Джоан бросила писать и взглянула на часы.

Четверть двенадцатого.

Она настрочила три письма, и в ручке закончились чернила. К тому же оказалось, что и странички в блокноте почти на исходе. Вот незадача! Она бы вполне могла еще многим написать.

Впрочем, подумала она, когда пишешь долго, становишься однообразной… Солнце, и песок, и до чего прекрасно, когда есть время для отдыха и раздумий! Все чистая правда, однако попытки изложить одни и те же факты каждый раз по-другому утомляют…

Джоан зевнула. Ее разморило на солнце. После ленча она ляжет в постель и вздремнет.

Поднявшись, она направилась к гостинице.

Ей стало любопытно, чем занимается сейчас Бланш. Она должна быть уже в Багдаде, с мужем. Этот муж, наверное, просто чудовище. Бедная Бланш — взяла и сама превратила свою жизнь в кошмар. Если бы не тот красавчик-ветеринар Гарри Мартсон, если бы Бланш встретила какого-нибудь приличного человека вроде Родни… Бланш и сама признала, что Родни очень славный.

Да, но Бланш сказала и кое-что еще. Что именно? Что-то насчет того, что у Родни глазки горят. Такое неприличное выражение, к тому же полнейшая чепуха! Полнейшая! Родни никогда — ни разу…

И опять у нее в голове промелькнула та же мысль, только утратившая теперь стремительность змеи.

Дочка Рэндолфов…

В самом деле, почему это я то и дело вспоминаю о дочке Рэндолфов, с досадой подумала Джоан, невольно ускоряя шаг, словно надеялась обогнать непрошеные мысли…

Я же понимаю, что это ерунда…

Полнейшая ерунда…

Просто Мирна Рэндолф была девицей определенного типа. Крупная, темноволосая, видная. И если кому-то из мужчин случалось ей приглянуться, то она не стыдилась довести этот факт до всеобщего сведения.

Говоря попросту, она вцепилась в Родни мертвой хваткой. Без устали восторгалась им. Всегда требовала, чтобы именно он был ее партнером по теннису. И даже взяла себе в привычку пожирать его глазами на вечеринках.

Естественно, Родни это подкупало. Как и любого мужчину на его месте. Собственно говоря, было бы странно, сели бы ему не льстило и не доставляло удовольствия внимание девушки, которая была гораздо моложе его и к тому же слыла одной из первейших красавиц в их городке.

«Если бы я не повела себя тогда разумно и тактично…» — думала Джоан.

Вспоминая о проявленной ею тогда выдержке, она даже немного гордилась собой. Ей вовремя удалось овладеть ситуацией, в самом деле вовремя. И почти незаметно.

— Твоя подружка пришла, Родни. Не заставляй же ее ждать… Конечно, Мирна Рэндолф… Ну да, она, дорогой… Она, кажется, ведет себя иногда довольно странно…

— Я не хочу играть с ней в паре. Пусть сыграет в другом сете, — ворчал Родни.

— Нельзя быть таким нелюбезным, Родни. Ты должен уступить ей.

Именно так и следовало относиться к случившемуся: легко, играючи. Ясно показывать, что ей понятно, насколько все это несерьезно…

Родни, хотя и ворчал, и притворялся раздосадованным, был доволен. Мирна Рэндолф относилась к тому типу женщин, который все без исключения мужчины находят привлекательным. Она любила капризничать и держала своих обожателей на крючке: то надерзит им, то опять строит глазки.

«В самом деле, отвратительная девица, — решила Джоан, как ни странно, чувствуя, что возмущена. — Старалась изо всех сил поломать мой брак».

Нет, Родни она не винила. Виновата была эта вертихвостка. Мужчины так легко увлекаются. А Родни к тому времени был женат… сколько… лет десять? Одиннадцать? В романах десять лет обычно называют опасным рубежом в супружеской жизни. Периодом, когда кто-то из двоих может сбиться с пути. Временем, которое надо прожить осторожно, пока все не устоится и не войдет в нужную колею.

Как у них с Родни…

Нет, она не винит мужа, не винит даже за тот поцелуй, свидетельницей которого стала невольно.

Прямо под омелой![276]

Именно об этом имела наглость упомянуть Мирна, когда Джоан вошла в кабинет.

…Мы обновили омелу, миссис Скьюдмор. Надеюсь, вы не против?

Да, вспоминала Джоан, я взяла себя в руки и даже виду не подала.

— А ну-ка, Мирна, отдай мне моего мужа! А себе найди ухажера помоложе!

