Джоан Скьюдмор, прищурившись, всмотрелась в полумрак обеденного зала гостиницы. Она была немного близорука.

Кажется… нет, не может быть… и все же это она. Бланш Хаггард.

Невероятно, — в такой глуши наткнуться на школьную подругу, с которой они не виделись… лет пятнадцать, не меньше. Сперва Джоан пришла в восторг от своего открытия. Она была от природы общительна и всегда радовалась неожиданным встречам с друзьями и знакомыми.

Бедняжка, до чего неузнаваемо она изменилась, подумала Джоан. Выглядит гораздо старше своих лет. Гораздо. Ведь ей никак не может быть больше… сорока восьми?

Вполне понятно, что ей захотелось тут же взглянуть на себя в зеркало, которое очень кстати оказалось возле столика. То, что она увидела, улучшило ее настроение.

Право же, я совсем неплохо сохранилась, сказала она себе.

А увидела она стройную женщину средних лет: исключительно гладкое лицо, почти не тронутые сединой каштановые волосы, приветливые голубые глаза; губы сложены в приятную улыбку. На женщине прекрасно сидел легкий Дорожный костюм, в руке — подходящая для путешествия сумка.

Джоан Скьюдмор возвращалась из Багдада в Лондон сушей. Накануне вечером она выехала оттуда поездом.

Теперь ей предстояло переночевать в железнодорожной гостинице и наутро отправиться дальше на машине.

В спешке покинуть Лондон Джоан заставила внезапная болезнь младшей дочери, уверенность в беспомощности Уильяма (ее зятя) и опасение, что в их доме воцарится хаос, если некому будет присмотреть за хозяйством.

Что ж, теперь все улажено. Она обо всем позаботилась, отдала необходимые распоряжения. Ребенок, Уильям, выздоравливающая Барбара — Джоан ни о ком не забыла, все учла наперед. Слава богу, думала она, у меня всегда была голова на плечах.

Уильям и Барбара были ей бесконечно благодарны. Они упрашивали ее погостить еще, не спешить домой, но она с улыбкой, подавив вздох сожаления, отказалась. Приходилось считаться с Родни — бедняга Родни сидел безвылазно в Крейминстере, работал с утра до ночи, а позаботиться о нем было некому, кроме слуг.

— А слуги есть слуги, — вздыхала Джоан.

— У тебя, мама, все слуги — само совершенство, — возражала Барбара. — Ты за этим следишь!

Джоан посмеивалась, но ей тем не менее было приятно.

Потому что, когда дело сделано, хочется услышать слова благодарности. Случалось, ее немного задевало, что близкие воспринимают как нечто само собой разумеющееся отлично налаженное ею хозяйство, ее заботу и преданность.

Впрочем, она не жаловалась. Тони, Аврелия и Барбара были прекрасные дети, и у них с Родни имелись все основания гордиться ими и теми успехами, которых они добились в жизни.

Тони выращивал апельсины в Родезии. Аврелия, доставившая родителям кое-какие волнения, стала женой богатого, симпатичного биржевого маклера. У мужа Барбары завидная должность в Департаменте общественных работ в Ираке.

Короче говоря, дети у них были красивые, здоровые и хорошо воспитанные. Джоан понимала, что им с Родни здорово повезло, а в глубине души считала, что отчасти это и их заслуга как родителей. Ведь не зря они уделяли всем троим столько внимания, бесконечно мучились с выбором нянь, гувернанток, потом школ и прежде всего заботились о том, чтобы ребята росли в достатке и были счастливы.

Оторвавшись от собственного отражения в зеркале, Джоан ощутила приятное возбуждение. Да, хорошо, когда кто-то добивается успеха, подумала она. Я никогда не помышляла о карьере или о чем-то в этом роде. Меня вполне устраивало быть женой и матерью. Я вышла замуж за человека, которого любила, а он преуспел в своем деле — и, вероятно, тут есть доля моего участия. Поддержка необычайно важна. Славный мой Родни!

