Наутро, когда Джоан Скьюдмор уезжала из гостиницы, моросил дождик, приятный ласковый дождик — редкость в этих краях.

Оказалось, что из всех пассажиров одна Джоан едет на запад — случай довольно необычный, поскольку машины в это время года ходили нечасто. Большой конвой отбыл в прошлую пятницу.

В стареньком туристическом автомобиле Джоан поджидали водитель-европеец и его сменщик, здешний уроженец. Хозяин гостиницы поднялся на рассвете, чтобы проводить ее, и сперва, стоя на ступеньках, покрикивал на арабов, пока те укладывали багаж, следуя его указаниям, а затем пожелал мадемуазель — так он обращался ко всем приезжим дамам — удачного и приятного путешествия. Поклонившись с изысканной любезностью, он протянул Джоан небольшую картонную коробочку с завтраком.

— Пока, Сатан, увидимся завтра вечером или на следующей неделе. Вообще-то, похоже, на следующей неделе! — бодро прокричал водитель.

Машина тронулась и покатила по извилистым улочкам восточного города, с неожиданными для него причудливыми кварталами западной застройки. Рожок сигналил, ослы шарахались в сторону, дети кидались врассыпную. Через западные ворота они выскочили на широкую дорогу, вымощенную неровно, зато так основательно, что, казалось, она тянется отсюда до самого края света.

Однако километра через два мощеная дорога, внезапно оборвавшись, уступила место наезженной колее.

Джоан знала, что в хорошую погоду путь до Тель-Абу-Хамида, в то время конечной станции турецкой железной дороги, занимал часов семь. Поезд из Стамбула[269] прибывал утром и отправлялся назад в восемь тридцать вечера. В Тель-Абу-Хамиде имелась совсем маленькая гостиница для пассажиров, где можно было перекусить. Конвой, двигавшийся к востоку, должен был встретиться им где-то на полпути.

Ехать стало трудней. Машина дергалась и подпрыгивала, и Джоан подбрасывало на сиденье.

Водитель крикнул из-за плеча, что, он надеется, она не слишком измучается. Этот участок дороги — ухабистый, но им лучше поторопиться, потому что самое неприятное — застрять на переправах через два вади.

Он то и дело с беспокойством поглядывал на небо. Дождь усилился, машину время от времени заносило, она раскачивалась из стороны в сторону, и Джоан почувствовала, что ее немного мутит.

К первому вади они подъехали около одиннадцати. В нем была вода, но им удалось переправиться и, чуть побуксовав на высоком противоположном берегу, благополучно двинуться дальше.

Проехав еще километра два, они засели в вязкой грязи.

Джоан, накинув макинтош, вышла, достала коробку с завтраком, поела и, прохаживаясь туда-сюда, наблюдала, как работают мужчины: копают лопатами, подставляют домкрат, укладывают под колеса взятые с собой доски. Оба они чертыхались и кряхтели, колеса между тем крутились вхолостую.

Джоан задача показалась невыполнимой, но водитель заверил ее, что это место далеко не самое безнадежное. Наконец, внезапно перестав буксовать, колеса заскрежетали, и машина, дернувшись, выскочила на твердую землю.

Чуть дальше им навстречу попались две машины. Сделав остановку, трое водителей провели консультацию, обменявшись советами.

В машинах сидели женщина с ребенком, молодой французский офицер, пожилой армянин и два англичанина, по виду — коммерсанты.

Вскоре они двинулись дальше. Еще два раза застряли, и трудную работу с помощью домкрата и лопат пришлось повторить.

Преодолеть второй вади оказалось сложнее. Подъехали они в сумерках, и вода здесь бежала стремительно.

— А поезд не уйдет? — с беспокойством спросила Джоан.

— Они могут немного подождать. Обычно час оставляют в запасе. Час можно нагнать в пути, но позже девяти тридцати поезд задерживать не станут. Дальше дорога получше. Другая почва — открытая местность, пустыня.

Они замучились окончательно, переправляясь через вади.