И она со смехом выпроводила ее из комнаты. Обратив все в шутку.

И тогда Родни попросил:

— Прости меня, Джоан. Она привлекательная девчонка, к тому же сейчас Рождество.

Он стоял, улыбался ей, просил прощения, но не выглядел ни смущенным, ни расстроенным. Это означало, что дело не зашло слишком далеко.

И не должно зайти! Она так решила. И сделала все, что от нее зависело, чтобы дорожки Родни и Мирны разошлись. А на следующую Пасху Мирна обручилась с сыном Арлингтонов.

На том вся история и закончилась. Возможно, она внесла некоторое разнообразие в жизнь Родни. Бедняга вполне это заслужил. Он так много работал.

Десять лет — да, то было опасное время. Даже ею — она помнит — и то овладело какое-то беспокойство…

Тот неотесанный молодой человек, художник — как же его звали? Уже и не вспомнить. Разве не была она немного им увлечена?

Джоан с улыбкой призналась себе, что была, да, была самую малость неравнодушна к нему. Он так ею восхищался — его пронзительный взгляд буквально обезоруживал. Потом он попросил Джоан попозировать ему.

Предлог, разумеется. Сделал один-два наброска углем и порвал. Не сумел, видите ли, «ухватить» суть, без чего невозможно писать на холсте.

Джоан помнила то приятное, щекочущее нервы волнение, что охватило ее тогда. «Бедный мальчик, — думала она, — боюсь, он слишком мною увлечен…»

Да, месяц был необычный..

А уж закончилось все и вовсе неожиданно. Совсем не по ее плану. В сущности, просто выяснилось, что Майкл Кэллоуэй (Кэллоуэй, да, такая была у него фамилия, конечно же!) совершенно непорядочный человек.

Они отправились вдвоем на прогулку в Хэлинг-Вудз, насколько она помнит, по тропинке, петлявшей вдоль извилистого ручья, сбегающего вниз с вершины Эшлдауна. Художник, стесняясь, сдавленным голосом, попросил Джоан составить ему компанию.

Она уже воображала себе беседу, которая могла у них состояться. Он признается ей, вероятно, что влюблен, а она поведет себя мило, ласково, выслушает его с пониманием и с легким, почти незаметным сожалением. Она придумала несколько любезных фраз, которые собиралась произнести, фраз, которые впоследствии Майклу было бы приятно вспоминать.

Но все вышло иначе.

Совершенно иначе!

Майкл Кэллоуэй без всякого предупреждения набросился на нее и давай целовать — до того страстно и грубо, что у нее мигом перехватило дыхание, а затем отстранился и громко так, самодовольно сказал: «Господи, как мне этого хотелось!» — и стал набивать трубку, совершенно не обращая внимания на ее сердитые попреки, да попросту и не слыша их.

Потягиваясь и зевая, он лениво заметил:

— Сейчас я чувствую себя куда лучше.

Такие слова мог бы произнести мужчина, осушив в жаркий день кружку пива, думала Джоан, вспоминая ту сцену.

Домой они возвращались молча, Джоан, во всяком случае, молчала. А Майкл Кэллоуэй, судя по тем странным звукам, что он издавал, пытался запеть. Но на опушке леса, перед тем как они вышли на главную Крейминстерскую дорогу, он остановился, безразлично взглянул на Джоан и сказал задумчиво:

— Знаешь, ты из тех женщин, которых надо брать силой. Тебе это пошло бы на пользу.

А затем, пока она стояла, онемев от гнева и изумления, весело добавил:

— Я бы сам с удовольствием тебя изнасиловал, чтобы посмотреть, изменишься ли ты потом хоть самую малость.

И зашагал по дороге, не пытаясь больше петь, а только жизнерадостно насвистывая.

Естественно, больше она никогда с ним не разговаривала, а через несколько дней он уехал из Крейминстера.

Странный, озадачивший и встревоживший ее случай. Не тот случай, о котором Джоан хотелось бы вспоминать. Непонятно, почему она вспомнила о нем сейчас…

Отвратительная, совершенно отвратительная история.

Надо немедленно выкинуть все это из головы. Нечего думать о неприятном, когда отдыхаешь и восстанавливаешь силы, и вокруг — только солнце и песок. Есть много всего, о чем думать приятно и что дает энергию.

Вероятно, ленч для нее уже приготовили. Джоан взглянула на часы, было только четверть первого.