На сердце у нее потеплело при мысли о том, что скоро, очень скоро она снова увидит Родни. До сих пор она ни разу не покидала мужа надолго. До чего счастливо и безмятежно прожили они вместе столько лет…

Ну, положим, назвать их жизнь безмятежной было бы некоторым преувеличением. Семейная жизнь не бывает совсем уж безмятежной. Праздники, инфекционные болезни, лопнувшие среди зимы трубы… На самом деле жизнь состояла из череды коротких драматических эпизодов. И Родни всегда ужасно много работал, возможно, больше, чем позволяло ему здоровье. Именно в это время шесть лет назад у него было страшное переутомление. Он, вынуждена была отметить Джоан с горечью, не сохранился так же хорошо, как она. Изрядно ссутулился, поседел. Глаза такие усталые.

Но что поделаешь, жизнь есть жизнь. Зато теперь, когда у детей свои семьи, фирма идет в гору и новый партнер сделал денежные вливания, Родни сможет вздохнуть свободно. У них будет время пожить для себя.

Они должны побольше развлекаться — почаще проводить недельку-другую в Лондоне. Родни мог бы играть в гольф. Верно, и почему только она раньше не уговорила его заняться гольфом? Так полезно для здоровья, тем более при его-то сидячей работе.

Сделав себе зарубку в памяти, миссис Скьюдмор снова обвела взглядом обеденный зал в поисках женщины, которая, как ей показалось, была некогда ее школьной подругой.

Бланш Хаггард. Как она восхищалась Бланш Хаггард, когда они вместе учились в школе Святой Анны! Все обожали Бланш.

Такая смелая, такая выдумщица и при этом, да, — совершенно очаровательная! Сейчас, глядя на эту тощую, нервную, неухоженную пожилую особу, в это просто невозможно поверить. Как она странно одета! И дать ей можно… в самом деле… не меньше шестидесяти…

Конечно, думала Джоан, жизнь у Бланш не задалась.

Ей даже на минуту стало досадно. Надо же было наломать столько дров. Вот Бланш, ей двадцать один год, и весь мир у ее ног — словом, имела все: внешность, положение — и пожертвовала этим ради какого-то полнейшего ничтожества. Ветеринара, да-да, именно, ветеринара. Причем, что еще хуже, женатого ветеринара. Родные Бланш проявили самообладание, достойное всяческого уважения: отправили ее в круиз, чтобы она немного развеялась. А она сошла с парохода не то в Алжире, не то в Неаполе и вернулась домой к своему ветеринару. Тот, разумеется, лишился работы, стал пить, а жена не пожелала дать ему развод. Вскоре им пришлось уехать из Крейминстера, и потом Джоан ничего не знала о Бланш много лет, пока не встретила ее случайно в Лондоне, в обувном отделе «Харродса»[260], и не выведала (впрочем, выведывать не было нужды, поскольку Бланш вовсе не делала из этого секрета), что она теперь замужем за человеком по фамилии Холидей, который служит в страховом агентстве, но, по словам Бланш, вскоре собирается уволиться, чтобы писать задуманную им книгу об Уоррене Хастингсе[261] не урывками, придя с работы, а целыми днями.

Джоан промямлила что-то вроде того, что у мужа Бланш, должно быть, имеются и иные средства к существованию. А Бланш беспечно ответила: «У него в кармане нет ни единого пенни!» Джоан заметила, что, в таком случае, оставлять работу с его стороны весьма неразумно, ведь, кто знает, принесет ли книга успех? Пишет ли он ее по заказу? Господи, конечно, нет, весело отвечала Бланш, и вообще-то говоря, она не надеется, что книга получится удачной, потому что, хоть Том и безумно увлечен, пишет он не ахти как. После чего Джоан достаточно мягко посоветовала Бланш пресечь все это поскорее, на что та возразила: «Но бедному мальчику так нравится писать! Больше всего на свете». Иногда, сказала Джоан, одному приходится соображать за двоих. Бланш, расхохотавшись, ответила, что ей всегда было нелегко соображать даже за одного!

