Тем все и закончилось, вспоминала Джо.

Аврелия бродила по дому молчаливая, отвечала односложно, если к ней обращались, а первой вообще старалась не заговаривать. Она худела и бледнела.

Через месяц она сказала, что хочет поехать в Лондон, чтобы учиться там в школе секретарей.

Родни сразу же согласился. Аврелия уехала, даже не сделав вид, что ей грустно с ними расставаться.

Вернувшись спустя три месяца навестить домашних, она держалась уже нормально, и, судя по ее рассказам, лондонская жизнь пришлась ей по вкусу.

Джоан успокоилась и поделилась своей радостью с Родни.

— Видишь, оказалось, все дело не стоило и выеденного яйца. Я ни секунды не сомневалась, что у нее это несерьезно — глупая девичья фантазия, не более того.

Родни взглянул на нее, улыбнулся и сказал:

— Бедная крошка Джоан.

Джоан всегда злилась, когда он так говорил.

— Согласись, что эта история доставила немало горя.

— Да, — подтвердил Родни, — конечно, доставила. Но не тебе, правда, Джоан?

— Что ты хочешь сказать? Все, что касается детей, задевает меня гораздо больше, чем тебя.

— Неужели? — удивился Родни. — Странно…

Правда, подумала Джоан, отношения у Аврелии и Родни стали довольно прохладными. Прежде они были большими друзьями. Теперь же остались взаимно вежливы, и не более того. И напротив, с матерью дочь вела себя очень мило, хотя, как всегда, достаточно сдержанно и независимо.

Наверное, предположила Джоан, покинув родные стены, она стала больше ценить меня.

Ей хотелось, чтобы Аврелия приезжала почаще. Ее рассудительность, думала она, способствует порядку в доме.

Барбара повзрослела, и поладить с ней стало непросто.

Джоан все чаще огорчалась из-за того, каких она себе выбирает друзей. Дочь оказалась на редкость неразборчивой. В Крейминстере было полным-полно приятных девочек, но Барбара, будто ей назло, не желала дружить ни с одной из них.

…Они ужасно скучные.

— Глупости, Барбара. Я уверена, что и Мери, и Элисон очаровательные веселые девочки.

— Они гадкие. Они носят банты.

Джоан озадаченно смотрела на нее.

— Послушай, Барбара, как тебя понимать? Какое это имеет значение?

— Имеет. Это как символ.

— По-моему, дорогая, мы обсуждаем какие-то глупости. Есть еще Памела Грейлинг — мы с ее мамой были большими подругами. Почему бы тебе не встречаться с ней почаще?

— Ой, мама, она такая противная, ну совсем не симпатичная.

— Знаешь, а по-моему, все они славные девочки.

— Да, славные такие зануды. И потом, не все ли равно, что думаешь ты?

— Ты грубишь, Барбара.

— Ну я хочу сказать, что не тебе же с ними дружить. Поэтому важно то, что думаю я. А мне нравятся Бетти Эрл и Примроуз Дин, а ты вечно воротишь нос, если я приглашаю их к нам.

— Честно говоря, детка, они обе довольно невоспитанные. Отец Бетти устраивает эти никому не нужные автобусные экскурсии и вообще он некультурный.

— Зато богатый.

— Богатство — это еще не все, Барбара.

— В общем-то, вопрос в том, могу я сама выбирать себе друзей или нет.

— Конечно, можешь, детка, но ты должна позволить мне помогать тебе. Ты же еще так неопытна.

— Это значит, что не могу. Меня просто бесит, что я не могу делать ничего, что мне нравится! Наш дом — настоящая тюрьма.

Именно тут Родни вошел и спросил:

— Что за тюрьма?

— Дом — тюрьма! — крикнула Барбара.

И вместо того, чтобы отнестись к ее словам серьезно, Родни прыснул со смеху и говорит:

— Бедная малышка Барбара — с ней обращаются как с рабом на плантации.

— Да, именно так.

— Вот и прекрасно. Я одобряю обращение с дочерьми как с рабынями.

И Барбара, обняв его, выпалила:

— Родной мой папочка, ты такой… закон. Я никогда не могу на тебя долго злиться.

— Я надеюсь, что… — начала было Джоан с возмущением.

Но Родни захохотал, а когда Барбара ушла из комнаты, сказал:

— Не воспринимай все слишком серьезно, Джоан. Молоденьким кобылкам иногда необходимо чуть-чуть побрыкаться.

— Но у нее такие ужасные подруги…

— Короткий период, когда привлекает все яркое. Пройдет. Не волнуйся, Джоан.

Легко сказать «не волнуйся», с возмущением подумала она.

Что было бы с ними со всеми, если бы она не волновалась? Родни все-таки слишком беззаботен, он не способен понять, что такое материнские чувства.

Но беспокойство из-за подружек Барбары померкло когда на горизонте замаячили молодые люди, к которым она испытывала симпатию.

Это были Джордж Хармон и еще более неподходящий молодой Уилмор — не просто сотрудник юридической фирмы-конкурента (бравшейся за самые сомнительные юридические дела в городе), но еще выпивоха, болтун и любитель поиграть на бегах. Именно с молодым Уилмором Барбара исчезла из городской ратуши во время рождественского благотворительного бала, а явившись после пяти пропущенных танцев, чуть смущенно, но независимо поглядывала в сторону матери.

Они, видите ли, сидели на крыше, а это, объяснила Джоан Барбаре, позволяют себе только на все готовые девчонки, и поэтому она безмерно огорчена.

…Не будь такой старомодной, мама. Это нелепо.

— Я вовсе не старомодная. И позволь сказать тебе, Барбара, что многие прежние представления возвращаются. Девушки не ведут себя с молодыми людьми так же вольно, как десять лет назад.

— Послушай, мама, можно подумать, кто-то решил, что я отправилась с Томом Уилмором на уик-энд.