Вернувшись в гостиницу, она прошла к себе в комнату и поискала в чемодане еще бумаги для писем. Бумаги не оказалось. Ну и ладно. Ничего страшного. Она устала сочинять письма. Да и писать-то особенно не о чем. Невозможно повторять все время одно и то же. Какие у нее есть книги? Леди Кэтрин, само собой. И детектив, который в последнюю минуту сунул ей Уильям. Мило с его стороны, но она равнодушна к детективам. Есть еще «Центр власти» Бакена[277]. Очень старая книга. Она читала ее сто лет назад.

Ну, ничего страшного, купит еще что-нибудь на вокзале в Алеппо.

Ленч состоял из омлета (довольно-таки жесткого и пережаренного), яиц под соусом карри[278], лосося (консервированного), фасоли в томатном соусе и консервированного персикового компота.

Джоан подкрепилась основательно. Потом пошла к себе и прилегла на кровать. Она поспала сорок пять минут, затем проснулась и читала леди Кэтрин Дайсет, пока ей не подали чай.

Выпив чаю с молоком (консервированным) и печеньем, она прогулялась и, вернувшись, дочитала леди Кэтрин Дайсет. Затем пообедала: омлет, лосось под соусом карри с рисом, фасоль в томате с яйцами и консервированные абрикосы. После чего Джоан принялась за детектив и к тому времени, когда пора было ложиться спать, закончила его.

Индус сказал приветливо:

— Доброй ночи, мемсаиб. Поезд приходить в семь тридцать утра, но не уходить до вечера, половина девятого.

Джоан кивнула.

Ей предстоит скоротать тут еще день. У нее остался «Центр власти». Жаль, он тонкий. Внезапно она кое-что вспомнила.

— На поезде ведь прибудут пассажиры? Они сразу отправятся в Мосул?

Индус помотал головой.

— Завтра, я думать, нет. Сегодня не приходить ни одной машины. Я думать, дорога до Мосула совсем плохая. Все застрять тут на много дней.

Джоан повеселела. Завтра в гостинице появятся пассажиры, которых привезет поезд. Вот и отлично — наверняка среди них найдется кто-нибудь, с кем можно будет поболтать.

Спать она укладывалась в лучшем настроении, чем было у нее за десять минут до этого. Странная какая-то атмосфера в этом заведении, решила она, наверное, все из-за запаха прогорклого жира! Он действует угнетающе.

Проснувшись утром в восемь, Джоан встала и оделась. Стол был накрыт только для нее одной. Она позвала индуса, и тот явился.

Он был взволнован.

— Поезд не приходить, мемсаиб.

— Не пришел? Вы хотите сказать, опаздывает?

— Совсем не приходить. Очень сильный дождь лить на железной дороге — по другую сторону от Найсибина. Всю колею смыть — ни один поезд не проходить три, четыре, пять, может, шесть дней.

Джоан смотрела на него озадаченно.

— Но, в таком случае, что делать мне?

— Вы остаться тут, мемсаиб. Много еды, много пива, много чая. Все хорошо. Вы ждать поезд.

О боже, подумала Джоан, эти восточные люди! Время для них — пустой звук.

— А нельзя ли достать для меня машину? — спросила она.

Индус, похоже, удивился.

— Автомобиль? Где брать автомобиль? Дорога до Мосула совсем плохая, все застрять по ту сторону вади.

— А вы не могли бы позвонить на железную дорогу?

— Звонить куда? Дорога турецкая. С турками очень трудно — ничего не хотеть делать. Только управлять поезд.

Справившись с чувством, которое она сочла изумлением, Джоан сказала себе, что вот это и означает оказаться отрезанной от цивилизации! Ни телефона, ни телеграфа, ни транспорта.

Индус тараторил, стараясь утешить ее:

— Погода очень хорошая, еды очень много, комната очень удобная.

Да, подумала Джоан, погода, конечно, хорошая. Тут ей повезло. Было бы куда хуже сидеть весь день в помещении.

Будто прочитав ее мысли, индус продолжал:

— Хорошая здесь погода. Дождь очень редко. Дождь ближе к Мосулу, дождь в конце железной дороги.

Джоан села к накрытому для нее столу и стала ждать, пока ей подадут завтрак. Она уже успела справиться с минутным замешательством. К чему поддаваться волнению — у нее хватало здравого смысла это понять. Сделать ничего нельзя. Хотя терять таким образом время очень досадно.