Возвращаясь мысленно к тому разговору, Джоан вынуждена была признать, что это, увы, была чистая правда. Спустя год она увидела Бланш в ресторане в обществе вызывающе ярко одетой женщины и двоих мужчин явно артистической наружности. После этого о существовании подруги ей напомнило лишь полученное от той через пять лет письмо, где Бланш просила одолжить ей пятьдесят фунтов. Ее маленькому сыну, говорилось там, необходима операция. Джоан отослала Бланш двадцать пять, выразила сочувствие и попросила сообщить подробности. В ответ она получила открытку следующего содержания: «Спасибо и на том, Джоан. Я знала, ты не откажешь», — что, пускай и с натяжкой, можно было рассматривать как своего рода благодарность. Потом — тишина. И вот теперь здесь, в ближневосточной железнодорожной гостинице, где мерцают и потрескивают керосиновые лампы и стоит запах прогорклого бараньего жира и парафина, нашлась ее старинная подруга, постаревшая до неузнаваемости, огрубевшая и одетая — хуже некуда.

Бланш закончила обедать и, лишь направляясь к выходу, увидела знакомое лицо. Она застыла будто вкопанная.

— Господи помилуй, Джоан!

Ей понадобилось не больше двух минут, чтобы найти себе стул, она подсела к столу Джоан, и они стали болтать.

— Да, ты отлично выглядишь. Больше тридцати тебе ни за что не дашь, — говорила Бланш. — Где тебя хранили все эти годы? В прохладном месте?

— Не совсем. Я жила в Крейминстере.

— Родилась, выросла, вышла замуж и упокоилась в Крейминстере, — отчеканила Бланш.

— Разве такая уж незавидная судьба? — спросила Джоан с усмешкой.

Бланш покачала головой.

— Напротив, — ответила она серьезно, — по-моему, еще какая завидная. А как твои дети? У тебя ведь их несколько?

— Да, трое. Сын и две дочки. Сын в Родезии. Обе девочки замужем. Одна живет в Лондоне. А у второй я только что гостила в Багдаде. Ее фамилия Рэй — Барбара Рэй.

Бланш кивнула.

— Я ее видела. Чудесная девочка. Рановато вышла замуж?

— Мне не кажется, — твердо ответила Джоан. — Мы все любим Уильяма, и они очень счастливы вместе.

— Да, я слышала, сейчас у них все наладилось. Возможно, этому способствовало рождение ребенка. Когда рождается ребенок, женщина успокаивается. Впрочем, — продолжала Бланш задумчиво, — к себе я этого отнести не могу. Я обожала обоих своих ребят — Лена и Мери. И все же, встретив Джонни Пелэма, оставила детей и бросилась за ним очертя голову.

Джоан посмотрела на нее с недоверием.

— Брось, Бланш, — сказала она сердечно. — Неужели это правда?

— Отвратительно, да? — продолжала Бланш. — Но я точно знала, что детям будет хорошо с Томом. Он всегда их любил. Женился на очень славной домовитой женщине. Она подошла ему куда лучше, чем я. Вкусно кормила, штопала белье и так далее. Бедняга Том превыше всего ценил уют. Он потом присылал мне открытки на Рождество и на Пасху. Мило с его стороны, ты не находишь?

Джоан не ответила. Мысли ее были слишком противоречивы. Труднее всего было поверить, что рядом с ней — та, та самая Бланш Хаггард, благородная, возвышенная барышня, самая блестящая из учениц Святой Анны. Какое отношение имеет она к этой неряшливой женщине, которая без тени смущения выкладывает ей самые нелицеприятные подробности своей жизни, причем даже не старается подбирать слова! Та самая Бланш Хаггард, что получила награду по английскому языку в Святой Анне!

Бланш решила вернуться к предыдущей теме.

— Забавно, что малышка Барбара Рэй — твоя дочка, Джоан. Все-таки молве нельзя верить. Многие вбили себе в голову, что она вышла замуж за первого встречного, потому что чувствовала себя дома ужасно несчастной и хотела сбежать.

— Как странно. Откуда пошли эти сплетни?

— Понятия не имею. Но я совершенно уверена, что ты всегда была прекрасной матерью. Даже мысли не допускаю, что ты можешь быть властной и злой.