— Не болтай, Барбара, я не желаю этого обсуждать. Я слышала, что ты была с Джорджем Хармоном в «Собаке и утке».

— Мы устроили небольшую вылазку, прошлись по пабам.

— Знаешь, ты еще слишком мала для таких развлечений. Мне совсем не нравится, что девушки теперь пьют спиртные напитки.

— Я выпила только пива. Вообще-то, мы играли в дартс[313].

— И все равно ничего хорошего, Барбара. Более того, я не стану терпеть это. Мне не нравятся ни Джордж Хармон, ни Том Уилмор, и я не желаю больше видеть их обоих у нас дома, ты поняла?

— О'кей, мама, это твой дом.

— И вообще, мне непонятно, что ты в них нашла.

Барбара пожала плечами.

— Сама не знаю. Просто они симпатяги.

— Допустим, но я не разрешаю приглашать их к нам, слышишь?

Именно поэтому Джоан и была раздосадована, когда однажды воскресным вечером Родни притащил молодого Хармона к ним ужинать. С ее точки зрения, он проявил непростительную мягкотелость. Она напустила на себя холодность, и юноша чувствовал себя неловко, несмотря на искреннее дружелюбие Родни и усилия, приложенные им, чтобы гость чувствовал себя как дома. Джордж Хармон то говорил слишком громко, то мямлил, хвастал, и тут же стыдливо затихал.

В тот же вечер, попозже, Джоан учинила Родни допрос с пристрастием.

— Разве ты не знал, что я не велела Барбаре приглашать его к нам?

— Знал, Джоан, но это твоя ошибка. Барбаре не хватает здравого смысла. Она плохо разбирается в людях. Не отличает показного от настоящего. Встречаясь с людьми в незнакомой обстановке, она не может их трезво оценить. Вот почему ей необходимо видеть их в привычном для нее окружении. Молодой Хармон был в ее глазах лихим соблазнителем, а не глуповатым хвастунишкой, который слишком много пьет и лодырничает.

— Я могла ей все это объяснить!

Родни улыбнулся.

— Джоан, милая, все наши доводы — для молодежи пустой звук.

Джоан смогла убедиться в правоте его слов, когда Аврелия в очередной раз ненадолго приехала домой.

На этот раз приглашен был Том Уилмор. Столкнувшись с высокомерной неприязнью Аврелии, Том показал себя полнейшим слабаком.

Спустя некоторое время Джоан уловила обрывок разговора двух сестер.

— Он тебе не понравился, Аврелия?

И Аврелия, презрительно передернув плечами, ответила:

— По-моему, он чудовище. Ты, Барбара, совершенно не разбираешься в мужчинах.

После этого Уилмор исчез со сцены, а вероломная Барбара однажды фыркнула: «Том Уилмор? Ой, он чудовище». Искренне и убежденно.

Джоан организовывала теннисные соревнования и приглашала в дом гостей. Барбара упорно не желала ни в чем участвовать.

— Что за суета, мама. Вечно тебе надо кого-то сюда зазывать. Я терпеть не могу гостей, к тому же ты приглашаешь одних зануд.

Обидевшись, Джоан сердито сказала, что она умывает руки и больше не намерена развлекать Барбару.

— Я просто не понимаю, чего ты хочешь?

— Хочу, чтобы меня оставили в покое.

Барбара в самом деле самый трудный ребенок, пожаловалась Джоан Родни. Родни согласился, чуть нахмурившись.

— Если бы она хотя бы объяснила, чего ей надо, — недоумевала Джоан.

— Она сама не знает. Барбара слишком молода.

— Именно поэтому и следует решать за нее.

— Нет, моя милая, ей предстоит выбрать свой собственный путь. Дай ей свободу, позволь приглашать друзей, если она хочет, но не стоит ничего организовывать. Это отталкивает молодежь.

Очень по-мужски, подумала Джоан не без досады. Оставить все как есть и не принимать решений! Черт возьми, Родни всегда был ужасно нерешительным, теперь она это поняла окончательно. Это ей приходится быть за все в ответе! И тем не менее все вокруг наперебой твердят, что юриста толковей его не найти.

Джоан вспомнила тот вечер, когда Родни, вычитав в местной газете объявление о свадьбе Джорджа Хармона и Примроуз Дин, спросил ехидно:

— Объект твоего пылкого увлечения, а, Бэбс?

Барбара вполне добродушно рассмеялась.

— Знаю. Джоан мне ужасно нравился. Но он очень противный, правда? Да, да, очень.

— Мне этот молодой человек всегда казался на редкость неинтересным. Понять не могу, что ты в нем нашла?

— Сейчас я и сама не понимаю. — О грехах, простительных в семнадцать, Барбара рассуждала теперь с высоты своих восемнадцати. — Но знаешь, папа, я ведь всерьез любила его. Я опасалась, что мама разлучит нас, и собиралась с ним сбежать, а если бы вы с ней остановили меня, то я бы засунула голову в духовку, чтобы покончить с собой.

— Джульетта[314], да и только!

Надувшись, Барбара сказала:

— Но я ведь серьезно, папа. В конце концов, если не можешь чего-то стерпеть, остается только себя убить.

И тут Джоан, у которой больше не было сил молчать, решительно вмешалась:

— Не говори таких ужасных вещей, Барбара. Ты сама не понимаешь, о чем говоришь!

— Я и забыла, что ты здесь, мама. Ты-то уж, конечно, никогда бы не совершила ничего такого. Ты всегда сдержанна и рассудительна, что бы ни случилось.

— Надеюсь.

Джоан сделала над собой усилие, чтобы не отругать ее. Когда Барбара ушла, она сказала Родни:

— Ты не должен поощрять пустую болтовню.

— Девочке полезно выговориться.

— Уверена, она никогда не наделает глупостей, о которых тут болтала.

Родни промолчал, и Джоан взглянула на него удивленно.

