своеобразного аскетизма. Именно так это называется у католиков. Они становятся аскетами и возвращаются в мир духовно обновленными.

Отчего бы и мне, решила Джоан, не почувствовать себя духовно обновленной.

В последнее время она, возможно, вела жизнь слишком вялую, расслабленную. Слишком приятную, слишком ровную.

Гневливая мисс Гилби словно стояла рядом с ней и гудела таким памятным, в диапазоне духовых, голосом: «Дисциплина!»

Только на самом-то деле она говорила это Бланш Хаггард. Ей она посоветовала (не слишком, право, любезно с ее стороны):

«Не будь такой самодовольной, Джоан».

Это было некрасиво. Потому что Джоан вовсе не была самодовольной, во всяком случае, по-глупому самодовольной.

«Думай побольше о других, милочка, а о себе — поменьше».

Что ж, она всегда так и поступала — всегда думала о других. О себе она вообще почти не думала, уж, во всяком случае, в первую очередь. Эгоисткой она не была никогда — заботилась о детях, о Родни.

Аврелия!

Почему она вдруг вспомнила об Аврелии?

Почему увидела так ясно лицо старшей из дочерей — ее вежливую, чуть-чуть высокомерную улыбку.

Аврелия, без всякого сомнения, не способна была оценить мать по достоинству.

Слова, которые она могла иногда наговорить, очень язвительные слова, еще как задевали. Нельзя сказать, чтобы она грубила, но все же…

А что же тогда?

Это ее сдержанное изумление, поднятые брови. То, как она невозмутимо удалялась из комнаты.

Аврелия конечно же была к ней привязана, все дети были к ней привязаны…

А были ли?

Были ли дети привязаны к ней — или она была им совершенно безразлична?

Джоан привстала со стула, а затем опустилась опять.

Откуда берутся подобные мысли? Почему она об этом задумывается? Такие опасные, неприятные мысли. Надо выкинуть их из головы… постараться не думать об этом…

Голос мисс Гилби… пиццикато.

«Не стоит отгонять от себя мысли, Джоан, моя милочка! Ты не должна видеть только внешнюю сторону вещей, потому что так проще и из желания уберечь себя от боли».

Может, она поэтому хочет отогнать тяжелые воспоминания? Чтобы не причинять себе боли?

Потому что они разумеется болезненны…

Аврелия…

Была ли привязана к ней Аврелия? По крайней мере, хорошо ли относилась к матери?

Все дело в том, что Аврелия была необычная девочка — холодная, рассудочная. Вообще-то говоря, из троих детей именно Аврелия заставила родителей узнать, что такое настоящее волнение.

Замкнутая, послушная, спокойная Аврелия. Какое они испытали потрясение!

Какое потрясение испытала Джоан!

Она вскрыла конверт, совершенно не догадываясь о том, что внутри. Адрес был нацарапан безграмотно, коряво, и ей показалось, что письмо от кого-то из ее подопечных пенсионеров.

Джоан читала, но смысл слов не сразу доходил до нее:

«Вы должны знать, что ваша старшая дочь путается с доктором из санатория. Целоваться в лесу позор, с этим надо покончить».

Джоан уставилась на замусоленный листок бумаги, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

Какая мерзость… гнусность…

Она слышала об анонимных письмах. Но никогда прежде не получала их. От этого в самом деле мутит.

Ваша старшая дочь — Аврелия? Неужели Аврелия? Путается (до чего же гадкое словечко) с доктором из санатория. С доктором Каргилом? Этим прославленным выдающимся специалистом, который достиг крупных успехов в лечении туберкулеза, мужчиной, который старше Аврелии по меньшей мере лет на двадцать, мужем очаровательной, хотя и больной жены?

Что за бред!

И в эту минуту сама Аврелия вошла в комнату и спросила со сдержанным интересом, потому что Аврелия никогда не была чрезмерно любопытна:

— Что-то случилось, мама?

Джоан, зажав в трясущейся руке листок, едва нашла в себе силы, чтобы ответить.

— Я не думаю, что стоит тебе это показывать, Аврелия. Это… так отвратительно.