Другой берег успел здорово раскиснуть. Машина выбралась на твердую землю, когда совсем стемнело. Ехать стало полегче, но до Тель-Абу-Хамида они добрались в четверть одиннадцатого, и поезд на Стамбул уже отошел.

Джоан была до того огорчена, что ничего кругом не замечала.

Она приплелась в обставленный колченогими столами обеденный зал гостиницы, но есть не захотела, а заказала себе только чаю. Затем, сразу пройдя в тускло освещенную неуютную комнату с тремя железными кроватями и достав лишь самое необходимое, повалилась на одну из них и заснула как убитая.

Наутро она проснулась, посвежевшая, с ясной головой. Сев на кровати, посмотрела на часы. Было половина десятого. Джоан встала, оделась и отправилась в обеденный зал. Появился индус в искусно повязанном тюрбане, и она заказала завтрак. Затем подошла к двери и выглянула наружу.

Усмехнувшись, она сказала себе, что и в самом деле забралась на край света. На обратную дорогу, решила она, времени уйдет примерно в два раза больше.

Добираясь из дома в Багдад, Джоан летела туда через Каир. Так что этот путь был для нее новым. Вообще-то дорога из Лондона в Багдад занимала семь дней — три дня поездом из Лондона до Стамбула, потом еще два до Алеппо[270], ночь до конечной станции турецкой железной дороги в Тель-Абу-Хамиде, дальше день на машине, ночь в гостинице, снова машиной до Киркука[271] и опять поездом до Багдада.

Утром ничто не напоминало о дожде. Небо голубое и ясное, и все вокруг успело покрыться золотисто-коричневой песчаной пылью. Двор гостиницы огораживала колючая проволока, за ней — куча пустых жестянок и место, где, громко квохча, бегали тощие куры. Мухи тучами садились на недавно вскрытые жестянки из-под съестного. Что-то напоминавшее ворох грязных лохмотьев внезапно поднялось и оказалось маленьким арабом.

На некотором расстоянии, за еще одной изгородью из колючей проволоки, маячило приземистое здание, наверняка железнодорожная станция, а рядом с ней, как показалось Джоан, был не то артезианский колодец, не то большой резервуар для воды. На севере, возле самого горизонта, виднелись неясные очертания холмов.

И больше ничего. Ни построек, ни домов, ни растений, ни людей.

Станция, железнодорожное полотно, несколько кур, избыток колючей проволоки — и все.

Джоан решила, что это забавно. Застрять в таком необычном месте.

Появился индус и сказал, что завтрак для мемсаиб[272] готов.

Джоан вернулась в дом. Характерная для здешних гостиниц обстановка — полумрак, запах бараньего жира и парафина — показалась ей знакомой почти до отвращения.

Ей подали кофе и молоко (консервированное молоко), целое блюдо с яичницей, несколько жестких круглых ломтиков подсушенного хлеба, блюдце с джемом и довольно сомнительного вида распаренный чернослив.

Джоан поела с аппетитом. Вскоре появился индус и осведомился, в котором часу мемсаиб желает, чтобы ей подали ленч.

Джоан попросила, чтобы не поздно, и они условились, что в час тридцать будет в самый раз.

Поезда, как ей было известно, ходили три раза в неделю: в понедельник, в среду и в пятницу. Сейчас утро вторника, значит, до завтрашнего вечера она никак не сможет уехать. Она решила уточнить у индуса.

— Правильно, мемсаиб. Поезд уходить вчера. Очень не повезти. Дорога плохая. Дождь ночью сильный. Значит, машины не ходить отсюда в Мосул[273] и обратно несколько дней.

— А поезда?

— О да, поезд приходить, как положено, завтра утром. А вечером отправляться назад.

Джоан кивнула. Она спросила о той машине, на которой приехала.

— Уезжать сегодня рано утром. Водитель думал добираться. Но, по-моему, нет. Наверное, застревать день-два.

Джоан равнодушно подумала, что, скорей всего, водитель застрянет.

