Джоан вернулась в гостиницу, индус вышел и спросил:
— Мемсаиб хорошо погулять?
Джоан ответила, что да, погуляла она очень хорошо.
— Обед скоро готов. Обед очень хороший, мемсаиб.
Джоан сказала, что ее это радует, однако слова индуса оказались не более чем любезностью, так как приготовленный для нее обед отличался от предыдущего разве что абрикосами вместо персиков. Обеды, может, и были бы хорошими, будь они менее однообразными.
Ложиться спать сразу после еды было рано, и Джоан снова пожалела, что не захватила с собой побольше книг и хоть какое-нибудь рукоделие. Она даже попробовала перечитать самые занимательные места из «Воспоминаний леди Кэтрин Дайсет», но не смогла сосредоточиться.
Заняться нечем, поняла Джоан, совсем нечем! Была бы хоть колода карт. Она бы разложила пасьянс. Или какая-нибудь игра: триктрак, шахматы, шашки — хоть бы сразилась сама с собой! Любая игра — домино, блошки…
Странные, в самом деле, фантазии одолевают ее здесь. Ящерицы, которые внезапно вылезают из щелей. Мысли, которые внезапно лезут в голову… пугающие мысли, тревожные мысли… непрошеные мысли.
А если так, то зачем они нужны? Ведь, в конце концов, мыслями следует управлять — разве не так? Неужели возможно, чтобы в каких-то обстоятельствах мысли, некогда поддававшиеся контролю, выскакивали точно ящерицы или мелькали наподобие той зеленой змейки.
Появляясь откуда-то…
И это странное ощущение паники, которой она внезапно поддалась…
Это, наверное, агорафобия. (Ну да, вот как это называется — агорафобия. Выходит, человек всегда может вспомнить, что забыл, если сосредоточится.) Да, именно так. Боязнь открытого пространства. Любопытно, прежде она не замечала, что страдает ею. Но ведь у нее и не было случая очутиться посреди открытого пространства. Она всегда жила там, где есть дома, сады, где много дел и много людей. Много людей, вот в чем дело. Если бы тут было с кем поговорить…
Хотя бы и с Бланш…
Смешно, что ее привела в ужас перспектива добираться до дому вместе с Бланш.
Да, если бы Бланш оказалась сейчас здесь, все было бы совершенно иначе. Они бы поболтали о давних временах в Святой Анне. Как много воды утекло! Что такое сказала Бланш? «Ты преуспела, я опустилась». Нет, она потом уточнила: «Ты осталась такой, как была, — девочка из Святой Анны, гордость школы».
Неужели она и вправду с тех пор так мало изменилась? Что ж, хорошо, если так. Да, с одной стороны хорошо, но с другой — не очень. Получается нечто… нечто застывшее, что ли.
Что тогда сказала мисс Гилби в своем напутствии?
Напутствия, которые давала мисс Гилби выпускницам, были прославленным обычаем школы Святой Анны.
Джоан вернулась к прошлому, и сразу же образ старой директрисы с пугающей ясностью всплыл пред ее мысленным взором. Крупный, грозно вздернутый нос, пенсне, беспощадно зоркий взгляд, суровые глаза, устрашающе-величественная поступь, когда она обходит школу, чуть выставив грудь вперед, — затянутую, тугую грудь, — символ власти, не оставляющий надежды на снисхождение.
Потрясающая личность, мисс Гилби вызывала неподдельный трепет и восхищение как у родителей, так и у учениц. Мисс Гилби не отрицала, что Святая Анна — это она!
Джоан вспомнила, как вошла в священную комнату, украшенную цветами и гравюрами с портретов представителей семейства Медичи[300], олицетворявших культуру, ученость и добродетель.
Мисс Гилби, такая царственная за своим письменным столом:
— Входи, Джоан. Садись, милая.
Джоан села, куда было указано, в обитое кретоном кресло. Мисс Гилби, сняв пенсне, неожиданно расплылась в неправдоподобной и настораживающей улыбке.
— Ты покидаешь нас, Джоан, чтобы выйти из тесного школьного мирка в большой мир, каким является жизнь. Я бы хотела немного побеседовать с тобой, прежде чем ты уйдешь, в надежде, что некоторые из моих слов станут для тебя путеводными в дни, которые вскоре наступят.