Голос у Джоан дрожал. Аврелия, удивленно вскинув тонкие брови, спросила:

— Что-то в письме?

— Да.

— Обо мне?

— Тебе лучше не читать, детка.

Однако Аврелия пересекла комнату и спокойно вынула листок из ее руки.

С минуту она читала, а затем, вернув письмо, произнесла задумчиво и отстраненно:

— Да, не слишком приятно.

— Приятно? Да это просто омерзительно, глубоко омерзительно! Людей следует наказывать за подобную ложь.

— Письмо гадкое, но это не ложь, — тихо сказала Аврелия.

Комната сделала сальто и завертелась, завертелась… Джоан с усилием выдавила из себя:

— Что ты… о чем ты?

— Не стоит поднимать такой шум, мама. Мне жаль, что ты вот так об этом узнала, но рано или поздно все равно бы пришлось…

— Ты хочешь сказать, что это правда? Что ты и… доктор Каргил…

— Да. — Аврелия кивнула.

— Но ведь это позор… это неприлично. Взрослый мужчина, женатый мужчина… и ты, молоденькая девушка…

— Не стоит разыгрывать здесь деревенскую мелодраму. Ничего похожего нет. Все получилось само собой. Жена Руперта больна, больна уже много лет. Мы… мы просто стали не безразличны друг другу. Больше ничего.

— Вполне достаточно!

Джоан было что сказать по этому поводу, и она не пожалела слов.

Аврелия молча пожала плечами и дала буре отбушевать. Под конец, когда Джоан выдохлась, она ответила:

— Мне совершенно понятна твоя точка зрения, мама. Наверное, на твоем месте я ощущала бы то же самое, хотя, думаю, не стала бы говорить многое из того, что сказала ты. Но факт остается фактом. Мы с Рупертом друг другу необходимы. И хотя я чувствую себя виноватой, не представляю, что ты тут можешь изменить.

— Изменить? Я поговорю с твоим отцом — немедленно.

— Бедный папа. А стоит ли волновать его?

— Я уверена, он найдет выход.

— Вот уж он-то точно не будет знать, как поступить. Но ужасно разволнуется.

Так наступило поистине разрушительное время.

Аврелия, ураган вокруг которой не затихал, держалась стойко и внешне безмятежно.

И совершенно непреклонно.

Джоан твердила Родни снова и снова:

— Меня не покидает ощущение, что у нее это только поза. Не похоже, что Аврелия на самом деле во власти сильного чувства.

Но Родни только качал головой.

— Ты не понимаешь Аврелию. Для нее главное не эмоции, а разум и сердце. Но если уж она любит, то любит так глубоко, что едва ли это у нее когда-нибудь пройдет.

— Ой, Родни, а по-моему, то, что ты говоришь, сущая чепуха! Ведь я все-таки знаю Аврелию лучше, чем ты. Я ее мать.

Но это вовсе не означает, что ты знаешь о ней все. Аврелия намеренно хочет казаться сдержанной — на всякий случай, нет, скорее по необходимости. Чувствуя сильно, она на словах приуменьшает свое ощущение.

— Для меня это чересчур сложно.

— Хорошо, тогда поверь мне. Это и вправду так.

— А мне все-таки кажется, что ты склонен переоценивать обычное для девчонок глупое увлечение. Аврелия фантазерка и любит выдумывать…

Родни не дал ей закончить.

— Джоан, милая моя, не стоит успокаивать себя, твердя то, во что ты сама не веришь. Аврелия всерьез увлечена Каргилом.

— В таком случае, это неблагородно с его стороны… ужасно неблагородно…

— Да, именно таким будет общий приговор. Но поставь себя на место бедняги. Жена, которая уже никогда не выздоровеет, и щедрое сердце Аврелии. Живость и свежесть ее ума, которые сулят ему радость и счастье.

— Он старше ее на двадцать лет!

— Знаю, знаю. Будь он хотя бы лет на десять моложе, искушение было бы меньшим.

— Он наверняка чудовище… настоящее чудовище.

Родни вздохнул.

— Нет, он не чудовище. Он приятный и очень благородный человек, который страстно любит свою профессию и сделал выдающуюся работу. К тому же он неизменно проявлял доброту и порядочность по отношению к жене.