— Надеюсь, ты не допускаешь…

— Нет-нет, ни в коем случае. Она повзрослеет, станет разумней. Но у Барбара невероятно тонкая кожа, она очень неуравновешенная, и мы с тобой, Джоан, обязаны об этом помнить.

— Это так странно!

— Да, для нас, умеющих все разложить по полочкам. Но не для Барбары. Она предельно чистосердечна и импульсивна. Живет настоящим и не умеет смотреть на вещи со стороны и с юмором. Она не по годам сексуальна…

— В самом деле, Родни! Можно подумать, ты излагаешь в уголовном суде какое-нибудь кошмарное дело.

— В кошмарных уголовных делах фигурируют живые люди, не забывай об этом.

— Верно. Но хорошо воспитанные девочки вроде Барбары не могут…

— Чего не могут, Джоан?

— Давай не будем ссориться?

Родни вздохнул.

— Да-да, разумеется. Но мне бы очень хотелось, очень, чтобы Барбара познакомилась с каким-нибудь хорошим парнем и влюбилась в него без оглядки.

И после этого, словно угадав его желание, юный Уильям Рэй прибыл из Ирака на родину погостить к тетушке, леди Хэрриот.

Джоан впервые увидела Уильяма примерно через неделю после его приезда. Однажды днем, когда Барбары не было дома, его проводила к ней в гостиную служанка. Джоан сидела за письменным столом и, с удивлением подняв голову, увидела высокого здоровяка с выступающим подбородком, очень розоволицего и голубоглазого.

Порозовев еще сильнее, Билл Рэй промямлил себе под нос, что он племянник леди Хэрриот и зашел… э-э-э… чтобы занести ракетку мисс Скьюдмор, которую та забыла позавчера.

Джоан, мигом прикинув, что и как, вежливо его поблагодарила.

Барбара такая рассеянная, сказала она. Повсюду забывает свои вещи. Ее сейчас нет, но, вероятно, она вот-вот появится. Мистер Рэй вполне мог бы ее дождаться и выпить чаю.

Мистер Рэй, похоже, не возражал, поэтому Джоан позвонила в колокольчик, велела приготовить чай, а потом осведомилась о его тетушке.

Здоровья леди Хэрриот хватило минут на пять, после чего беседа застопорилась. Мистер Рэй даже и не Пытался придать ей живость. Он оставался все таким же розовым, сидел, будто кол проглотил, и, судя по выражению лица, сильно мучился. Вовремя подоспевший чай принес ему временное облегчение.

Джоан из кожи вон лезла, чтобы как-то поддержать разговор, и тут, к ее счастью, Родни чуть раньше вернулся из конторы. Он подоспел как нельзя кстати. Расспросил об Ираке, разговорил юношу, задав ему несколько самых простых вопросов, и вскоре болезненная застенчивость Билла Рэя куда-то исчезла. Через некоторое время он стал самим собой. Затем Родни увел его к себе в кабинет. Лишь около семи Билл наконец откланялся, да и то не слишком охотно.

— Хороший парень, — заключил Родни.

— Да, неплохой. Застенчивый.

— Верно. Но я не думаю, что он всегда так стесняется.

— Как долго он у нас просидел!

— Больше двух часов.

— Ты, наверное, безумно устал, Родни.

— Нет, нет, я получил удовольствие. У этого мальчика хорошая голова и свой взгляд на вещи. Философский склад ума. Да, мне он понравился.

— Ты, кажется, тоже ему понравился, не зря же он проболтал с тобой столько времени.

С лукавым видом Родни объяснил:

— Он застрял не потому, что хотел поговорить со мной. Ждал, пока вернется Барбара. Слушай, Джоан, неужели ты так и не научилась распознавать любовь? Бедняга страшно смущался. Потому и был красный как помидор. Видимо, ему стоило огромных усилий заставить себя к нам прийти, и вот наконец явился — а дамы и след простыл. Да, типичный пример любви с первого взгляда.

Когда Барбара примчалась домой ужинать, Джоан сказала:

— Приходил один из твоих приятелей, Барбара, племянник леди Хэрриот. Принес твою ракетку.

— А, Билл Рэй? Значит, он ее нашел. Позавчера она куда-то исчезла.

— Он посидел у нас немного.

— Жаль, мы с ним разминулись. Я ходила в кино с Крэбсами. Ну и дурацкий же фильм! Вам не очень надоел Билл?

— Нет, — ответил Родни. — Мне он понравился. Мы обсудили ближневосточную политику. Вот тебе, я думаю, это бы надоело.

— Мне нравится слушать про всякие необычные места. Я бы очень хотела попутешествовать. Осточертело все время торчать в Крейминстере. Билл хотя бы не такой, как остальные.

— Ты могла бы поискать себе работу.

— Ой, работать! — Барбара сморщила нос. — Пап, я такая лентяйка. Мне не нравится работать.

— Боюсь, в этом отношении ты не сильно отличаешься от большинства людей, — заметил Родни.

Барбара бросилась к нему и обняла.

— Зато ты слишком много работаешь, я всегда говорила. Мне тебя жалко! — Затем, отпустив отца, она сказала. — Позвоню Биллу. Он предлагал полазать вместе по вершинам Марсдена…

Родни смотрел ей вслед, пока она шла к телефону, стоявшему в глубине холла. Это был необычный взгляд, в нем сквозила тревога.

Ему понравился Билл Рэй, да, безусловно, сразу понравился. Почему же тогда он выглядел таким обеспокоенным, когда Барбара объявила, что они с Биллом помолвлены и хотели бы побыстрее пожениться, чтобы она могла уехать в Багдад вместе с ним?

Билл был молод, со связями, с собственными деньгами и имел хорошие виды на будущее. Так почему Родни возражал и предлагал продлить помолвку? Почему он ходил хмурый, растерянный, озадаченный?

А потом, уже перед самой свадьбой, эта неожиданная настойчивость, с какой он доказывал, что Барбара еще слишком молода!