— Спасибо, Бланш. Мне кажется, мы делали все, чтобы наши дети чувствовали себя дома счастливыми. Знаешь, по-моему очень важно дружить со своими детьми.

— Прекрасно, если только это возможно.

— О, я думаю, возможно. Надо всего-навсего не забывать собственную молодость и ставить себя на их место. — Прелестное посерьезневшее лицо Джоан приблизилось к лицу бывшей подруги. — Мы с Родни всегда стремились поступать именно так.

— Родни? Погоди, погоди, ты ведь вышла за юриста, верно? Ну да, я же обращалась в их фирму, когда Гарри пытался получить развод у этой своей злыдни жены. По-моему, мы тогда приходили к твоему мужу — Родни Скьюдмору. Он был необычайно любезен и внимателен, отнесся к нам с пониманием. Значит, ты так и оставалась при нем все эти годы. И никаких новых увлечений?

— Ни мне, ни ему не требовалось никаких увлечений, — отвечала Джоан сухо. — Мы с Родни друг друга вполне устраиваем.

— Конечно, у тебя-то всегда была рыбья кровь, Джоан. Но мне показалось, у мужа твоего глазки горят!

— Прекрати, Бланш!

Джоан покраснела от злости. Глазки горят! Придумала! У Родни!

И тут одна неприятная мысль промелькнула внезапно в голове у Джоан, промелькнула и исчезла, словно змея, проскользнувшая накануне в припорошенной пылью колее перед самыми колесами машины — извилистая зеленая вспышка, которую едва успеваешь заметить.

Вспышкой, полыхнули два слова, непонятно откуда всплывшие и непонятно куда исчезнувшие.

«Дочка Рэндолфов…»

Слова улетучились, не успев закрепиться в памяти.

Бланш с готовностью покаялась:

— Прости, Джоан. Пойдем в соседний зал, выпьем кофе. Ты же знаешь, я всегда была вульгарной.

— Ой, перестань, — простодушно и немного испуганно перебила ее Джоан.

— Конечно, разве не помнишь? Забыла, как я тайком встречалась с сыном булочника? — с довольным видом продолжала Бланш.

Джоан нахмурилась. Она забыла про эту историю. Но когда-то все это казалось таким волнующим и — да-да — весьма романтическим приключением. А на самом деле — вульгарный, неприличный эпизод.

Бланш, усевшись в плетеное кресло и велев бою принести кофе, тихо посмеивалась.

— Я, должно быть, была тогда преждевременно созревшим гадким созданием. Да, меня всегда губил один и тот же недостаток. Я слишком любила мужчин. И только никчемных! Странно, правда? Сперва Гарри — уже сомнительная личность, хотя чертовски хорош собой. Затем Том, который не стоил моей любви, но я была к нему привязана. Джонни Пелэм — вот с ним мне было хорошо до самого конца. Джеральд тоже никуда не годился…

Тут бой принес кофе, помешав Бланш закруглить этот весьма неаппетитный, с точки зрения Джоан, перечень.

Бланш перехватила ее взгляд.

— Прости, Джоан, я тебя смутила. Ты же всегда была моралисткой, верно?

— Но я обычно стараюсь понять другого человека. — Джоан заставила себя улыбнуться и добавила не слишком тактично: — Я просто хотела сказать, что мне… мне так жаль.

— Меня? — Бланш явно удивилась. — Мило с твоей стороны, дорогуша, но не трать понапрасну свою жалость. Я пожила всласть.

Джоан, не удержавшись, бросила на нее взгляд исподтишка. Интересно, Бланш понимает, до чего отталкивающий у нее вид? Волосы небрежно выкрашены хной, одежда какая-то грязная и безвкусная, изможденное, в морщинах лицо — старуха, старая развалина, не женщина, а престарелая бесстыжая цыганка!

Внезапно став серьезной, Бланш хладнокровно сказала:

— А вообще-то ты права, Джоан. Ты прожила жизнь удачно. А я — что ж, я свою разбазарила. Я окунулась в водоворот, а ты, ты осталась на берегу — девочка из Святой Анны, которая нашла себе надежного мужа и никогда не подводила любимую школу!