— Да, мисс Гилби.
— Здесь, в этом счастливом окружении, среди таких же юных, как и ты сама, подруг, ты была защищена от тех сложностей и проблем, которых невозможно избежать в нашей жизни.
— Да, мисс Гилби.
— Я знаю, что в школе тебе было хорошо.
— Да, мисс Гилби.
— И ты хорошо училась. Я довольна твоими успехами. Ты была одной из наших самых прилежных учениц.
Легкое смущение:
— О-э-э, мне приятно, мисс Гилби.
— Но сейчас ты столкнешься с новыми трудностями, познаешь новую ответственность…
Беседа продолжалась. Через соответствующие интервалы Джоан вставляла:
— Да, мисс Гилби.
Она чувствовала себя немного загипнотизированной.
Немалую роль в карьере мисс Гилби сыграл ее голос, обладавший, по определению Бланш Хаггард, диапазоном оркестра. Он мог звучать нежно, точно виолончель, поощрял с интонациями флейты, а угрожая, напоминал густые звуки фагота. Кроме того, если у девушек имелись выраженные интеллектуальные способности, то призыв к карьере гремел как духовые, а будущим домохозяйкам обязанности жены и матери перечислялись с певучестью скрипки.
Лишь под конец своей речи мисс Гилби использовала пиццикато[301].
— А теперь то, что касается лично тебя. Не стоит отгонять от себя мысли, Джоан, моя милочка! Ты не должна замечать только внешнюю сторону вещей потому, что так проще, и из желания уберечь себя от боли. Жизнь дарована нам для того, чтобы прожить ее, а не проскользить по ней. И не будь чересчур самодовольной!
— Да… нет, мисс Гилби.
— Видишь ли, entre nous[302], водится за тобой такой грешок, согласна, Джоан? Думай побольше о других, дорогая моя, и поменьше о себе. И будь готова к ответственности.
И потом величественный финал всем оркестром:
— Жизнь, Джоан, должна стать непрерывным развитием — подъемом по каменным ступеням нашего усопшего «я» к чувствам более возвышенным. Боль и страдания придут. Они приходят ко всем. Господь наш не избежал тех же страданий, что и другие смертные. Как он познал Гефсиманское борение[303], так и ты познаешь его, а иначе, Джоан, путь твой проляжет вдалеке от пути истинного. Помни об этом, когда наступит час сомнений и мук. И еще знай, что я всегда радуюсь весточкам от моих бывших питомиц и неизменно готова помочь советом, если потребуется. Да благословит тебя Господь, моя милая.
И далее последнее благословение в виде прощального поцелуя мисс Гилби, больше походившего не на знак человеческого расположения, а на своеобразный обряд посвящения в рыцари.
Джоан, слегка оглушенную, отпустили.
Вернувшись в спальню, она обнаружила, что Бланш Хаггард в очках Мери Грант и с подушкой на животе, упрятанной под гимнастическую блузу, изображает перед восхищенной аудиторией выступление оркестра:
— Вы уходите из счастливого мира школы в большой и опасный мир жизни. Жизнь открывается перед вами с ее трудностями и ответственностью…
Джоан присоединилась к публике. Аплодисменты нарастали по мере того, как Бланш приближалась к кульминационному моменту.
— А тебе, Бланш Хаггард, я посоветую запомнить одно слово. Дисциплина. Владей своими чувствами, учись сдерживать себя. Тепло твоего собственного сердца может стать для тебя опасным. Только с помощью строгой дисциплины сумеешь ты достичь определенных высот. У тебя много талантов, моя дорогая. Постарайся их использовать. У тебя множество недостатков, Бланш, множество недостатков. Но это недостатки натуры благородной и их можно исправить. Жизнь, — голос Бланш сорвался на визгливый фальцет, — это бесконечное развитие. Поднимись по ступеням своего усопшего «я» (смотри у Вордсворта)[304]. Помни любимую школу и знай, что тетушка Гилби готова помочь тебе советом, если получит конверт с обратным адресом и маркой!