Что ж, Барбара не пожелала ничего слушать, а спустя полгода, после того как она вышла за своего Билла и уехала в Багдад, Аврелия тоже объявила, что помолвлена с биржевым маклером по имени Эдвард Харрисон-Уилмот.

Эдвард оказался скромным, приятным мужчиной тридцати четырех лет, к тому же был прекрасно обеспечен.

Итак, думала Джоан, все, похоже, устроилось как нельзя лучше. Родни помалкивал насчет помолвки Аврелии, но когда Джоан на него насела, сказал:

— Да-да, это хорошо. Он человек приличный.

После свадьбы Аврелии Джоан и Родни остались в доме одни.

Тони, отучившись в сельскохозяйственном колледже, провалил экзамены, доставив тем самым им немало хлопот, и в конце концов уехал в Южную Африку, где в Родезии одному из клиентов Родни принадлежала большая апельсиновая плантация. Тони присылал им бодрые, хотя и не слишком подробные письма. А как-то раз сообщил, что обручился с барышней из Дурбана[315]. Джоан ужасно огорчало, что ее сын собирается жениться на девушке, которую они вообще никогда не видели. У невесты ко всему не было денег, и вообще, сказала она Родни, что они о ней знают? Совсем ничего.

Родни ответил, что решать будет Тони, а им остается лишь надеяться на лучшее. Судя по фотографии, которую прислал сын, девушка приятная, к тому же, видимо, готова помочь ему начать в Родезии небольшое собственное дело.

…Только представь, что они проведут там всю жизнь и почти не будут приезжать домой. Надо было заставить Тони работать на фирме, я же говорила!

Родни, улыбнувшись, заметил, что он не мастер заставлять.

— Нет, в самом деле, Родни, ты должен был настоять. Он бы вскоре смирился. Так всегда бывает.

Да, согласился Родни, верно. Но риск чересчур велик.

Риск? Джоан сказала, что не понимает, о чем он толкует. При чем тут риск?

Родни объяснил, что существовал риск сделать мальчика несчастливым.

Джоан ответила ему, что все эти рассуждения про счастье порой выводят ее из терпения. Такое ощущение, что никто вообще не способен думать о чем-либо другом. Жизнь не состоит из сплошного счастья. Есть кое-что и поважнее.

— Что именно? — поинтересовался Родни.

— Ну, чувство долга, например, — после минутного раздумья ответила она.

Родни возразил ей, что становиться юристом из чувства долга совершенно не обязательно.

Начав злиться, Джоан ответила, что Родни отлично понимает, что она имела в виду. Долг Тони — радовать отца, а не доставлять ему огорчения.

— Тони не огорчал меня.

Но неужели, воскликнула Джоан, Родни не огорчает, что его единственный сын живет бог знает где, на краю света, и они не имеют возможности видеть мальчика?

— Да, — согласился Родни со вздохом. — Должен признаться, что чрезвычайно скучаю без Тони. Еще бы, столько лет иметь подле себя такого чудесного, жизнерадостного паренька. Да, я скучаю…

— Вот я и говорю. Ты должен был проявить твердость.

— Но, Джоан, это ведь его жизнь. Не наша. Наша худо-бедно идет к завершению, я имею в виду активный период.

— Да… пожалуй… с этим я в общем-то согласна. — Помолчав немного, она добавила: — Что ж, мы прожили хорошую жизнь. И она пока продолжается.

— Я рад это слышать.

Он улыбался ей. У Родни была приятная улыбка, немного насмешливая. Иногда казалось, он улыбается тому, чего никто, кроме него, не замечает.

— Все дело в том, что мы очень друг другу подходим.

— Верно, ссорились мы не слишком часто.

— И с детьми нам повезло. Не дай Бог, они бы дурно себя проявили, были бы несчастными или что-нибудь еще в этом роде.

— Смешная ты, Джоан, — сказал Родни.

— Но, Родни, это на самом деле было бы ужасно огорчительно.

— Не думаю, что ты бы долго огорчалась, Джоан.

— Пожалуй. — Она немного поразмыслила. — Конечно, я очень уравновешенная. Знаешь, я считаю — долг человека не поддаваться обстоятельствам.

— Достойная и удобная позиция.

— Ведь так приятно чувствовать себя победителем, — заметила она, улыбаясь.

— Да, — Родни вздохнул. — Да, должно быть, очень приятно.

Джоан, рассмеявшись, легонько похлопала его по руке.

— Не скромничай, Родни. Ни у одного юриста в округе нет практики обширней, чем твоя. Клиентов стало больше, чем во времена дяди Генри.

— Да, фирма процветает.

— И капитал вырос с появлением нового партнера. Разве ты не рад, что у тебя есть новый партнер?

Родни кивнул.

— О да, нам нужна молодая кровь. Мы с Олдерменом оба постарели.

Да, подумала Джоан, это правда. Темные волосы Родни заметно отливают серебром.

Джоан поднялась и взглянула на часы.

Утро бежало быстро, а беспорядочные тяжелые мысли, которые столь упорно ей досаждали, пока не возвращались.

Что ж, выходит, дисциплина — девиз, которому стоит следовать. Подчинить мысли определенному порядку, вспоминать только о приятном и о хорошем. Именно так она и поступила сегодня, и вот, пожалуйста, — утро на исходе. Часа через полтора ей подадут ленч. Может, стоит все-таки прогуляться неподалеку от гостиницы. Встряхнуться немного перед тем, как употреблять горячую тяжелую пищу.

Джоан сходила в свою комнату, надела двойную фетровую шляпу и вышла на улицу.

Арабский мальчик стоял на коленях, обратив лицо к Мекке[316], отвешивал поклоны и высоким гнусавым голосом тянул молитву.

Индус, незаметно появившись за спиной у Джоан, пояснил наставительно:

— Он совершать дневную молитву.

Джоан кивнула. Информация показалась ей не особенно содержательной. Она и сама видела, чем занимается мальчик.

— Он говорить, Аллах очень помогать, очень добрый.