— Ну вот, теперь ты хочешь сделать из него святого.

— Вовсе нет, Джоан. А вообще многие из святых были подвержены страстям. У большинства из них в жилах текла кровь, а не водица. Да, Каргил мужчина. Мужчина, который вполне способен влюбиться и страдать. А возможно и разбить свою собственную жизнь, свести к нулю дело, которому он посвятил себя. Это не от него зависит.

— А от кого?

— От нашей дочери. От того, насколько она окажется волевой и дальновидной, — произнес Родни задумчиво.

— Мы должны забрать Аврелию отсюда, — решительно заявила Джоан. — Что, если отправить ее в круиз? По северным столицам или на греческие острова — что-нибудь в этом роде.

Родни улыбнулся.

— Ты предлагаешь лекарство, которое прописывали твоей школьной подруге Бланш Хаггард? Ей, если помнишь, оно не помогло.

— Думаешь, Аврелия примчится назад из какого-нибудь иностранного порта?

— Сомневаюсь, что она вообще уедет.

— Чепуха. Мы настоим.

— Джоан, родная, пожалуйста, постарайся оценить ситуацию трезво. Нельзя силой заставить послушаться молодую, но уже взрослую женщину. Мы не сможем ни запереть Аврелию в ее комнате в Крейминстере, ни заставить уехать, да мне, откровенно говоря, не хотелось бы ни того, ни другого. Все это временные меры. Аврелию способны убедить лишь доводы, к которым она отнесется с уважением.

— То есть?

— Реальность. Правда.

— А почему бы тебе не сходить к нему, к Руперту Каргилу. Пригрози ему скандалом.

Родни опять вздохнул.

— Я опасаюсь, очень опасаюсь необдуманных шагов.

— Что ты имеешь в виду?

— Что Каргил все бросит, и они уедут вместе.

— Разве это не будет означать конец его карьеры?

— Несомненно будет. Не думаю, что такое поведение сочтут несовместимым с его профессиональной деятельностью, но он совершенно уронит себя в глазах общества — ведь у него не совсем обычные обстоятельства.

— Тогда, конечно, если он это ясно осознает…

— Он немного не в себе сейчас, Джоан. Ты вообще-то хоть чуть-чуть понимаешь, что такое любовь? — теряя терпение, спросил у нее Родни.

Что за странный, однако, вопрос! Она ответила сердито:

— Нет, что такое подобная любовь, слава богу, не понимаю…

И тогда Родни повел себя совсем уж неожиданно. Он улыбнулся ей, очень ласково сказал: «Бедная крошка Джоан», поцеловал и ушел как ни в чем не бывало.

Все-таки хорошо, что он тогда с сочувствием отнесся к ее переживаниям из-за этой ужасно неприятной истории, вспоминала Джоан.

Да, беспокойное было времечко. Аврелия замкнулась в себе и ни с кем не разговаривала, иногда даже не отвечала матери.

Я стараюсь повлиять на девочку, говорила себе Джоан, но что можно сделать, если она даже не хочет слушать?

Бледная, силясь оставаться вежливой, Аврелия просила:

— Послушай, мама, может быть, не стоит продолжать? Разговоры, разговоры, разговоры. Я тебя понимаю, но неужели ты не способна усвоить простую истину: все, что бы ты ни говорила и ни делала, бесполезно.

Так и шло до тех пор, пока однажды в сентябре Аврелия, побледнев еще больше, не сказала им обоим:

— Я решила поставить вас в известность. Мы с Рупертом считаем, что дольше так продолжаться не может. Мы уезжаем вместе. Я надеюсь, жена даст ему развод. Но если и не даст, это ничего не изменит.

Джоан начала было бурно возражать, но Родни ее остановил:

— Будь добра, Джоан, позволь разобраться мне. Аврелия, я хочу поговорить с тобой. Пойдем ко мне в кабинет.

— Ну в точности директор школы, да, папа? — Аврелия изобразила что-то похожее на улыбку.

— Я мать Аврелии, я настаиваю, — не утерпела Джоан.

— Прошу тебя, Джоан. Я хочу поговорить с Аврелией наедине. Будь любезна, оставь нас.