Бланш замолчала, но, к своему удивлению, не услышала ни смеха, ни оваций. Все, будто окаменели, повернув головы к открытой двери, где, держа в руке пенсне, возвышалась неприступная мисс Гилби.
Наступила мучительная тишина. Потом мисс Гилби сказала:
— Если ты подумываешь о сценической карьере, Бланш, то, насколько мне известно, существует немало первоклассных школ драматического искусства, где тебе поставят голос и улучшат дикцию. Кажется, кое-какие способности у тебя есть. Будь добра, положи сейчас же подушку на место.
С этими словами она стремительно удалилась.
— Фу-у, — выдохнула Бланш, — вот старая мегера! Не боится рисковать и как умеет унизить!
Да, подумала Джоан, мисс Гилби была незаурядная личность. Она ушла на пенсию как раз после того, как Аврелия проучилась в Святой Анне один семестр. У новой директрисы было куда меньше энергии, и школа постепенно пришла в упадок.
Бланш сказала правду, мисс Гилби была мегерой[305]. Но она знала, как заставить всех себя уважать. И конечно же, решила Джоан, была права в отношении Бланш Хаггард. Дисциплина — вот чего недоставало Бланш. Благородные побуждения — да, возможно. Но и без самоконтроля не обойтись. И все же Бланш была отзывчивой. Те деньги, к примеру, деньги, которые ей послала Джоан, — Бланш не истратила их на себя. Она купила бюро с откидной крышкой для Тома Холлидея. Меньше всего на свете нужно было это бюро самой Бланш. Теплое, сердечное, доброе создание — вот кем была Бланш. Однако она бросила детей: проявив бездушие, покинула двух малюток, которых сама произвела на свет.
Это просто говорит о том, что есть люди, напрочь лишенные родительского инстинкта. Дети, полагала Джоан, должны быть у всех на первом месте. Они с Родни всегда думали только так. Родни был вообще начисто лишен эгоизма — следовало только все хорошенько ему объяснить.
Джоан, скажем, объяснила ему, что бывшая гардеробная больше подходит детям как комната для игр, и он охотно согласился перебраться в небольшую комнатку окнами на задний двор. У детей должно быть солнечно и светло.
Они с Родни на самом деле были очень сознательными родителями. И дети у них росли неплохие, особенно пока были маленькие — славные, красивые дети. Воспитанные куда лучше, чем, допустим, мальчики Шерстонов. Миссис Шерстон никогда не обращала внимания на то, как ее дети выглядят. И потом она сама принимала участие в их весьма сомнительных забавах: ползала по земле, издавая дикие кличи, будто краснокожий, а однажды, когда мальчишки пытались устроить нечто вроде цирка, весьма достоверно изображала морского льва!
Все дело в том, решила Джоан, что Лесли Шерстон сама не получила надлежащего воспитания.
Да, однако жизнь она прожила невеселую.
Вспомнить только то время, когда Джоан так неожиданно встретила капитана Шерстона в Сомерсете[306].
Она гостила у друзей в тех краях и понятия не имела, что Шерстон живет там. Столкнулась она с Шерстоном как раз в ту минуту, когда он (для него характерно) вышел из местного паба[307].
Джоан не видела его после освобождения, и ее поразили изменения, произошедшие с бойким, самоуверенным управляющим банком.
Таким странным, поникшим выглядел этот в прошлом сильный, напористый мужчина, когда их свел случай. Плечи опущены, пиджак болтается, щеки обвисли, глаза бегают.
Странно было думать, что кто-то мог ему доверять. Он растерялся, увидев Джоан, но, справившись с собой, поприветствовал ее, силясь вести себя как прежде:
— Так-так-так, миссис Скьюдмор! Мир поистине тесен. Что привело вас в Скиптон-Хэйнс?
Стоял, распрямившись, пытаясь придать голосу былую сердечность и уверенность. Это был достойный жалости спектакль, и Джоан невольно посочувствовала Шерстону.
Какое унизительное существование! Знать, что в любую минуту встретишь кого-то из прежней жизни, кого-то, кто попросту не пожелает тебя узнать.