— Я знаю, — сказала Джоан, направляясь к путанице из колючей проволоки, огораживавшей железнодорожную станцию.

Она припомнила, как наблюдала за усилиями шести или семи арабов, пытавшихся сдвинуть с места увязший в песке старый «форд», толкая его в разные стороны, и как ее зять, Уильям, объяснил ей, что свои целенаправленные, но бесплодные усилия они сопровождают обнадеживающими словами: «Аллах милостив».

У Аллаха нет выхода, подумала Джоан, поскольку лишь чудо способно освободить машину, которую они раскачивают кто куда!

Самое интересное, что все были веселы и довольны. «Инсаллах», говорили они, «если угодно Господу», и потому не считали нужным напрягать умственные способности, дабы удовлетворить свои желания. Такой образ мыслей не казался Джоан правильным. Человек должен обдумывать и составлять планы на будущее. Впрочем, для тех, кто живет в дыре вроде Тель-Абу-Хамида, это, быть может, и не обязательно.

Если остаться тут надолго, то, возможно, спутаешь все дни недели..

Так, надо сообразить, сегодня четверг… да, четверг, а я приехала сюда в понедельник вечером.

Она уже приблизилась к колючей проволоке и заметила сразу за ней человека в форме и с винтовкой. Он стоял, прислонившись к ящику, и, по всей видимости, караулил станцию или границу.

Часовой задремал, и Джоан решила не ходить дальше, чтобы он случайно не пристрелил ее спросонья. Такое вполне возможно в Тель-Абу-Хамиде.

Она ускорила шаг, слегка изменив направление, чтобы обойти вокруг гостиницы. Таким образом она убьет время и избежит риска испытать снова это странное ощущение агорафобии (если это агорафобия).

Все-таки, подумала Джоан с удовлетворением, утро прошло удачно. Она перебрала в уме все, чем должна быть довольна. Брак Аврелии и славного Эдварда, такого солидного, надежного человека, и притом весьма обеспеченного. Лондонский дом Аврелии — настоящая сказка, и в двух шагах от «Хэрродса». Замужество Барбары. Женитьба Тони, увы, не самая удачная — по сути дела, они ничего о ней не знают — да и сам Тони не такой примерный сын, как хотелось бы. Тони должен был остаться в Крейминстере и поступить на фирму Олдермена, Скьюдмора и Уитни. Жениться на хорошей английской девушке, любительнице сельской жизни, и пойти по стопам отца.

Жаль Родни — голова седеет, а заменить некому.

Беда в том, что Родни не проявил характера. Он обязан был настоять на своем. Твердость — вот без чего никак нельзя обойтись. Интересно, подумала она, где был бы сейчас сам Родни, не прояви я твердости? На душе у нее немного потеплело при мысли о собственной дальновидности. Увяз бы в долгах, скорее всего, выклянчивал бы ссуды, как фермер Ходдесдон. Хотелось бы знать, ценит ли Родни то, что она для него сделала…

Джоан посмотрела вперед, на размытую линию горизонта. Странное ощущение расплывчатости, проталин. Конечно, вспомнила она, мираж![317]

Да, именно так, мираж… похоже на лужи в песке. Мираж представлялся ей совсем другим — в воображении всплывали деревья, города — нечто более зримое.

Но даже такой не особо впечатляющий эффект возникновения воды был все же любопытен — он давал возможность почувствовать… реальность. А что такое реальность?

Мираж, думала Джоан, мираж. Звучит весомо. О чем это она думала? А, конечно, о Тони, о том, до чего неслыханно эгоистично и необдуманно он повел себя.

Повлиять на Тони всегда было крайне трудно.

С виду мягкий, покорный, он тихо, с милой улыбкой делал все по-своему. Тони никогда не был привязан к ней так, как должен быть привязан сын к матери. Говоря откровенно, он всегда больше любил отца.

Она вспомнила, как Тони, семилетний малыш, среди ночи вошел в гостиную, где спал Родни, и объявил спокойно и деловито:

«По-моему, папа, мне попалась поганка вместо съедобного гриба, у меня ужасно болит живот, и, наверное, я умру».

Оказалось, что поганка, как и грибы вообще, ни при чем. У мальчика был острый аппендицит, и его в тот же день прооперировали. Но ей до сих пор непонятно, почему ребенок разбудил Родни, а не ее. Было бы куда естественней, если бы Тони пришел к матери.

Да, с Тони было нелегко во многих отношениях. Ленился в школе. Кое-как занимался спортом. Он был очень хорошеньким ребенком, и Джоан с удовольствием брала его всюду с собой, но ему это не особенно нравилось и, к ее досаде, он умел в буквальном смысле испариться именно тогда, когда она искала его.

Защитная окраска — так называла это Аврелия, вспомнила Джоан. «Тони гораздо лучше нас умеет использовать защитную окраску», — говорила она.

Джоан не слишком отчетливо понимала, какое значение она вкладывала в эти слова, но они все же исподволь обижали ее…

Она взглянула на часы. Прогулка не должна чрезмерно ее разгорячить. Пора вернуться в гостиницу. Утро выдалось чудесное, никаких приключений, никаких неприятных мыслей, никакой агорафобии…

В самом деле, вдруг возмутился внутренний голос, ты говоришь будто больничная сиделка. Что с тобой, Джоан Скьюдмор? Ты больная, умственно неполноценная?

Чем ты гордишься и почему так насторожена? Что особенного в том, чтобы нормально провести хорошее утро?

Джоан поспешила вернуться в гостиницу и очень обрадовалась, увидев консервированные груши, которые ей подали для разнообразия.

После ленча она пошла к себе и прилегла.

Если бы удалось поспать до чая…

Однако ни о каком сне не могло быть и речи. Голова работала четко. Она лежала с закрытыми глазами, тревога и страх не покидали ее, будто она чего-то ожидала… была начеку, готовилась защититься от затаившейся где-то рядом опасности. Даже ее мышцы непроизвольно напрягались.