Похоже, желание, о котором я рассказала Бланш, взяло да исполнилось, усмехнувшись, подумала Джоан. Я говорила, что была бы рада передохнуть, чтобы успокоились нервы. Ну вот и получила, что хотела! Здесь совершенно нечем заняться. Читать — и то нечего. Это и в самом деле должно пойти мне на пользу. Оздоровительный отдых в пустыне.

Мысли о Бланш рождали какие-то не совсем приятные ассоциации, напоминали что-то, о чем Джоан определенно не хотелось вспоминать. Да и зачем ей вообще думать о Бланш?

После завтрака она вышла на улицу. Отойдя, как и в прошлый раз, на разумное расстояние от гостиницы, она села на землю. Некоторое время она провела в неподвижности, с прикрытыми глазами.

Восхитительно, думала она, ощущать, как здешние спокойствие и тишина проникают внутрь тебя. Она прямо-таки чувствовала, какую это ей приносит пользу. Целительный воздух, ласковое теплое солнце — сплошное умиротворение.

Джоан посидела так еще немного. Затем взглянула на часы. Десять минут одиннадцатого.

Утро проходит быстро, решила она…

А что, если ей написать пару строк Барбаре? Странно, что вчера ей не пришло в голову написать Барбаре, вместо того чтобы строчить эти дурацкие письма подругам в Англию.

Джоан достала блокнот и ручку.

«Милая Барбара — начала она. — Путешествие мое с самого начала не задалось. Опоздала в понедельник к вечернему поезду и теперь, похоже, застряну здесь не на один день, все очень спокойно и светит солнце, так что чувствую я себя хорошо».

Джоан остановилась. О чем еще упомянуть? О ребенке или об Уильяме? На что же все-таки намекала Бланш, когда сказала: «Не беспокойся о Барбаре». Ну конечно! Вот почему Джоан не хотелось думать о Бланш. Та так странно говорила о Барбаре.

Можно подумать, она, мать Барбары, чего-то не знает о своем собственном ребенке!

«Я уверена, теперь у нее все будет хорошо». Разве это не означает, что было плохо?

Но вот что именно?

Джоан стало не по себе. В свое время, вспомнила она, нечто подобное говорил Родни. Совершенно ни с того ни с сего заявил вдруг таким необычным для него не терпящим возражений тоном:

— Не по душе мне этот брак, Джоан.

— Но почему, Родни? Уильям такой славный, и они так подходят друг другу.

— Вполне приятный молодой человек, но Барбара его не любит, Джоан.

Джоан это поразило, безмерно поразило.

— Родни., ей-богу… как странно! Конечно же она его любит! Иначе, скажи на милость, почему она хочет выйти за него замуж?

В ответ Родни произнес нечто и вовсе загадочное:

— Вот этого я и опасаюсь.

— Но, дорогой… ей-богу… ты говоришь какие-то странные вещи, тебе не кажется?

Родни продолжал, не обращая внимания на ее наигранно-шутливый тон:

— Если Барбара не любит Уильяма, она не должна выходить за него. Она слишком молодая и слишком пылкая.

— Послушай, Родни, что ты знаешь обо всем этом? — изумилась Джоан.

Родни даже не улыбнулся. Он сказал:

— Девушки иногда выходят замуж просто для того, чтобы сбежать из дому.

Вот тут уж она просто расхохоталась.

— Не из такого дома, как у Барбары! Ни у одной девушки нет дома счастливее, чем у нее.

— Ты искренне в этом убеждена, Джоан?

— Еще бы! Наши дети никогда и ни в чем не знали отказа.

— Они не слишком часто приглашают сюда друзей, — медленно проговорил Родни.

— Ну что ты, дорогой, я постоянно устраиваю вечеринки и приглашаю молодежь! Я всегда помню об этом. Только Барбара сама вечно твердит, что ей это не нужно и она не хочет никого видеть.

Родни покачал головой, растерянно и недовольно.

А позже, вечером того же дня, Джоан вошла в комнату именно в ту минуту, когда Барбара с досадой воскликнула:

— Бесполезно, папа, я должна уехать. Я не могу больше это выносить, и не надо советовать мне устроиться куда-нибудь на работу, потому что я не хочу об этом даже слышать!

— Что тут происходит? — спросила Джоан.

После паузы, совсем недолгой паузы, щеки Барбары с вызовом запылали, и она все объяснила:

— Папа думает, что он все знает лучше! Он хочет, чтобы моя помолвка растянулась на годы. Я сказала ему, что не вынесу этого и хочу выйти замуж за Уильяма и уехать в Багдад. По-моему, там будет замечательно.