Постаравшись вернуться к единственному, что их сейчас связывало, Джоан заметила:

— Славные были деньки, верно?

— Как сказать.. — Бланш не спешила предаться сладостным воспоминаниям. — Иногда я просто бесилась. Все время вести себя прилично и делать только то, что полезно для здоровья! Мне хотелось выбраться на волю и повидать мир. Что ж, — на ее губах промелькнула усмешка, — я его повидала. Клянусь, повидала!

Лишь теперь Джоан решилась спросить о том, как Бланш очутилась в железнодорожной гостинице.

— Ты возвращаешься в Англию? Уезжаешь завтра утром с конвоем?

Когда она задавала вопрос, сердце у нее слегка замерло. Очень уж не хотелось путешествовать в обществе Бланш. Случайная встреча — это хорошо, но Джоан сомневалась, что сумеет поддерживать видимость дружеского расположения на протяжении путешествия через всю Европу. Воспоминания о былом вскоре иссякнут.

— Нет, я в противоположную сторону, в Багдад, — улыбнувшись ей, ответила Бланш. — К мужу.

— К мужу?

Джоан в самом деле ужасно удивилась, что у Бланш имеется некто, достойный почетного звания мужа.

— Да, он железнодорожный инженер. Его фамилия Донован.

— Донован? — Джоан покачала головой. — Не думаю, что я когда-либо с ним встречалась.

Бланш рассмеялась.

— Ты и не могла с ним встречаться, дорогая. Он человек не твоего круга. К тому же пьет как сапожник. Но сердце у него из золота. И, хоть тебя это скорей всего удивит, он меня на руках носит.

— Иначе и быть не может, — вставила Джоан из вежливости.

— Узнаю прежнюю Джоан. Как всегда, кривишь душой? Тебе повезло, что я еду в другую сторону. Пять дней в компании со мной сломили бы даже твой христианский дух. И не надо оправдываться. Я знаю, во что превратилась. Огрубела душой и телом — ты ведь именно так и подумала. Ничего, это еще не самое страшное, бывает хуже.

Джоан подумала, что едва ли. То, что Бланш до такой степени опустилась, представлялось ей подлинной трагедией.

— Хочу надеяться, ты доберешься благополучно, но не уверена, — продолжала Бланш. — Похоже, вот-вот начнутся дожди. А если так, то у тебя есть риск надолго засесть где-нибудь в глуши.

— Не хотелось бы. Я заказала заранее места в поездах.

— Видишь ли, придерживаться расписания, путешествуя по пустыне, редко когда удается. Впрочем, если успеешь вовремя переправиться через вади[262], остальное уже пустяки. Водители, естественно, берут с собой продуктов и воды с запасом. И все же застревать противно: сидишь без дела и только думаешь.

Джоан улыбнулась.

— А может, и ничего для разнообразия. Ведь обычно времени отдохнуть не остается. Мне часто хотелось выкроить хоть недельку, чтобы можно было совсем ничего не делать.

— Но разве ты не можешь себе это позволить когда захочешь?

— Ни в коем случае, моя милая. У меня полным-полно обязанностей. Секретарь общества садоводов, член попечительского совета нашей местной больницы. Еще Институт директоров[263] и скауты. К тому же я активно занимаюсь политикой. Кроме того, на мне дом, и мы с Родни устраиваем приемы у себя и часто бываем в гостях. Я всегда считала, что юристу необходим широкий круг общения. Я обожаю наш сад, и мне нравится делать там многое своими руками. Можешь себе представить, Бланш, что за целый день я с трудом выкраиваю буквально пятнадцать минут перед обедом, чтобы присесть и передохнуть? А успеть почитать — и вовсе проблема.

— Но ты, судя по всему, отлично справляешься, — промолвила Бланш, поглядывая на гладкое лицо подруги.

— По-моему, лучше уставать от работы, чем томиться от скуки! Ну а здоровье меня никогда не подводило. Вот за это я в самом деле благодарна судьбе. Но все-таки, было бы чудесно денек-другой побездельничать и подумать.

— Интересно, — сказала Бланш, — о чем бы ты думала?