Я должна расслабиться, думала Джоан, должна расслабиться.

Но расслабиться не получалось. Тело стало деревянным, скованным. Сердце билось немного быстрее, чем обычно. В целом ощущение было ей чем-то знакомо. Она сосредоточилась и наконец нашла верное сравнение — как в приемной у дантиста.

Ожидание чего-то заведомо неприятного, желание убедить себя, что это не так, заставить себя не думать о предстоящем и уверенность, что пытка ближе с каждой минутой…

Но какая пытка… чего она ждет?

Что должно случиться?

Ящерицы, решила она, скрылись в щели… потому что приближается буря… затишье… перед бурей… ожидание… ожидание…

Господи Боже, опять мысли путаются.

Мисс Гилби… дисциплина… самопознание…

Самопознание! Надо углубиться в себя. Кажется, полезно что-то повторять… Что именно? Что это? Теософия? Буддизм…[318]

Нет-нет, надо придерживаться собственной веры. Подумать о Господе. О любви к Господу. Господь… Отче наш, сущий на небесах![319]

Ее собственный отец, с его квадратной, ровно подстриженной капитанской бородкой, внимательными голубыми глазами, любил, чтобы и в доме был порядок, как на корабле. Благодушный солдафон, типичный отставной адмирал. И мать, высокая, худая, нескладная, неряха, такая добрая, что люди готовы были ей все простить, даже если она их бесконечно раздражала.

Мать ходила в гости в странных перчатках, мятой юбке и шляпке, косо пришпиленной к копне седых, с металлическим блеском, волос, и совершенно не подозревала, что выглядит как-то не так. А адмирал всегда обрушивал свой гнев на дочерей и никогда на жену.

…Вы почему, девчонки, не можете присмотреть за матерью? Как позволили ей выйти из дому в таком виде? Не допущу эдакой распущенности! — рычал он.

И три дочери покорно отвечали:

— Да, папа. — А потом, уже между собой: — Он прав, но что с этим можно поделать!

Джоан конечно же очень любила мать, но любовь не мешала ей видеть, что это чрезвычайно безалаберная женщина, чья беззаботность и добросердечие не могут заменить порядка и основательности.

Когда после ее смерти Джоан разбирала бумаги, она с большим удивлением прочитала письмо отца, написанное в день двадцатой годовщины их свадьбы.

Я глубоко опечален, что не могу быть сегодня с тобой, сердце мое. Но мне бы хотелось сказать тебе в этом письме о том, что для меня означала на протяжении всех этих лет твоя любовь и заверить тебя, что сейчас ты мне еще дороже, чем прежде. Любовь твоя — счастье всей моей жизни, и я благодарю Господа за нее и за тебя…

Ей почему-то никогда не приходило в голову, что отец испытывал к матери подобное чувство…

В декабре будет двадцать пять лет, как мы с Родни женаты, вспомнила Джоан. Серебряная свадьба. Как было бы приятно, если бы он написал мне такое письмо…

Она сочинила письмо в уме.

Милая моя Джоан… я почувствовал, что должен написать тебе о том, скольким я обязан тебе… и сколько ты для меня значишь… Ты даже не представляешь, я уверен, что твоя любовь счастье всей моей жизни…

Почему-то, решила Джоан, прервав это упражнение для ума, звучит не слишком убедительно. Невозможно вообразить, что Родни напишет письмо… как бы он ее ни любил… как бы ни любил…

К чему так упрямо твердить об этом? Почему у нее какой-то странный озноб? О чем она думала до этого?

Ну разумеется! Джоан сразу пришла в себя. Она предполагала заняться духовным обновлением. А вместо этого стала думать о земных делах — об отце и матери, которых уже давным-давно нет на свете.

Умерли, оставили ее одну.

Одну в пустыне. Одну в такой противной, похожей на тюрьму комнате.

Где не о чем подумать, кроме себя самой.

Она вскочила. Зачем валяться, если невозможно уснуть?

Она возненавидела эти высокие комнаты с крохотными, затянутыми газом окошками. Стены обступают тебя. Заставляют чувствовать себя ничтожной, похожей на насекомое. Ей захотелось в большую, просторную гостиную с веселыми яркими занавесками и пылающим очагом, и чтобы было много людей… людей, которых можешь навестить ты, которые навестят тебя…

О, поезд ведь должен скоро прийти… он обязан скоро прийти. Или машина, или что-нибудь…

— Я не могу туг находиться, — произнесла Джоан вслух. — Я не могу находиться здесь!

(Говорить с собой, подумала она, очень плохой признак.)

Она выпила чаю и вышла на улицу. Сидеть неподвижно и думать больше нет сил.

Она выйдет и прогуляется, а думать не будет.

От мыслей одно расстройство. Взглянуть хотя бы на тех, кто здесь живет: индус, арабский мальчишка, повар. Можно не сомневаться, что эти никогда не думают.

«Иногда я сидеть и думать, а иногда просто сидеть…»

Кто это сказал? Что за восхитительный образ жизни! Она не будет думать, будет просто ходить. Неподалеку от гостиницы — на всякий случай…

Сделает большой круг. Раз, еще раз. Как животное. Унизительно. Да, унизительно, но что поделаешь. Приходится за собой очень, очень следить. Иначе…

Иначе — что? Она не знает. Понятия не имеет.

Она не должна думать о Родни, она не должна думать об Аврелии, она не должна думать о Тони, она не должна думать о Барбаре. Она не должна думать о Бланш Хаггард. Она не должна думать о пунцовых бутонах рододендрона. (Ни в коем случае не должна думать о пунцовых бутонах рододендрона!) Она не должна думать о поэзии…

Она не должна думать о Джоан Скьюдмор. Но это я сама! Нет, не я. Да, я…

Если тебе не о чем подумать, кроме себя самой, то что ты узнаешь о себе?

— Я не хочу знать! — сказала Джоан вслух.