— О господи, — Джоан с беспокойством вздохнула. — Как бы я хотела, чтобы это было поближе. Мне было бы куда спокойнее приглядывать за тобой.

— Ну, мама!

— Успокойся, девочка, просто ты сама не понимаешь, до чего еще молода и неопытна. Я бы тебе помогала, если бы жила ближе.

Улыбнувшись, Барбара заметила:

— Похоже, мне придется учиться всему на собственных ошибках, не опираясь на твой опыт и мудрость.

И поскольку Родни медленно двинулся к двери, она неожиданно бросилась следом за ним, обвила руками его шею, прижалась к нему и пробормотала:

— Папочка, родной мой. Родной, родной, родной…

Вот так-так, решила Джоан, девочка начинает вести себя вызывающе. И это лишний раз доказывает, как глубоко неправ Родни. Барбара буквально упивается мыслью о поездке со своим Уильямом на Восток, и наблюдать двух влюбленных, которые полны планов на будущее, очень приятно.

Странно, что в Багдаде считают, будто Барбаре было плохо дома. Впрочем, похоже, там ходит достаточно сплетен и слухов, и, видимо, потому все стараются на всякий случай не упоминать фамилий.

Взять, например, майора Рида, о котором Барбара сообщала то и дело в своих письмах родным. Майор Рид обедал у них. Они ездили на охоту с майором Ридом. Барбара отправляется на лето в Аркандос. Она живет в бунгало еще с одной молодой замужней женщиной, и майор Рид тоже там. Они много играют в теннис. Позже Барбара вместе с ним выиграла парный матч в клубе.

Вполне естественно, что после этого Джоан спросила о майоре Риде — она так много о нем слышала, объяснила она, что теперь мечтает с ним познакомиться.

Замешательство, вызванное ее вопросом, было совершенно необъяснимым. Барбара побледнела, Уильям покраснел и через минуту-другую буркнул очень странным голосом:

— Мы с ним больше не видимся.

Вид у него при этом сделался настолько недружелюбным, что Джоан предпочла не выяснять, в чем дело. Но позже, когда Барбара ушла спать, Джоан вернулась к этой теме, заметив с улыбкой, что, видимо, допустила бестактность. Она полагала, что майор Рид был их очень близким другом.

Уильям, поднявшись, постучал трубкой о каминную полку.

— Не совсем так, — ответил он уклончиво. — Мы иногда вместе охотились, только и всего. Но он уже давно у нас не появляется.

Не слишком убедительно, подумала Джоан. И улыбнулась про себя. Мужчины до того бесхитростны. Ее немного удивила старомодная сдержанность Уильяма. Он, вероятно, считает ее дамой строгих правил, настоящей тещей.

— Понимаю, — сказала она. — Какой-то скандал.

— О чем вы? — Уильям взглянул на нее очень сурово.

— Мальчик мой! — Джоан улыбнулась ему. — Ты так сердишься, что это становится очевидным. Я подумала, ты узнал о майоре Риде что-то такое, что вынудило тебя прекратить общение. О, я не стану задавать вопросы. Подобные ситуации всегда крайне болезненны, я понимаю.

— Да… да, вы правы. Вот именно, болезненны, — нехотя ответил Уильям.

— Мы склонны переоценивать людей, — продолжала Джоан. — А потом, когда понимаем, что ошиблись в них, нам становится неловко и досадно.

— Он убрался вон из этой страны, и это уже хорошо, — сказал Уильям. — Уехал в Восточную Африку.

И тут Джоан вспомнила какие-то обрывки фраз, долетевшие до нее однажды в Элвия-клубе. Что-то насчет того, что Нобби Рид отправился в Уганду[279].

Одна женщина сказала:

«Бедняжка Нобби, не его вина, что любая здешняя дурочка готова повиснуть на нем».

А другая, постарше, злорадно захихикав, добавила:

«Ему приходится нелегко. Невинные пташки — вот кто в его вкусе! Неопытные молодые жены. И, должна заметить, он весьма ловок! Может быть чертовски обходительным. Девушке начинает казаться, что он от нее без ума. И именно тут Рид и решает, что ему пора найти следующую».

«И все же, — заключила первая женщина, — нам всем будет его не хватать. Он такой обаятельный».

Ее собеседница рассмеялась.

«Думаю, кое-кто из мужей не станет горевать о его отъезде! Честно говоря, немногие из мужчин любят его. А уж здесь он впрямь натворил дел».