Нет, она-то не собиралась так себя вести. Конечно же она была готова проявить снисходительность.
Шерстон говорил:
— Вы должны зайти к нам и повидаться с моей женой. Выпить с нами чаю. Да-да, милая леди, я настаиваю!
Шерстон до того неуклюже старался выглядеть молодцом, что Джоан против собственной воли позволила ему продолжить его сбивчивую болтовню.
Ему хочется, чтобы она увидела их небольшой дом, впрочем, не такой уж небольшой. Немало акров земли. Работа тяжелая, конечно, выращивать урожай на продажу. Лучше всего дело идет у них с анемонами[308] и яблоками.
Не умолкая, Шерстон отворил покосившуюся, нуждавшуюся в покраске калитку, и Джоан пошла по заросшей сорняками дорожке. Потом они увидели Лесли, склонившуюся над анемонами.
— Посмотри, кого я привел! — крикнул Шерстон, и Лесли, откинув с лица волосы, сказала, что вот это на самом деле сюрприз.
Джоан сразу же заметила, как Лесли постарела и как плохо выглядит. Усталость и невзгоды оставили на ее лице глубокие морщины. Но в остальном она была точно такой, как всегда: жизнерадостная, безалаберная и потрясающе энергичная.
Пока они стояли и разговаривали, явились из школы мальчишки, стремглав, с громкими криками промчались по дорожке, налетели на Лесли и стали бодать ее головами, вскрикивая «мама, мама, мама», а Лесли, после того как она несколько минут сдерживала натиск, неожиданно произнесла очень строгим голосом: «Тишина! Гости».
И ребята разом превратились в двух вежливых ангелочков, которые пожали миссис Скьюдмор руку и заговорили сдержанными, приглушенными голосами.
Джоан это немного напомнило ее кузена, натаскивавшего гончих. По одной команде собаки садились или ложились, а по другой — мчались стремительно к горизонту. Дети у Лесли, решила Джоан, похоже, выдрессированы по той же системе.
Они прошли в дом, и Лесли отправилась заваривать чай, мальчики ей помогали. Вскоре появился поднос, который притащили Лесли с мальчишками, а на нем булка, масло, домашний джем и толстостенные кухонные чашки.
Но самым любопытным было то, что Шерстон преобразился, словно по волшебству. Его неловкие, жалкие ужимки куда-то делись. Он неожиданно превратился в главу семьи и хозяина дома — причем очень хорошего хозяина. Даже его общительность оказалась сейчас кстати. Он был снова счастлив, доволен собой и своим семейством. Похоже, внешний мир с его пересудами переставал существовать для Шерстона, пока тот находился в этих стенах. Мальчишки требовали, чтобы отец помог им плотничать. Лесли умоляла его не забыть починить для нее мотыгу и советовалась, стоит ли связывать анемоны в пучки завтра или они успеют в четверг утром.
Джоан думала про себя, что Шерстон никогда прежде не был ей так симпатичен. Ей казалось, она наконец поняла, почему Лесли к нему привязана. И ведь он был когда-то очень хорош собой.
Но не прошло и минуты, как Джоан чуть не провалилась сквозь землю.
Питер нетерпеливо воскликнул:
— Расскажи нам смешную историю про стражника и плум-пудинг![309] — А затем пояснил, воспользовавшись растерянностью отца: — Ну помнишь, когда ты был в тюрьме, что сказал один стражник другому?
Шерстон колебался, и вид у него был немного растерянный.
Голос Лесли звучал спокойно:
— Ну давай, Чарлз. Это очень смешная история. Миссис Скьюдмор она понравится.
Тогда Шерстон рассказал свою историю, и она правда была довольно смешной, хотя и не настолько, как казалось детям. Те взвизгивали, закатываясь смехом. Джоан похихикала из вежливости, но, естественно, пришла в замешательство и испытывала неловкость, а когда позже они с Лесли поднялись наверх, она тихонько проговорила:
— Я и не представляла, что дети знали!
«Лесли… в самом деле, — подумала Джоан, — Лесли Шерстон была совсем бесчувственная…»
Лесли удивилась:
— Они так или иначе когда-нибудь узнали бы. Разве нет? Пусть лучше уж знают сейчас. Так проще.