Звук собственного голоса удивил ее. Чего она не хочет знать?

Сражение, подумала она, я веду безнадежное сражение.

Но против кого? Против чего?

Не имеет значения, решила она. Не хочу знать…

Надо запомнить. Хорошее выражение.

Странное какое-то чувство, будто кто-то идет рядом с ней. Кто-то, кого она хорошо знает. И если повернуть голову… что ж, она поворачивала голову, но никого не оказалось. Совсем никого.

И все же ощущение, что кто-то есть, не покидало ее. Джоан испугалась. Родни, Аврелия, Тони, Барбара — никто из них не поможет ей, никто не сможет помочь ей, никто из них не захочет помочь ей. Им всем безразлично.

Она вернется в гостиницу и отделается от того, кто шпионит за ней.

Индус стоял у решетчатой двери. Джоан немного пошатывало. То, как он уставился на нее, рассердило ее.

— В чем дело? — спросила она. — Что случилось?

— Мемсаиб выглядеть нехорошо. Может, у мемсаиб лихорадка?

Вот именно. Так и есть. У нее лихорадка! Как глупо, что она сама не догадалась.

Она поспешила войти в дом. Надо измерить температуру, найти хинин. У нее где-то был хинин.

Достав термометр, она сунула его под язык.

Лихорадка… ну разумеется, это лихорадка! Сумятица в мыслях… неоправданные страхи… дурные предчувствия, участившееся сердцебиение.

Физическое состояние — ничего больше.

Джоан вынула термометр, посмотрела: 98,2[320]. Если только совсем чуть-чуть выше нормы.

До вечера она кое-как дотянула. Теперь тревога за себя одолела ее не на шутку. Солнце тут ни при чем, лихорадка ни при чем, значит, все дело в нервах.

Всего лишь нервы, как принято говорить. Она и сама говорила так о других. Что ж, раньше она не понимала. Зато теперь поняла. В самом деле, всего лишь нервы! Нервы — это проклятие! Как ей нужен сейчас доктор, хороший, участливый доктор, и больница, и добрая, умелая сиделка, которая будет при ней неотлучно. «Миссис Скьюдмор нельзя оставлять одну». А в ее распоряжении есть лишь тюрьма с белеными стенами посреди пустыни, полуграмотный индус, дурачок-араб и повар, который с минуты на минуту подаст ей рис с консервированным лососем, бобы в томатном соусе и яйца вкрутую.

Все не так, решила Джоан, совершенно неподходящее лечение в моем случае…

Поужинав, она пошла к себе в комнату и поискала баночку с аспирином. Оставалось шесть таблеток. В отчаянии Джоан приняла все шесть. На завтра ничего не оставалось, но она чувствовала, что необходимо предпринять хоть что-то. Больше никогда, сказала она себе, не отправлюсь в дорогу без какого-нибудь подходящего снотворного.

Раздевшись, Джоан с замирающим сердцем улеглась в постель.

Как ни странно, заснула она мгновенно.

В ту ночь ей приснилось, что она в большой тюрьме с петляющими коридорами. Она хотела выбраться и не могла найти дорогу, хотя отдавала себе отчет в том, что знает ее…

«Ты обязана вспомнить, — убеждала она себя искренне, — обязана вспомнить…»

Утром Джоан проснулась разбитая, но спокойная.

«Ты обязана вспомнить», — сказала она себе.

Встала, оделась и позавтракала.

Чувствовала себя вполне прилично, возможно, была совсем немного на взводе, но не более того.

Вероятно, скоро все начнется сначала, подумала она. Ничего не поделаешь.

Джоан неподвижно сидела на стуле. Скоро она выйдет, но не сразу. Не стоит стараться думать о чем-то конкретном — и стараться не думать тоже не стоит. И то и другое слишком утомительно. Она позволит себе плыть по течению.

Приемная Олдермена, Скьюдмора и Уитни — белые наклейки на папках с делами. «Владение покойного сэра Джаспера Фоулкса». «Полковник Этчингэм Уилмс». Похоже на театральную бутафорию.

Питер Шерстон отрывает голову от стола и смотрит весело и приветливо. Как он похож на мать, нет, не совсем, у него глаза Чарлза Шерстона. Такой живой, сообразительный, хитрый взгляд. Я бы не стала особенно доверять ему на месте Родни, подумала она.

Забавно, что она тогда об этом подумала!

Шерстон совсем опустился после смерти Лесли. Все и оглянуться не успели, как он умер от пьянства. Детей взяли родственники. Третий ребенок, девочка, умерла через полгода после рождения.

Джон, старший мальчик, поступил в Лесной институт. Он был теперь где-то в Бирме. Джоан вспомнила Лесли и ее льняные чехлы с ручной росписью. Если Джон пошел в мать и любит смотреть, как все быстро растет, то он должен быть очень доволен. Она слышала, дела у него идут хорошо.

Питер Шерстон пришел к Родни и попросил взять его на службу.

— Мама говорила, что вы наверняка мне поможете, сэр.

Славный парень, открытый, улыбчивый, шустрый, всегда готов услужить — более приятный из двух братьев, всегда казалось Джоан.

Родни был рад взять мальчика к себе. Возможно, Питер в какой-то мере сумел бы заменить ему собственного сына, который сбежал на край света, бросив родных.

Со временем Родни и стал смотреть на него как на сына. Питер часто заходил к ним домой и всегда был внимателен к Джоан. Простой, с приятными манерами, но без отцовской угодливости.

И вот однажды Родни вернулся домой взволнованный и огорченный. На все ее расспросы он нетерпеливо отвечал, что все в порядке, в полном порядке. А примерно через неделю упомянул вскользь, что Питер уволился, решил наняться на авиационный завод.

— Ой, Родни, ты же прекрасно к нему относился! И нам обоим он так нравился!

— Да, он славный.

— Так в чем же дело? Ленился?

— Нет-нет, он толковый и отлично ладит с цифрами.