Потом вторая женщина прошипела:

«Ш-ш-ш», — понизила голос, и больше Джоан ничего не расслышала.

Тот разговор почти не заинтересовал ее, зато теперь она о нем вспомнила и ей стало любопытно.

Раз Уильям не захотел объяснить, то, может, Барбара окажется менее скрытной.

Однако Барбара сказала коротко и ясно:

— Мне не хотелось бы говорить о нем, если ты не против, мама.

Барбара, вспоминала Джоан, вообще не хотела ни о чем говорить. При упоминании о болезни и причине, ее вызвавшей, она становилась невероятно замкнутой и раздражительной. Все началось вроде бы с отравления, и Джоан, естественно, решила, что отравления пищевого. В жарком климате, как она полагала, пищевые отравления — дело обычное. Но и Уильяму и Барбаре совсем не хотелось вдаваться в детали, и даже доктор, которого она как мать Барбары, вполне понятно, захотела расспросить подробно, отмалчивался и был необщителен. Он всячески подчеркивал, что юной миссис Рэй не стоит докучать вопросами о ее болезни.

— Сейчас ей нужен только уход, чтобы она могла окрепнуть. Что и почему — обсуждать бессмысленно, а назойливость не приносит пациентам пользы. Послушайте моего совета, миссис Скьюдмор.

Нелюдимый, угрюмый субъект, — таким он показался Джоан, — которого ни капли не смягчил порыв любящей матери, сломя голову примчавшейся сюда из Англии.

Ну что ж, Барбара, по крайней мере, была ей признательна. Во всяком случае, так думала Джоан… Она конечно же тепло поблагодарила свою маму. Уильям тоже признал, что она поступила самоотверженно.

Джоан сказала, что с радостью побыла бы у них подольше, и Уильям ответил, что был бы тоже этому рад. Но она попросила их не настаивать, потому что это и так ужасно заманчиво — провести зиму в Багдаде, но ведь у Барбары есть отец, и о нем тоже нельзя забывать.

И Барбара слабеньким тихим голоском произнесла:

— Родной мой папочка. — А через минуту-другую добавила: — Послушай, мама, почему бы тебе все-таки не остаться?

— Ты должна подумать о папе, дорогая.

Барбара ответила суховатым тоном, какой время от времени проскакивал у нее, что она о нем и думает, а Джоан возразила, что не может кинуть бедного Родни на слуг.

Было мгновение за несколько дней до отъезда, когда она едва не передумала. Она в любом случае могла бы пробыть здесь еще месяц. Но Уильям, не жалея красок, описал ей непредсказуемость путешествия через пустыню в самом конце сезона, и Джоан, встревожившись, решила не отступать от первоначального плана. После этого Уильям и Барбара сделались до такой степени предупредительны, что она снова едва не передумала.

Да, трудно представить, что могло бы быть еще хуже, если бы она задержалась.

Джоан снова взглянула на часы. Без пяти одиннадцать. Оказывается, можно о многом передумать за такое короткое время.

Она пожалела, что не захватила с собой «Центр власти», впрочем, поскольку больше ей читать нечего, разумнее оставить его про запас.

Два часа до ленча, которые надо хоть как-то скоротать. Она сказала, что сегодня поест в час. Может, ей лучше еще немного пройтись, хотя довольно глупо идти неведомо куда без всякой цели. А солнце между тем припекает.

Да, как часто она мечтала выкроить хоть сколько-то времени для себя, чтобы подумать. И вот теперь, пожалуй впервые, обрела шанс. Так о чем же именно хотелось ей подумать в первую очередь?

Джоан покопалась в памяти, но все отчего-то казалось ей недостаточно значительным: вспомнить, куда она положила то, другое, пятое, десятое, решить, когда отпустить слуг в отпуск, обдумать, как отделать заново бывшую классную комнату…

Все эти дела представлялись сейчас далекими и несущественными. В ноябре преждевременно думать о летних отпусках слуг, к тому же она должна знать, когда Троица[280], а для этого необходим календарь на следующий год. Вот с классной она, пожалуй, решить может. Стены светло-бежевые, чехлы кремовые и красивые яркие подушки? Да, так будет очень даже недурно.

Десять минут двенадцатого. Переустройство и убранство классной комнаты не отняли много времени!

Если бы знать, мелькнуло в голове у Джоан, можно было бы захватить с собой какую-нибудь увлекательную книгу о современной науке, об открытиях, где, скажем, содержалось бы объяснение квантовой теории или чего-нибудь в этом роде.