Индус продолжал ее информировать:

— Вот это станция, мемсаиб, вон там.

Джоан сказала, что она почему-то именно так и подумала.

— Турецкая станция. Станция в Турции. Железная дорога турецкая. За проволокой, мемсаиб понимать. Проволока — это граница.

Джоан почтительно взглянула на границу и подумала, что границы все же выглядят как-то необычно.

— Ленч точно в час тридцать, — бодро пообещал индус и отправился в гостиницу.

Через минуту-другую Джоан услышала, как он бранит кого-то высоким злым голосом. Отвечали ему два голоса.

Взволнованная отрывистая арабская речь разнеслась по всему дому.

Джоан подумала, что почему-то часто индусы вроде этого служат управляющими гостиниц. Возможно, им знакомы привычки европейцев. Впрочем, какая разница?

Чем же ей заняться с утра? Она могла бы продолжить чтение занимательнейших «Воспоминаний леди Кэтрин Дайсет». Или написать кое-какие письма. Отправить их можно будет по приезде в Алеппо. У нее был с собой блокнот и несколько конвертов. Джоан медлила, стоя на крыльце. Внутри было так темно и так неприятно пахло. Не лучше ли ей прогуляться?

Она захватила с собой свою толстую двойную фетровую щляпу — не то чтобы солнце было опасным в это время года, но все же лучше соблюдать осторожность. Надела темные очки и опустила в сумку блокнот и вечную ручку.

На всякий случай, чтобы избежать международных осложнений, которые вполне могли возникнуть в случае пересечения границы, Джоан зашагала мимо свалки в противоположную сторону от станции.

Она шла и думала о том, как странно идти вот так… никуда.

Это была новая и очень любопытная мысль. Если идешь по дюнам, по вересковой пустоши, по берегу, по дороге, то у тебя обязательно есть перед глазами какая-то цель. Вон тот холм, та куща деревьев, эти заросли вереска, луг перед фермой, главная дорога к соседнему городку, кромка воды, которая тянется до следующей бухты.

Здесь же она шла откуда, а не куда. От гостиницы, вот и все. Справа, слева и впереди лишь пустой темно-коричневый горизонт.

Джоан прошла еще немного вперед, не слишком быстро. Воздух был приятный. Жарко, но не слишком. Термометр, подумала она, скорее всего показывал бы семьдесят[274]. К тому же дул легкий, совсем легкий ветерок.

Она шла минут десять и только потом обернулась.

Издали и сама гостиница, и ее убогие окрестности выглядели куда приличней. Отсюда все казалось даже симпатичным. Видневшаяся за гостиницей станция напоминала маленькую каменную пирамиду.

Джоан улыбнулась и пошла дальше. Воздух и в самом деле был восхитительный! Чистый, свежий. Никаких запахов, никаких следов человека и цивилизации. Солнце, небо, песок — и больше ничего. Все это даже немного пьянило. Джоан старалась дышать полной грудью. Она наслаждалась. Настоящее приключение! Такая желанная перемена в ее однообразном существовании. Она уже радовалась, что опоздала на поезд. Двадцать четыре часа полнейшей тишины и покоя пойдут ей на пользу. У нее нет необходимости возвращаться срочно. Из Стамбула она телеграфирует Родни и объяснит ему причину задержки.

Славный верный Родни! Интересно, что он сейчас делает? Впрочем, она знает. Сидит в своей фирме «Олдермен, Скьюдмор и Уитни», у него отличный кабинет на первом этаже, окнами на Маркет-сквер. Родни перебрался туда после смерти старого мистера Уитни. Ему нравилась эта комната — она вспомнила, как однажды заглянула к нему по делу и увидела, что он стоит у окна, смотрит на рынок (был базарный день) и на стадо, которое туда пригнали. «Чудесный молодняк», — заметил он. (А может, и не молодняк, Джоан плохо разбиралась в сельскохозяйственных вопросах, но что-то в этом роде.) А она сказала: «Да, насчет нового отопительного котла — по-моему, Гэлбрайт просит слишком дорого. Не узнать ли мне у Чэмберлена?»