— В отца?

— Да, в отца. Но молодых привлекают всякие новшества… возможность летать и тому подобное.

Джоан его не слушала. Собственный вопрос подсказал догадку. Питер Шерстон ушел слишком внезапно.

— Родни, а ничего плохого не случилось?

— Плохого? Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду… ну, как с его отцом. Рот у него как у Лесли, но глаза бегают точь-в-точь, как у Шерстона. Ой, Родни, я поняла. Он что-то натворил?

— Вышла маленькая неприятность, — медленно проговорил Родни.

— Со счетами? Питер взял деньги?

— Я бы не хотел говорить об этом, Джоан. Пустяки.

— Вороватый, в отца! Все-таки странная вещь наследственность, верно?

— Очень странная. И похоже, срабатывает не в том направлении.

— Ты имеешь в виду, что он мог пойти в Лесли? Но она тоже была не особенно деловая.

— А по-моему, очень даже деловая. Взялась за работу и отлично справилась, — сказал Родни сухо.

— Бедняжка.

— Мне неприятно, что ты ее вечно жалеешь, — с досадой заметил он.

— Но, Родни, с твоей стороны это жестоко. Лесли прожила такую невеселую жизнь.

— Мне не кажется.

— И потом, ее смерть…

— Мне бы не хотелось, чтобы ты обо всем этом рассуждала…

Он отвернулся.

Все боятся рака, подумала Джоан. Избегают этого слова. Называют как-то иначе — злокачественное образование, серьезная операция, неизлечимое заболевание, что-то внутреннее. Даже Родни не любит упоминать об этой болезни. Потому что, кто знает — каждый двенадцатый, кажется так? — умирает от рака. Причем недуг часто поражает самых здоровых людей. Тех, кто никогда ничем не болел.

Джоан вспомнила тот день, когда она узнала новость от миссис Ламберт на Маркет-сквер.

…Вы слышали, моя милая? Бедная миссис Шерстон!

— А что с ней?

— Умерла! — Со смаком. А потом, понизив голос: — Я думаю, что-то внутреннее… Операция была бесполезна… Ее мучили жесточайшие боли, я слыхала. Но держалась мужественно. За две недели до конца еще работала, но потом ее были просто вынуждены держать на морфии. Жена моего племянника встретила ее всего шесть недель тому назад. Вид у несчастной женщины был совершенно больной, худа, точно палка, но в остальном такая же, как всегда: смеялась, шутила. Мне кажется, люди просто не верят, что не смогут выздороветь. Да, невеселую она жизнь прожила, бедняжка. Я бы рискнула сказать — отмучилась…

Джоан поспешила домой, сообщить Родни, а Родни спокойно ответил ей, что да, он знает. Он душеприказчик Лесли, объяснил он, так что ему сообщили сразу же.

Имущества после Лесли Шерстон осталось немного. А то, что имелось, следовало разделить между мальчиками.

Строка, взбудоражившая Крейминстер, содержала указание перевезти тело в этот город для захоронения. «Так как, — говорилось в завещании, — там я была очень счастлива».

Итак, Лесли Аделина Шерстон обрела вечный покой на кладбище при церкви Святой Марии в Крейминстере.

Странное желание, удивлялись одни: ведь именно в Крейминстере ее мужа обвинили в незаконном присвоении банковских фондов. Другие, напротив, находили его вполне естественным. До того, как начались неприятности, Лесли жила здесь счастливо и потому, вполне естественно, вспоминала о здешних местах как о своего рода утерянном рае.

Бедная Лесли, да и история всей семьи трагическая, потому что Питер, выучившись на пилота-испытателя, разбился насмерть.

Родни был просто убит. Как ни странно, он был склонен винить себя в смерти Питера.

— Но, Родни, в самом деле, я не понимаю, почему ты так решил? Ты тут совершенно ни при чем.

— Лесли прислала сына ко мне, она думала, я возьму парня на работу и помогу ему.

— Но ты именно так и поступил.

— Знаю.

— Питер совершил проступок, ты не стал его наказывать, сам возместил ущерб, разве не так?

— Да, верно. Но дело не в этом. Ты разве не понимаешь, почему Лесли прислала его ко мне? Потому что понимала, что Питер слабый, что он унаследовал ненадежность Шерстона. Джон не вызывал опасений. Она доверила мне присматривать за Питером, исправлять его недостатки. В нем все так странно смешалось. Хитрость Чарлза Шерстона и мужество Лесли. Армделы написали мне, что он был у них лучшим пилотом и управлял самолетами как настоящий волшебник — так они выразились. Знаешь, мальчик добровольно вызвался испытать в воздухе новое устройство. Было известно, что это опасно. Вот как он погиб.

— Что ж, должна сказать, это весьма достойно, в самом деле весьма достойно.

Родни сдержанно усмехнулся.

— О да, Джоан. Но разве ты произнесла бы эти слова так равнодушно, если бы погиб твой собственный сын? Тебе было бы легче, если бы Тони погиб достойно?

Джоан оторопела.

— Но Питер не был нашим сыном. Это же совершенно другое.

— Я думаю о Лесли… о том, что чувствовала бы она.

Джоан беспокойно заерзала на гостиничном стуле. Почему мысли о Шерстонах не оставляют ее с тех пор как она здесь? У нее есть другие друзья, друзья, которые значили для нее куда больше, чем любой из Шерстонов.

Она никогда особенно не любила Лесли, просто сочувствовала ей. Бедная Лесли лежит под мраморной плитой.

Джоан вздрогнула. Мне холодно, подумала она. Холодно. Кто-то ходит по моей могиле.

Но она же думала о могиле Лесли Шерстон!

Здесь холодно, решила она, холодно и мрачно. Выйду на солнце. Не хочу больше оставаться тут.

Кладбище, могила Лесли Шерстон. И пунцовый, крупный бутон рододендрона, выпавший из петлицы Родни.

Ломает буря майские цветы…