Джоан сперва удивилась, что ей на ум вдруг пришла квантовая теория, а затем сообразила, что это все из-за чехлов и миссис Шерстон.

Она же помнила, как однажды обсуждала животрепещущие проблемы мебельного ситца и кретона[281] для чехлов в гостиной с миссис Шерстон, супругой управляющего банком, и прямо посреди разговора миссис Шерстон, что было для нее характерно, вдруг возьми да и брякни: «Я бы хотела, чтоб у меня хватило ума разобраться в квантовой теории. Такая захватывающая идея, не правда ли: энергия, содержащаяся в крошечных частицах!»

Джоан уставилась на нее, поскольку никак не могла взять в толк, какое отношение имеют научные теории к ситцам, а миссис Шерстон сильно покраснела и говорит: «Глупо с моей стороны, но вы ведь знаете, как бывает, когда что-то совершенно внезапно приходит в голову, а ведь идея и вправду выдающаяся».

Джоан идея не казалась выдающейся, и разговор на том завершился. Но она очень хорошо запомнила кретон самой миссис Шерстон, точнее сказать, расписанные вручную льняные чехлы. С узором из коричневых, серых и красных листьев. Джоан спросила: «Чехлы такие необычные, наверное, дорого стоили?» И миссис Шерстон подтвердила, что да, дорого. И еще добавила, что купила их, потому что любит лес и деревья, а мечта ее жизни — уехать куда-нибудь в Бирму[282] или Малайю[283], где все растет по-настоящему быстро! «По-настоящему быстро», — повторила она взволнованным тоном и при этом весьма нелепо взмахнула руками, словно подтверждая свое нетерпение.

Такое льняное полотно, подумала Джоан, сейчас должно стоить не меньше, чем восемнадцать и шесть за ярд[284], цена в наше время немыслимая. Средства, которые капитан Шерстон выделял своей жене на хозяйство и обустройство дома, уже тогда могли бы заронить подозрения, и позже не пришлось бы удивляться, что дело так закончится. У Джоан этот человек никогда не вызывал симпатии. Она помнит, как сидела у него в кабинете в банке, обсуждая новые возможности размещения кое-каких акций, а Шерстон возвышался напротив нее, за своим столом — крупный мужчина, улыбчивый, излучающий дружелюбие. С преувеличенно любезными манерами… «Я не чужд всех радостей жизни, милая леди, — плел он что-то в этом духе, — не думайте, будто я всего лишь счетная машина — я играю в теннис, в гольф, люблю потанцевать, посидеть за бриджем. На самом деле я тот, кого вы встречаете на вечеринках, а не чиновник, который цедит сквозь зубы: „Больше никаких кредитов“».

Пустозвон напыщенный, подумала Джоан с отвращением. Мошенничал, вечно мошенничал. Уже тогда наверняка начал подделывать бухгалтерские книги, или еще как-нибудь жульничал. И все же он всем нравился, многие нахваливали старину Шерстона, твердили, будто он совсем не похож на обычного управляющего банком.

Вот это как раз верно. Обычно управляющие банками не разбазаривают банковских фондов.

Что ж, по крайней мере, Лесли Шерстон благодаря его фокусам получила свои льняные чехлы с ручной росписью. Правда, ни один человек не подумал, что эксцентричная жена Шерстона, подтолкнула его к позору. Стоило хоть раз взглянуть на Лесли Шерстон, и становилось ясно, что деньги для нее ровным счетом ничего не значат. В одном и том же потертом костюме из зеленого твида копается в саду или шагает по дороге. Да и детей она одевала как придется. А еще Джоан запомнила, как однажды, много позже, Лесли Шерстон, пригласив ее к чаю, притащила булку, кусок масла, какой-то домашний джем, кухонные кружки и чайник, взгромоздив все разом на один поднос. Неопрятная, безалаберная, рассеянная женщина, ходила она почему-то немного боком, и лицо ее тоже казалось чуть перекошенным. Впрочем, ее кривоватая улыбка была очень даже милой, и все ее в общем-то любили.

Да, бедная миссис Шерстон. Невеселая у нее была жизнь, очень даже невеселая.

Джоан поежилась. И зачем только она позволила себе мысленно произнести эти слова — невеселая жизнь? Это напомнило ей о Бланш Хаггард (у той тоже жизнь была невеселая, но совсем в другом роде!), а воспоминания о Бланш снова вернули ее к Барбаре и обстоятельствам ее болезни. Неужели нет ничего, о чем можно подумать, не забивая себе голову ненужными, неприятными подозрениями?