Джоан рассмеялась. Смех у нее был приятный, переливчатый, но не резкий.

— Подумать всегда есть о чем, разве не так? — спросила она.

— Например, о собственных грехах, — с ухмылкой заметила Бланш.

— Верно, — согласилась Джоан мирно, хотя и без удовольствия.

— Но ведь у тебя это не отнимет много времени! — Поглядев на Джоан в упор, Бланш решительно продолжала: — Тебе придется быстренько перейти к добродетелям! К благородным совершениям, коими полна твоя жизнь. Да, не представляю… Наверное, чертовски скучно. Так мне кажется. Любопытно, — она помедлила, — если день за днем тебе будет не о чем думать, кроме себя самой, узнаешь ли ты что-то новое?..

Джоан смотрела на нее с недоумением и даже немного растерянно.

— А разве можно узнать о себе то, чего не знал раньше?

— По-моему, можно… — медленно проговорила Бланш. Ее вдруг передернуло. — Правда, мне бы не хотелось пробовать.

— Конечно, — сказала Джоан, — некоторые люди склонны к созерцательности. Но только не я. Мистика слишком трудна для восприятия. Боюсь, подобные глубины не для меня. Я всегда думала, что это как-то слишком, если ты понимаешь, о чем я.

— Ну, разумеется, куда спокойнее ограничиться самой короткой из всех молитв, — заметила Бланш. И в ответ на вопросительный взгляд Джоан, выпалила: — «Боже, будь милостив ко мне, грешнику».[264] Годится практически на все случаи жизни.

Джоан была немного озадачена.

— Да, — согласилась она. — В общем-то годится.

Бланш расхохоталась.

— Но дело в том, Джоан, что ты-то — не грешница. И потому — эта молитва не для тебя! Вот у меня грехов — хоть отбавляй. Иногда мне кажется, я никогда не перестану поступать так, как не следует поступать.

Джоан молчала: она не знала, что сказать.

Бланш продолжала уже добродушнее:

— А куда деваться, если мир так устроен. Мы уходим, вместо того чтобы остаться, беремся за дело, которое нам не по плечу, бывают минуты, когда жизнь до того прекрасна, что в это почти невозможно поверить, и тут же следом на тебя обрушивается уйма бед и страданий! Если все хорошо, ты думаешь, что так будет всегда, а так не бывает, если плохо, тебе кажется, что невзгодам не будет конца и ты никогда уже не расправишь плечи и не вздохнешь полной грудью. Такова жизнь, ты согласна?

Все услышанное настолько расходилось со сложившимся у Джоан представлением о жизни и с самой ее жизнью, что она не нашла, что ответить.

Бланш без всяких церемоний встала.

— Ты совсем спишь, Джоан. Да и я тоже. А подниматься нам обеим чуть свет. Рада была повидать тебя.

Женщины постояли еще минуту, обменялись рукопожатиями. И вдруг Бланш, немного смущаясь, с какой-то грубоватой нежностью произнесла скороговоркой:

— Не волнуйся о своей Барбаре, у нее все будет хорошо. Знаешь, Билл Рэй — парень порядочный, ну и потом ребенок и все прочее. Она еще просто совсем молоденькая, а от здешней жизни… как бы тебе это объяснить… у девушек иногда голова идет кругом.

Джоан ничего не поняла, но удивилась ужасно.

— Не могу понять, о чем ты, — сказала она решительно.

Бланш молча с восхищением смотрела на нее.

— Старое доброе школьное лицемерие. Никогда ничего не замечать! Ты и в самом деле нисколько не изменилась, Джоан. Кстати, я ведь должна тебе двадцать пять фунтов. Только сейчас вспомнила.

— Ой, перестань.

— Не пугайся. — Бланш рассмеялась. — Припоминаю, я хотела когда-то вернуть тебе долг, но, вообще-то говоря, тот, кто дает денег взаймы, обычно знает, что не получит назад. Так что я не слишком беспокоилась. Ты повела себя как верная подруга, Джоан — эти деньги пришлись кстати.

— Кому-то из детей необходима была операция, если не ошибаюсь?