Джоан до сих пор помнила, как медленно повернулся к ней Родни, как он снял очки, потер глаза и посмотрел на нее отсутствующим взглядом, словно вообще не видел, и как он переспросил: «Котла?» — будто речь шла о некоем сложном, малознакомом предмете, о котором он слыхом не слыхивал, а затем добавил, причем совершенно невпопад: «Кажется, Ходцесдон продает своего молодого бычка. Значит, ему нужны деньги».

Джоан подумала тогда, что со стороны Родни очень трогательно интересоваться старым Ходцесдоном с фермы Лоуэр-Мид. Бедный старик, все знали, что дела его плохи. Но ей хотелось, чтобы муж повнимательней выслушал ее. Ведь, в конце-то концов, люди ждут от юристов внимания и отзывчивости, а если Родни станет смотреть так же рассеянно на клиентов, как сейчас на нее, это будет производить дурное впечатление.

Поэтому она сказала нетерпеливо, хотя и без раздражения:

— Перестань витать в облаках, Родни. Я говорю о котле для центрального отопления.

И Родни ответил, что она, конечно, может справиться в другом месте, но цены всюду высокие, и им следует принять решение в принципе. А затем он покосился на кипы бумаг у себя на столе, и Джоан сказала, что не хочет отнимать у него время, — она видит, у него очень много работы.

Работы у него и впрямь невпроворот, согласился Родни, а время он, увы, потерял, любуясь рынком.

— Потому мне и нравится эта комната, — объяснил он. — Я всю неделю жду пятницы. А теперь прислушайся.

Он поднял руку, и Джоан услышала мычание и блеяние — нестройные и ничуть не приятные для уха звуки, которые издавали коровы и овцы и которые, как это ни смешно, явно нравились Родни. Он стоял, чуть склонив голову набок, и улыбался…

Впрочем, сегодня не базарный день. Родни сидит за своим столом, и ничто его не отвлекает. А ее опасения насчет того, что клиенты сочтут его невнимательным, оказались совершенно напрасными. Он сейчас лучший адвокат фирмы. Пользуется всеобщей любовью, а что может быть важнее для сельского законника?

«Но если бы не я, — подумала Джоан с гордостью, — он бы все бросил!»

Мысли ее вернулись к тому дню, когда Родни рассказал ей о предложении своего дяди.

Семья издавна владела респектабельной юридической фирмой, и, само собой разумеется, предполагалось, что Родни, сдав экзамены, будет ее сотрудником. Но предложение дядюшки Гарри стать партнером, причем на исключительно выгодных условиях, было, можно сказать, редким, непредвиденным везеньем.

Джоан была на небесах от счастья, она тепло поздравила Родни, но вдруг заметила, что он не разделяет ее чувств. Он ни с того ни с сего произнес совершенно немыслимые слова: «Если я приму предложение…»

— Ой, Родни! — воскликнула Джоан разочарованно.

Она ясно помнила, каким бледным и огорченным сделалось его лицо, когда он повернулся к ней. Она не подозревала до той минуты, что Родни такой нервный. Его руки, державшие брикет торфа, дрожали. Темные глаза смотрели умоляюще.

— Я ненавижу кабинетную работу, — сказал он, — ненавижу!

Джоан поспешила выказать сочувствие.

— Я знаю, дорогой. Это безумно скучная и однообразная работа, сплошная рутина, совсем не интересно. Но ведь быть партнером — другое дело, — я хочу сказать, тебе будет не безразлично.

— Контракты, лицензии, дома с пристройками и участками, сделки, «в случае, при условии, как указано…» — бубнил он бессвязные слова из юридического лексикона: на губах улыбка, а в печальных глазах — мольба, мольба, обращенная к ней. А она так любила Родни!

— Но ведь было заранее известно, что ты будешь работать на фирме.

