Джоан пришла в гостиницу совершенно распаренная. Она невольно ускорила шаг, как будто хотела убежать от неприятной мысли.

Индус, взглянув на нее с любопытством, сказал:

— Мемсаиб ходить быстро. Зачем ходить быстро? Тут времени много.

Да уж, подумала Джоан, времени тут и в самом деле хоть отбавляй!

Индус, куры, жестянки и колючая проволока — все это ей уже порядком поднадоело.

Пройдя к себе в комнату, она достала «Центр власти».

Даже хорошо, что тут прохладно и темно, решила она. Открыла книгу и погрузилась в чтение. К ленчу одолела половину.

Подали омлет с гарниром из фасоли в томатном соусе, подогретого лосося с рисом и консервированные абрикосы.

Джоан поела немного.

Потом ушла к себе и легла.

Если она перегрелась на солнце, то полезно поспать.

Закрыла глаза, но сон не приходил.

Состояние было бодрое, голова — ясная.

Встав, проглотила три таблетки аспирина и снова легла. Стоило ей закрыть глаза, как она видела уплывающую от нее спину Родни. Это становилось невыносимым!

Джоан отодвинула занавеску, чтобы впустить в комнату немного света, и взялась за «Центр власти». Не дочитав всего нескольких страниц, она уснула.

Ей приснилось, что она собирается сыграть в паре с Родни. Они не сразу отыскали мячи, но в конце концов пришли на корт. Подавая, она увидела, что играет против Родни и дочки Рэндолфов. Она допустила двойную ошибку. «Родни поможет мне», — подумала она, поискала его глазами и не увидела. Все ушли, начинало темнеть. «Я осталась одна, — поняла Джоан. — Совсем одна».

Проснулась она мгновенно.

— Я совсем одна, — сказала она громко.

Отделаться от сновидения не удавалось. Слова, произнесенные вслух, звучали пугающе.

— Я совсем одна, — повторила она.

Индус сунулся в дверь.

— Мемсаиб звать?

— Да, — ответила Джоан, — приготовьте мне чаю.

— Мемсаиб желать чай? Сейчас только три.

— Не имеет значения, я хочу чаю.

Джоан услышала, как, уходя, он кричит: «Чай, чай!»

Встав с постели, она подошла к засиженному мухами зеркалу. Отражение собственного вполне нормального приятного лица успокаивало.

— Интересно, ты не заболела? — спросила Джоан у своего отражения. — Ты ведешь себя весьма странно.

Может, с ней случился солнечный удар?

Когда ей подали чай, она уже справилась с собой. Вообще говоря, все это просто смешно. У нее, Джоан Скьюдмор, расшалились нервы! Нервы ни при чем, это солнечный удар. Она теперь выйдет не раньше, чем сядет солнце.

Джоан съела немного печенья и выпила две чашки чаю. Потом дочитала «Центр власти». Едва она закрыла книгу, как тревога снова подкралась к ней.

Ну вот, больше читать нечего, подумала она.

Нечего читать, не на чем писать, нет с собой никакого рукоделия. То есть заняться совсем нечем и остается только дожидаться ненадежного поезда, который вполне может задержаться на много дней.

Когда явился индус, чтобы забрать чайную посуду, она спросила у него:

— Чем вы тут занимаетесь?

Вопрос, похоже, удивил его.

— Обслуживаю пассажиров, мемсаиб.

— Это понятно. — Она сдержала нетерпение. — Но ведь это не может отнимать у вас все время?

— Я подавать завтрак, ленч, чай.

— Да-да, но я не об этом. У вас есть помощники?

— Мальчишка-араб — бестолковый, ленивый, грязнуля — я сам за всем следить, не доверять мальчишке. Он носить воду для купания, выливать воду для купания, помогать на кухне.

— Значит, вас здесь трое — вы, повар и мальчик? У вас, должно быть, остается много свободного времени. Вы читаете?

— Читать? Что читать?

— Книги.

— Я не читать.

— А чем же вы тогда занимаетесь, когда не работаете?

— Ждать, когда надо опять работать.