— Так думали доктора. Но все обошлось. Поэтому часть мы прокутили, а на оставшееся купили Тому бюро с откидной крышкой. Он давно его заприметил.

Взволнованная внезапно нахлынувшими воспоминаниями, Джоан спросила:

— А Том в конце концов написал книгу о Уоррене Хастингсе?

— Забавно, что ты помнишь! — Бланш заулыбалась. — А как же, написал, сто двадцать тысяч слов.

— И ее напечатали?

— Конечно нет! И тогда Том взялся за жизнеописание Бенджамина Франклина[265]. Это получилось у него еще хуже. Странный вкус, правда? Я хочу сказать — такие скучные личности. Если бы я решила написать о чьей-нибудь жизни, то выбрала бы, скажем, Клеопатру[266] — как-никак пылкая дама, или известного распутника Казанову[267]. Но все мы руководствуемся разными соображениями. Том снова потом нашел работу, правда, похуже прежней. Но я все равно рада, что он осуществил задуманное. По-моему, чрезвычайно важно, когда люди занимаются тем, что им по-настоящему нравится.

— Зависит от обстоятельств, — возразила Джоан. — Приходится со многим считаться.

— Но разве ты не занималась чем хотела?

— Я? — Джоан опешила.

— Да, ты, — подтвердила Бланш. — Ты хотела выйти за Родни Скьюдмора, так? Ты хотела иметь детей и уютный дом? — Рассмеявшись, она добавила: — И прожить счастливо до конца дней своих. Аминь.

Джоан тоже рассмеялась, почувствовав облегчение от того, что разговор снова стал непринужденней.

— Хватит тебе. Мне здорово повезло, я знаю, — согласилась она, а потом, испугавшись, что допустила бестактность по отношению к неудачливой, хлебнувшей горя Бланш, закончила: — Мне и в самом деле пора. Спокойной тебе ночи, я безумно рада, что мы повидались.

С чувством стиснув руку Бланш (неужели Бланш ждала, что она ее поцелует? Разумеется, нет), Джоан легко взбежала вверх по лестнице к себе в комнату.

«Бедная Бланш, — сокрушалась она, раздеваясь, аккуратно складывая и развешивая одежду и доставая пару чистых чулок на завтра, — бедная. Такая трагическая судьба».

Скользнув в пижаму, она принялась расчесывать волосы.

«Бедная Бланш. Так ужасно выглядит, совсем опустилась».

Джоан приготовилась ко сну, но медлила, стоя в нерешительности возле кровати.

Конечно, повторять молитвы каждый вечер совсем не обязательно. Откровенно говоря, много воды утекло с тех пор, как она вообще молилась. Да и в церковь захаживает не слишком часто.

Но она, без всякого сомнения, верит.

И тут она внезапно испытала совершенно необъяснимое желание преклонить колени возле этой весьма неудобной с виду кровати (с отвратительным хлопчатобумажным бельем, слава богу, у нее с собой собственная мягкая подушка) и помолиться честь по чести, как в детстве.

Это желание смутило ее, привело в замешательство.

Торопливо нырнув в постель, она натянула на себя одеяло. Затем взяла с маленького прикроватного столика приготовленную заранее книгу — «Воспоминания леди Кэтрин Дайсет» — на редкость занимательное, очень живое описание викторианской эпохи в период ее расцвета.

Прочтя строчку-другую, Джоан поняла, что никак не может сосредоточиться.

Я слишком устала, решила она.

Отложив книгу, она погасила свет. И снова ей захотелось помолиться. Почему это Бланш сказала, да притом еще как-то оскорбительно: «Эта молитва не для тебя». Что, в самом деле, она имела в виду?

Джоан быстро сочинила в уме молитву[268], состоявшую из отдельных, не связанных между собой слов:

«Господи — спасибо Тебе — несчастная Бланш — спасибо Тебе, что я не такая — огромная Тебе благодарность — и все мои молитвы — за то, что я совсем не такая, как бедная Бланш! — бедная Бланш — просто ужасно. Она сама, конечно, виновата — ужасно — просто кошмар — я другая — бедная Бланш…»

Джоан заснула.