Так было проще, согласилась Джоан, но было ли это разумно?
— Хрупкий идеализм детского сознания… разрушить доверие и веру… — Она запнулась.
Лесли ответила, что ее дети не кажутся ей особенно ранимыми и чувствительными. Им было бы труднее, как ей представляется, чувствовать, что что-то случилось, а им не объясняют, что именно.
Она, как всегда, нескладно и неопределенно развела руками и пояснила:
— Делать тайну и все прочее — гораздо хуже. Когда ребята спросили меня, куда исчез папа, я решила, что лучше не обманывать их, и сказала, что он украл деньги из банка и попал в тюрьму. Ведь они понимают, что такое воровство. Питер воровал варенье, и за это его отправляли в кровать. Если же взрослые совершают нехорошие поступки, их отправляют в тюрьму. Все очень просто.
— И тем не менее, ребенку — стыдиться отца, вместо того чтобы им гордиться…
— О, они его не стыдятся. — Лесли, похоже, снова удивилась. — Они ему сочувствуют и хотят побольше узнать про тюремное житье.
— Я убеждена, что это нехорошо, — сказала Джоан твердо.
— Вам так кажется? — Лесли задумалась. — Допустим. Но зато так лучше для Чарлза. Он вернулся из тюрьмы, будто побитая собака. Я не могла на это смотреть. Поэтому и решила, что единственный правильный выход — вести себя как можно естественней. Ведь все равно нельзя притвориться, что трех лет жизни просто не было. Лучше принять все как есть.
Вот в этом и была вся Лесли Шерстон — легкомысленная, слабая, не подозревавшая о том, что существуют более тонкие оттенки чувств! Всегда предпочитавшая идти по пути наименьшего сопротивления.
Но чего у нее никак не отнимешь — женой она была верной.
Джоан сказала доброжелательно:
— Знаете, Лесли, я в самом деле восхищаюсь вами: вашей преданностью мужу, тем, как вы трудились, чтобы удержаться на плаву, пока его… не было. Мы с Родни часто об этом говорили.
Что за смешная кособокая улыбка у этой женщины. Джоан не замечала ее до той минуты. Возможно, ее похвала смутила Лесли. Потому что та спросила, немного волнуясь:
— А как там… Родни?
— Очень занят, бедняга. Я все время твержу ему, что он должен брать выходные почаще.
— Это не так-то просто. Я думаю, его работа, как моя, отнимает все время. Выходные выпадают не часто.
— Да. Вы правы, Родни очень ответственный.
— Постоянная работа, — сказала Лесли. Медленно подойдя к окну, она остановилась, глядя на улицу.
Что-то в очертаниях ее фигуры насторожило Джоан — одежда всегда сидела на Лесли мешковато, но все-же..
— Ой, Лесли! — воскликнула она, не удержавшись. — Неужели вы…
Лесли повернулась и, встретившись с ней взглядом, кивнула.
— Да, — подтвердила она, — в августе.
— О боже! — Джоан по-настоящему огорчилась.
И вдруг, к ее удивлению, Лесли произнесла страстную речь. Она больше не выглядела ни легкомысленной, ни слабой. Она напоминала подсудимого, узнавшего приговор и тем не менее доказывающего свою невиновность.
— Это чрезвычайно важно для Чарлза. Чрезвычайно! Понимаете? Вы не представляете, каково ему. Это как символ, означающий, что он не отверженный, что ничего не изменилось. Он даже пытается бросить пить, с тех пор как узнал.
Лесли говорила столь горячо, что до Джоан не сразу дошел смысл ее последних слов.
— Вам, разумеется, виднее, — согласилась она, — но именно сейчас я бы сочла это неразумным.
— Вы имеете в виду с материальной точки зрения? — Лесли рассмеялась. — Ничего, выстоим. Мы же сами выращиваем все, что едим.
— Вы с виду не слишком крепкая.
— Не крепкая? Еще какая крепкая. Слишком крепкая. Боюсь, мне будет трудно умирать.