— Я знаю, знаю. Но мог ли я предвидеть, что возненавижу все это до такой степени?

— Но… я не понимаю… что тогда… чем бы ты хотел заниматься?

Тут Родни заговорил охотно, речь его полилась свободно:

— Я хотел бы стать фермером. Литтл-Мид выставлена на продажу. Ферма в запущенном состоянии, Харли не занимался ею, но именно поэтому она дешево стоит, а земля там отличная, понимаешь…

И он продолжал в том же духе, строя планы, касаясь, к изумлению Джоан, подробностей и рассуждая о том, в чем она совершенно не разбиралась: о пшенице и ячмене, о яровых и озимых, о выведении коров молочных пород.

В ответ она только проговорила упавшим голосом:

— Литтл-Мид… но это же возле самого Эшлдауна, в такой глуши…

— Там хорошая земля, Джоан… и это стоящее дело…

Родни снова принялся ее убеждать. Джоан и не подозревала, что он способен так загореться, говорить так много и так убежденно…

— Но, милый, сможешь ли ты зарабатывать этим на жизнь? — с сомнением спросила она.

— На жизнь? О да, уж на жизнь-то я наверняка заработаю.

— Но все в один голос твердят, что фермерство не приносит дохода.

— Обычно не приносит. Но кому-то везет, кто-то вкладывает в хозяйство солидный капитал.

— Да, но видишь ли… я хочу сказать, это недальновидно.

— Ты ошибаешься, Джоан. Не забывай, что у меня есть кое-какие деньги, и если ферма окупит себя и даст небольшой доход, мы не пропадем. Ты только представь себе, до чего восхитительная у нас будет жизнь! Это же грандиозно — жить в деревне!

— По-моему, ты не представляешь себе, что это такое.

— Еще как представляю! Ты разве не знаешь, что мой дед со стороны матери был крупным фермером в Девоншире?[275] Детьми мы проводили там каникулы. Я никогда в жизни не был счастливее.

«Верно говорят, что мужчины — сущие дети…» — подумала Джоан.

— Ведь жизнь — не каникулы, — заметила она осторожно. — Нам надо думать о будущем, Родни. У нас есть Тони. — Тони тогда было одиннадцать месяцев. — И могут быть еще дети.

Родни окинул ее быстрым вопросительным взглядом, а она улыбнулась и кивнула.

— Ну так тем более, Джоан, почему же ты не согласна? Что может быть лучше для детей, чем ферма? Самое здоровое место. Там они будут есть свежие яйца и пить парное молоко, бегать где хотят и учиться ухаживать за животными.

— Но, Родни, есть еще столько всего, что нельзя не принимать в расчет. Дети должны учиться. Учиться в хорошей школе. А это дорого. Их надо обувать, одевать, следить за их зубами, водить к доктору. И друзья у них должны быть подходящие. Ты не можешь делать только то, что нравится тебе… Не имеешь права забывать о детях, раз дал им жизнь. В конце концов, у тебя есть перед ними обязательства.

— Они будут счастливы… — повторил Родни упрямо, но на этот раз в его голосе послышалось сомнение.

— Это недальновидно, Родни, на самом деле. Послушай, ведь, работая на фирме, ты, возможно, будешь когда-нибудь получать две тысячи фунтов в год.

— Думаю, без особого труда. У дядя Генри доход больше.

— Ну вот! Видишь! Ты не можешь отказаться. Это было бы безумием.

Джоан говорила так уверенно, так убежденно. Тут она сумела остаться непреклонной. Ей пришлось думать за двоих Если Родни сам не видит, что для него лучше, она обязана взять ответственность на себя. Эта затея с фермой до того трогательна, до того нелепа и неожиданна. Он просто ребенок. Джоан чувствовала себя сильной, ответственной и взрослой.

— Ты только не подумай, что я не понимаю и не поддерживаю тебя, Родни, — объяснила она. — Это не так. Но просто все, о чем ты говорил, совершенно нереально.

Не дав ей продолжить, Родни заметил, что фермерство — дело вполне реальное.