Бесполезно, подумала Джоан. С ними бесполезно разговаривать. Эти люди не понимают, о чем вы им толкуете. Вот человек, который живет здесь всегда, месяц за месяцем. Иногда он, наверное, устраивает себе выходной, отправляется в город, встречается с друзьями, напивается. Но неделю за неделей он торчит здесь. Конечно, у него есть повар и мальчишка… Мальчишка, когда не работает, спит на солнцепеке. Больше ему от жизни ничего не надо. У меня с ними нет ничего общего. По-английски индус может побеседовать разве что о еде, да еще сообщить, что «погода хорошая».

Индус вышел. Джоан беспокойно зашагала по комнате.

Хватит валять дурака. Она должна составить для себя нечто вроде плана. Пройти своего рода курс размышлений. «Я не имею права… как бы это сказать… потерять присутствие духа».

Все дело в том, убеждала себя Джоан, что ее жизнь всегда была насыщенной, напряженной. У нее было множество интересов. Это была цивилизованная жизнь. А если у вас в жизни все просчитано и взвешено, то вынужденное безделье, естественно, приводит вас в замешательство. Чем деятельней и культурней женщина, тем труднее ей с этим смириться.

Конечно, и у нее на родине встречаются люди, которые способны часами бездельничать. Вот они, вероятно, пожили бы здесь с превеликим удовольствием.

Даже миссис Шерстон, чьей энергии и трудолюбия хватило бы на двоих, и та иногда посиживала без дела. Случалось это во время прогулок. Заговорит о чем-то с необыкновенной горячностью и вдруг ни с того ни с сего опустится на бревно или вязанку вереска и сидит, уставясь в пространство.

Как в тот день, когда Джоан приняла ее за дочь Рэндолфов…

Джоан даже немного покраснела, вспомнив о своем тогдашнем поведении.

Она, можно сказать, шпионила. Занятие, которого впоследствии стыдилась Потому что была совершенно к нему не склонна.

Но с девицей вроде этой Мирны Рэндолф… Для которой нравственность — пустой звук…

Джоан попыталась вспомнить, как все это вышло.

Она занесла цветочки старенькой миссис Гарнет и, когда выходила на крыльцо, услыхала голос Родни, доносившийся с дороги из-за забора. Его голос и голос женщины, отвечавшей ему.

Поспешив проститься с миссис Гарнет, она вышла на дорогу. Она лишь мельком увидела Родни и, Джоан не сомневалась, дочку Рэндолфов, которые свернули на проселок, идущий к Эшлдауну.

Да, ее поступок не из тех, которыми можно гордиться. Но тогда она почувствовала, что должна знать наверняка. Родни едва ли был виноват, всем было известно, кто такая Мирна Рэндолф.

Джоан, выбрав тропинку через Хэлинг-Вуд, вышла на обнаженный склон Эшлдауна и сразу увидела их — парочка неподвижно сидела, любуясь скромным деревенским пейзажем, открывавшимся внизу.

Какое она испытала облегчение, разглядев, что это никакая не Мирна Рэндолф, а миссис Шерстон! Они и сидели-то не рядом. Их разделяло фута четыре — не меньше. В самом деле, необычное расстояние — едва ли знак дружеского расположения! Впрочем, Лесли Шерстон никогда и не выказывала дружеских чувств по отношению к Родни, во всяком случае внешне. И как соблазнительницу ее воспринимать было невозможно — подобная мысль казалась просто нелепой. Нет, Лесли всего-навсего отправилась на обычную свою прогулку, а Родни увидел и, со свойственной ему любезностью, составил ей компанию.

Сейчас они отдыхали после подъема на Эшлдаун и наслаждались видом, перед тем как спуститься вниз.

Поразительно было то, что они совсем не двигались и не разговаривали. Ведут себя как-то не по-компанейски, подумала Джоан. Что ж, вероятно, задумались каждый о своем. Видимо, полагают, что знакомы достаточно хорошо, чтобы не выжимать из себя слов, силясь поддержать разговор.

Да, к тому времени Скьюдморы успели достаточно близко узнать Лесли Шерстон. Растрата, которую совершил Шерстон, поразила Крейминстер, словно гром среди ясного неба, а сам он отбывал срок в тюрьме. Родни был его защитником в суде и поверенным Лесли. Он глубоко сочувствовал женщине, оставшейся с двумя малыми детьми без денег. Да и, вообще, все вокруг сочувствовали бедной миссис Шерстон, а если участия хватило не надолго, то виновата была сама Лесли. Ее упорное нежелание унывать кое-кого шокировало.