И она слегка вздрогнула, словно уже предчувствуя, что вскоре будет мучительно болеть…
А когда они снова спустились вниз, Шерстон вызвался проводить миссис Скьюдмор до угла, чтобы показать ей, как срезать дорогу, пройдя через поле, и они пошли по дорожке, а Джоан обернулась и увидела, как Лесли с мальчишками устроили кучу мал у и катаются по земле, визжа от удовольствия. Лесли, обнимавшая младшего, напоминала животное, не без отвращения подумала тогда Джоан. Затем повернула голову, чтобы разобрать, что говорит капитан Шерстон.
А он весьма торопливо и сбивчиво объяснял, что на свете нет, никогда не было и не будет женщины, похожей на его жену.
— Вы даже не представляете себе, миссис Скьюдмор, что она для меня значит. Совершенно не представляете. Никто не представляет. Я ее не достоин. Я знаю…
Джоан с тревогой заметила, что он готов всплакнуть. Он видимо был из тех мужчин, которые с легкостью становятся сентиментальными.
— Всегда ровная, всегда жизнерадостная, будто все, что бы ни происходило, интересно и даже приятно. И ни слова упрека. Ни единого слова. Но я стану достойным ее, клянусь, стану.
Джоан подумала, что, посещай капитан Шерстон пореже «Якорь и колокол», он не нашел бы способа лучше сделать жене приятное. Она едва не сказала этого вслух.
Она наконец отделалась от него, повторяя: конечно, да-да, он совершенно прав и повидать их обоих было для нее большим удовольствием. Пошла она полем, а когда огибала ограду, увидела, что он так и стоит возле «Якоря и колокола», поглядывая на часы и соображая, сколько ждать до открытия.
И все это, сказала она Родни, вернувшись домой, было очень печально.
А Родни, словно сознательно не желая ничего понимать, спросил:
— Мне показалось, ты говорила, они счастливы вместе?
— Ну-у, да-а, по-своему.
Родни заметил, что, с его точки зрения, Лесли Шерстон сумела добиться успеха, взявшись за безнадежное дело.
— Она конечно же ведет себя необычайно самоотверженно. И — только подумать — собирается родить еще ребенка.
Услышав это, Родни встал и медленно подошел к окну. Он стоял и смотрел в окно точно так же — только теперь Джоан подумала об этом, — как Лесли.
Прошло несколько минут, прежде чем он поинтересовался:
— Когда?
— В августе, — ответила Джоан. — По-моему, чистое безумие с ее стороны.
— Думаешь?
— Милый мой, рассуди сам. Они еле сводят концы с концами. С маленьким ребенком забот будет больше.
— Лесли двужильная, — уверенно произнес Родни.
— Но можно и надорваться, взвалив на себя слишком много. Вид у нее и без того нездоровый.
— Она выглядела нездоровой, когда уезжала отсюда.
— Но она ужасно постарела. Легко сказать, что это, видите ли, чрезвычайно важно для капитана Шерстона.
— Она так сказала?
— Да. Сказала, что это чрезвычайно важно.
— Наверное, это правильно, — задумчиво сказал Родни. — Шерстон из тех, для кого важно, что о них думают. Когда судья огласил приговор, он сник, словно проколотый воздушный шар. Смотреть на него было жалко, но и противно. Шерстону совершенно необходимо восстановить тем или иным способом уважение к себе. Но это тяжелая работа.
— Но все-таки, по-моему, еще один ребенок…
Родни не дал ей договорить. Он отвернулся от окна, и его побелевшее от злости лицо напугало Джоан.
— Она его жена, не так ли? У нее было только два выхода — бросить его совсем и забрать детей или вернуться и тогда уж быть ему настоящей женой. Вот так она и поступила, а Лесли во всем идет до конца.
И Джоан тогда спросила: стоит ли так волноваться? А Родни ответил, что, конечно, нет, но ему осточертел расчетливый, осторожный мир, где, прежде чем что-то сделать, все заранее взвешивают и никогда не рискуют! И она сказала, что, хочется надеяться, он не говорит этого своим клиентам, а Родни ухмыльнулся и ответил, что ей не стоит беспокоиться, потому что он всегда и всем советует не доводить дело до суда!