Она снова посмотрела на часы. Во всяком случае, на расписанный вручную лен и несчастную миссис Шерстон ушло почти полчаса. О чем еще ей подумать? О чем-нибудь успокаивающем, что не заставит тревожиться даром.

Пожалуй, самый безопасный в этом отношении объект — это Родни. Милый Родни. С радостью переключившись на мысли о муже, Джоан представила его себе на платформе вокзала Виктория, когда он прощался с ней перед отправлением поезда.

Да, славный Родни. Он стоял и смотрел на нее, а солнце светило ему прямо в лицо, безжалостно обнажая сетку тонких морщин в уголках глаз, таких усталых глаз. Да, усталых глаз, глаз, полных глубокой печали. (Нет, она не думала, что Родни опечален. Это просто такое природное свойство. У некоторых животных бывают печальные глаза.) К тому же обычно он носит очки, и тогда незаметно, что глаза у него печальные. Но выгладит он, конечно, усталым. Ничего удивительного, раз он столько работает. Практически никогда не берет выходных. (Я все это изменю, когда вернусь, решила Джоан. Ему надо больше отдыхать. Я должна была позаботиться об этом раньше.)

Да, там, на ярком свету, он выглядел на свои годы, а может и старше. Джоан смотрела на него сверху из окна, а он на нее снизу, и они обменивались обычными бессодержательными словами прощания:

— Я не думаю, что тебе придется проходить через таможню в Кале[285].

— Нет, кажется, там сразу пересаживаются на Симплонский экспресс[286].

— Вагон до Бриндизи[287], запомни. Надеюсь, жители Средиземноморья умеют быть любезными.

— Я бы с радостью провела день-другой в Каире.

— Так в чем же дело?

— Дорогой, я спешу к Барбаре. Самолеты летают туда только раз в неделю.

— Ну конечно, я не подумал.

Послышался гудок. Родни поднял к ней улыбающееся лицо.

— Береги себя, крошка Джоан.

— До свиданья, не скучай слишком сильно без меня.

Поезд, дернувшись, тронулся. Джоан убрала голову.

Родни, помахав ей, повернулся спиной. Она, поддавшись внезапному чувству, снова высунулась в окно. Муж уже шагал по платформе.

Джоан неожиданно разволновалась, увидев знакомую спину. Каким молодым вдруг он ей показался: голова откинута назад, плечи распрямились. Она даже немного испугалась..

Можно было подумать, по платформе идет беззаботный юноша.

Это напомнило ей о тех днях, когда она встретила Родни Скьюдмора.

Их познакомили во время теннисного матча, и они тут же вышли на корт.

Он спросил:

— Мне играть у сетки?

И именно когда он пошел к своему месту у сетки, она посмотрела ему вслед и подумала, что у него удивительно прямая спина… походка легкая и уверенная, изящная посадка головы и красивая шея…

Джоан даже разволновалась. Допустила двойную ошибку при подаче, и ее бросило в жар.

Тогда Родни, обернувшись, ободряюще взглянул на нее и улыбнулся этой своей доброй, приветливой улыбкой. А она подумала, что он удивительно привлекательный молодой человек… и прямо там влюбилась в него.

Выглядывая из окна поезда, Джоан вспоминала тот давний летний день, наблюдая за исчезающей спиной Родни, пока он не затерялся среди наводнивших платформу людей.

Казалось, он сбросил с себя годы и снова стал стройным юношей.

Сбросил с себя годы…

Внезапно, в пустыне, под лучами солнца, Джоан почувствовала, что не может сдержать дрожь.

Нет — нет… я не хочу больше… не стану больше думать об этом…

Родни идет по платформе, голова откинута назад, сутулость куда-то исчезла. Человек, сбросивший с себя невыносимый груз…

В самом деле, что с ней такое? Она воображает что-то, выдумывает. Глаза обманули ее.

Почему он не дождался отхода поезда?

А собственно, зачем ему было ждать? Он спешил по делам в Лондон. Многим вообще тяжело смотреть, как отходят поезда, увозя дорогих для них людей.

Нет, в самом деле непостижимо, как вообще можно так отчетливо помнить спину Родни!

Она все придумала…

Хватит, от этого не легче. Если ты придумал что-то такое, значит, подобная мысль сидела у тебя в голове.

Но не может же это быть правдой… вывод, который напрашивается сам собой, никак не может быть правдой.

Она сказала себе (не так ли?), что Родни рад ее отъезду. — А вот это исключено категорически!