— Да, но в других обстоятельствах. Не в наших. Для тебя открыта дверь в процветающий семейный бизнес, к тому же дядя сделал тебе такое щедрое предложение…

— Знаю. Куда более щедрое, чем я мог надеяться.

— Поэтому ты и не должен, ни в коем случае не должен отказываться! Иначе не простишь себе всю жизнь. Будешь чувствовать себя виноватым.

— Ненавижу контору! — буркнул Родни.

— О Родни, ты преувеличиваешь.

— Нисколько. Я просидел там уже целых пять лет, не забывай. Мне ли не знать, что я ощущаю.

— Ты привыкнешь. И потом, все теперь будет иначе. Быть партнером — совсем другое. Ты наверняка почувствуешь больший вкус к работе и интерес к людям, с которыми будешь иметь дело. Вот увидишь, Родни, ты будешь очень счастлив.

И тут Родни посмотрел на нее — посмотрел долгим и печальным взглядом. В этом взгляде была и любовь, и отчаяние, и что-то еще — быть может, последний робкий проблеск надежды…

— Откуда ты знаешь, что я буду счастлив? — спросил он.

И Джоан ответила бодро и жизнерадостно:

— Я совершенно в этом убеждена. Увидишь.

И кивнула весело и решительно.

— Ну хорошо. Пусть будет по-твоему, — согласился с ней Родни, вздохнув.

Да, вспоминала Джоан, они тогда с трудом избежали опасности. Как повезло Родни, что она проявила стойкость и не позволила ему загубить карьеру ради минутной прихоти! Если бы не женщины, решила она, у мужчин бы вся жизнь шла кувырком. Женщины уравновешенны, обладают чувством реальности…

Да, Родни повезло, что у него есть она.

Джоан взглянула на часы. Половина одиннадцатого. Не стоит уходить слишком далеко, тем более (она усмехнулась) идти ей совершенно некуда.

Она обернулась. Как ни странно, гостиница почти исчезла из виду. Практически слилась с окружавшим ее пейзажем, стала почти незаметной. Надо быть осторожней и не заходить слишком далеко, сказала себе Джоан. Есть риск заблудиться.

Глупая мысль. Впрочем, может, и не такая глупая. Вон те холмы вдалеке, что сейчас еле видны, совсем слились с облаками. Станция и вовсе исчезла.

Джоан с удовольствием огляделась. Ничего. Никого.

Она изящно опустилась на землю. Открыв сумочку, достала блокнот и вечную ручку. Надо написать несколько писем. Будет любопытно передать свои ощущения.

Кому бы ей написать? Лайонел Уэст? Джанет Эннесмор? Дороти? Пожалуй, все-таки Джанет.

Она сняла колпачок с ручки. И стала писать разборчивым ровным почерком:

Милая моя Джанет!

Тебе ни за что не угадать, где я пишу это письмо! Посреди пустыни. Я оказалась здесь, потому что дожидаюсь поезда — поезда здесь проходят три раза в неделю. Тут есть только гостиница, которую содержит индус, куры, двое странного вида арабов и я. Не с кем поговорить и нечем заняться. Ты себе не представляешь, до чего мне это нравится.

Воздух в пустыне потрясающий — неправдоподобно свежий. И тишина — ее необходимо ощутить, чтобы понять, что это такое. У меня такое чувство, что впервые за много лет я вслушиваюсь в собственные мысли! Обычно ведь приходится постоянно жить такой напряженной жизнью, вечно хвататься то за одно, то за другое. Конечно, с этим ничего не поделаешь, но следует выкраивать время и иногда прерываться, чтобы поразмышлять и восстановить силы.

Я здесь всего-то полдня, но уже чувствую себя неизмеримо лучше. Я одна. Я и сама не представляла, до чего мне хотелось побыть вдали от людей. Нервы успокаиваются, когда знаешь, что на сотни миль вокруг нет ничего, кроме песка и солнца…

Перо Джоан плавно скользило по бумаге.