В голосе Родни было столько спокойной решимости, что Джоан повернулась, чтобы выйти из комнаты. Задержала ее Аврелия, негромко, но отчетливо попросив:

— Не уходи, мама. Я не хочу, чтобы ты уходила. Ты должна слышать все, что скажет папа.

Ну что ж, решила Джоан, это показывает, что быть матерью все же что-то значит.

Как странно Аврелия и ее отец смотрят друг на друга: подозрительно, оценивающе, недружелюбно — будто два врага на сцене.

Потом Родни слегка улыбнулся и заключил:

— Ясно. Испугалась!

Аврелия отвечала спокойно и чуть-чуть удивленно:

— Я не понимаю, о чем ты, папа.

Вдруг Родни почему-то сказал:

— Жаль, ты не мальчик, Аврелия. Вероломством ты иногда поразительно напоминаешь твоего двоюродного дедушку Генри. Он как никто умел затемнить уязвимые места в деле, которое вел сам, в деле противника ловко выставлял напоказ.

— В моем деле нет уязвимых мест, — поспешила заверить его Аврелия.

— А я докажу тебе, что есть, — настаивал Родни.

— Я уверена, ты не поведешь себя так неприлично и неразумно, Аврелия, — решительно вмешалась Джоан. — Мы с твоим отцом этого не допустим.

И тут Аврелия ухмыльнулась и посмотрела не на мать, а на отца, будто бы Джоан обращалась не к ней, а к нему.

— Прошу тебя, Джоан, не вмешивайся, — снова попросил Родни.

— Мне кажется, — вставила Аврелия, — что мама имеет право говорить то, что думает.

— Спасибо, Аврелия, — поблагодарила ее Джоан. — Я с тобой совершенно согласна. Мое дорогое дитя, ты должна отлично понимать, что все твои планы совершенно неосуществимы. Ты молода, романтична и видишь мир в немного искаженном свете. Ты несомненно пожалеешь впоследствии о столь необдуманном шаге. И еще подумай о горе, которое ты причинишь мне и отцу. Ты думала об этом? Я убеждена, что ты не хочешь доставить нам боль — мы всегда так горячо любили тебя.

Аврелия слушала терпеливо, но не отвечала. Она пристально всматривалась в лицо Родни.

Когда Джоан замолчала, Аврелия все еще смотрела на отца, и губы ее по-прежнему кривились в чуть заметной ухмылке.

— Итак, папа, — обратилась она к Родни, — у тебя есть, что добавить?

— Я не добавлю, — ответил Родни, — я изложу собственное мнение.

Аврелия взглянула на него с интересом.

— Аврелия, ты понимаешь, что такое супружеская жизнь? — спросил Родни.

Аврелия слегка вытаращила глаза, помолчала, а потом спросила:

— Ты хочешь объяснить мне, что супружество есть таинство?

— Нет, — ответил Родни. — Для меня не существенно, таинство это или нет. Но тебе я хочу объяснить, что это контракт.

— О? — удивилась Аврелия.

Она казалась теперь немного, совсем немного, озадаченной.

— Брак, — продолжал Родни, — это контракт, который заключают двое людей, взрослых людей, обладающих определенными правами и ясно осознающих, на что они оба идут. Это своего рода партнерство, и каждый из партнеров берет на себя особые обязательства, состоящие в том, чтобы соблюдать условия контракта, а это и означает поддерживать друг друга в самых различных обстоятельствах: в болезни и в здравии, в горе и в радости, в богатстве и в бедности. Оттого, что слова эти произносят в церкви, в присутствии священника, они не перестают быть контрактом, подобным любому соглашению, достигнутому двумя людьми по доброй воле. И то, что не все из возложенных на себя сторонами обязательств подлежат рассмотрению в суде, вовсе не означает, что они меньше связывают. Надеюсь, ты согласна, что это справедливо?

Помолчав, Аврелия сказала:

— Возможно, когда-то так и было. Но в наше время все изменилось, многие не венчаются в церкви и не повторяют слов вслед за священником.