…Должно быть, она совершенно бесчувственная, — сказала Джоан Родни.

Он ответил решительно, что никогда еще не встречал человека, мужественнее Лесли Шерстон.

— Да, она мужественная, — согласилась Джоан. — Но мужество — это еще не все!

— Разве? — спросил Родни. Спросил как-то странно. И ушел на службу.

Мужество — безусловно добродетель, которую никак нельзя было отнять у Лесли Шерстон. Вынужденная содержать себя и двоих детей, не имея при этом никакой профессии, она успешно справилась с задачей.

Нанявшись помощницей к садовнику, Лесли основательно изучила дело, приняла небольшую денежную помощь от тетки и сняла для себя и детей квартиру. Таким образом, выйдя из тюрьмы, Шерстон застал жену в совершенно ином положении. Он стал ездить на грузовике в соседний городок, дети помогали, и все вместе они неплохо преуспели. Несомненно, сама миссис Шерстон трудилась героически, что заслуживает особого восхищения, поскольку к тому времени ее уже мучили боли, вызванные болезнью, вскоре ее и сгубившей.

Да, решила Джоан, наверное, Лесли любила своего мужа. Шерстон, несомненно, был красавец и женский угодник. Но из тюрьмы он вышел совсем другим. Она видела его всего один раз и была поражена тем, как он переменился. Прячет глаза, совсем обмяк, но такой же нахальный, лгун, любитель пускать пыль в глаза. Развалина. А жена все-таки любила его, была к нему привязана, и за это Джоан уважала ее.

Правда, с ее точки зрения, Лесли повела себя неразумно по отношению к детям.

Тетушка, которая поддержала Лесли материально, когда Шерстон сел в тюрьму, снова предложила помощь незадолго до его выхода.

Она готова была усыновить младшего мальчика, дядя, поддавшись на ее уговоры, согласился заплатить за учебу старшего, а мать брала бы обоих на каникулы. Оба могли взять фамилию дяди, изменив ее в документах, и тогда они с дядей позаботились бы об их будущем благосостоянии…

Лесли Шерстон отвергла предложение безоговорочно, проявив здесь, по мнению Джоан, эгоизм. Она лишала своих детей существования не только более обеспеченного, но и избавлявшего их от позора.

Как бы ни любила Лесли своих мальчиков, считала Джоан, и тут Родни был с нею согласен, она обязана была в первую очередь думать не о себе, а о том, как сложится их жизнь.

Однако Лесли была непреклонна, и Родни больше не вмешивался. Вздохнув, он сказал, что миссис Шерстон виднее. Конечно, подумала Джоан, ведь она ужасно упрямая.

Меряя сейчас шагами комнату, Джоан вспоминала, какой увидела она Лесли Шерстон в тот день на Эшлдауне.

Лесли будто застыла, наклонясь вперед, поставив локти на колени и уткнувшись подбородком в ладони. Сидела молча и неподвижно. Смотрела на пастбище и на поле, к которым сбегали склоны Литтл-Хэйверинга, поросшие красновато-золотившимися дубами и березами.

Они с Родни оба сидели такие притихшие, окаменевшие — сидели и глядели вдаль.

Трудно сказать, почему она не подошла, не окликнула их.

Может, ей стало стыдно своих подозрений насчет Мирны Рэндолф?

Так или иначе, она их не окликнула. Вместо этого она тихо скрылась за деревья и отправилась домой. Этот случай ей всегда было не очень-то приятно вспоминать, и она, разумеется, никогда не рассказывала о нем Родни. Он мог решить, что она его подозревала, его и Мирну Рэндолф.

Родни уходит от нее по платформе вокзала Виктория…

Господи, неужели опять все сначала?

Как только такая глупость пришла ей в голову? Родни (который был всегда так к ней привязан) радуется ее предстоящему отсутствию?

Как будто можно судить о чем-то по походке человека!

Она выкинет из головы эту причудливую фантазию.

Придется ей заставить себя не думать о Родни, что поделаешь, если от этого у нее так странно и болезненно разыгрывается воображение.

До сих пор она не была фантазеркой.

Виновато, несомненно, солнце.