— Может быть. Но восемнадцать лет тому назад Руперт Каргил связал себя клятвой, произнесенной в церкви, и я уверяю тебя, что тогда он верил в нее и собирался ей следовать.

Аврелия пожала плечами.

Родни продолжал:

— Согласна ли ты, что Руперт Каргил заключил такой контракт, пускай и не оформленный юридически, с женщиной, которая является его женой? В то время он сознавал, что опасность бедности и болезни существует, и прямо сказал, что ни то, ни другое не повлияет на прочность брачных уз.

Аврелия еще больше побледнела.

— Не понимаю, к чему ты клонишь? — спросила она.

— Я хочу, чтобы ты признала, что супружество — не только возвышенные чувства и мысли, но и обычный деловой контракт. Ты признаешь это или нет?

— Признаю.

— А Руперт Каргил предлагает разорвать такой контракт при твоем попустительстве?

— Да.

— Не принимая в расчет прав и преимуществ другой стороны?

— У нее все будет нормально. Она не очень-то любит Руперта. Ее заботит только собственное здоровье и…

Родни решительно перебил ее:

— Меня не интересуют твои домыслы. Я хочу, чтобы ты признала факты.

— Домыслы ни при чем.

— Неправда. Ты понятия не имеешь, о чем думает и что ощущает миссис Каргил. Ты выбираешь то, что удобней тебе. А я добиваюсь от тебя, чтобы ты признала, что у нее есть права.

Аврелия упрямо откинула назад голову.

— Отлично. У нее есть права.

— В таком случае, ты понимаешь, что делаешь?

— Ты все сказал, папа?

— Нет, еще кое-что оставил напоследок. Ты понимаешь, не так ли, что Каргил занимается весьма важной и нужной работой, что его методы лечения туберкулеза принесли ему признание, что в медицинском мире он весьма заметная фигура и что, как это ни печально, личная жизнь человека может повлиять на его карьеру. Это означает, что работе Каргила, которой он занимается во благо человечества, будет не только нанесен значительный ущерб, но что, возможно, она вовсе сойдет на нет из-за того, что вы с ним задумали вдвоем.

— Ты хочешь убедить меня в том, что мой долг — отказаться от Руперта, ради того, чтобы он продолжал приносить пользу человечеству? — спросила Аврелия с издевкой.

— Нет, — ответил Родни. — Я беспокоюсь только о нем… — Голос его неожиданно стал взволнованным. — Можешь мне поверить, Аврелия, что мужчина, который не занимается той работой, какой он хочет заниматься, работой, для которой он создан, — неполноценный мужчина. Могу дать тебе голову на отсечение, что, заставив Каргила отказаться ради тебя от любимого дела, ты однажды поймешь, что человек, которого ты любишь, несчастлив, неудовлетворен, постарел прежде времени, устал, ко всему равнодушен и живет не в полную силу. И если тебе кажется, что твоя любовь, или вообще любовь женщины, сможет заменить ему все остальное, то, скажу тебе прямо, ты просто сентиментальная дуреха.

Родни замолчал. Он откинулся в кресле. Провел рукой по волосам.

— Это ты так думаешь, — сказала Аврелия, — а откуда мне знать… — Она запнулась и начала сначала: — Откуда мне знать…

— Что это правда? Я отвечу тебе, что таково мое мнение и что я сужу по своему опыту. Я разговариваю с тобой, Аврелия, не только как отец, но и как мужчина.

— Да, — сказала Аврелия. — Я понимаю…

Родни заговорил опять, усталым, хрипловатым голосом.

— Решать тебе, Аврелия. Ты должна обдумать все, что я тебе сказал, согласиться с моими доводами или не принять их. Я верю в то, что у тебя есть мужество и здравый смысл.

Аврелия медленно подошла к двери. Остановилась, взялась за ручку, обернулась.

Джоан испугала горечь, с какой она произнесла:

— Не надейся, что когда-нибудь я буду благодарна тебе, папа. По-моему… по-моему, я ненавижу тебя.

Она вышла и закрыла за собой дверь.

Джоан хотела броситься за ней, но Родни жестом остановил ее.

— Оставь ее, — сказал он. — Оставь. Ты не понимаешь? Мы победили.