Дермут преуспевал. Он зарабатывал почти две тысячи в год. Для них с Силией наступило прекрасное время. Они договорились начать откладывать деньги, но решили с этим не спешить.
Прежде всего они купили подержанный автомобиль.
Кроме того, Силия давно уже мечтала жить за городом. Для Джуди это было бы куда лучше, да и сама она ненавидела Лондон. Раньше Дермут всегда возражал, ссылаясь на расходы: проезд на поезде, продукты в городе дешевле и так далее.
Теперь, однако, он признал, что такая мысль ему по душе. Они подыщут коттедж не слишком далеко от Далтон-Хит.
В конце концов поселились они в домике на территории громадного имения, которое теперь дробилось на участки под застройку. Поле для гольфа в Далтон-Хит было всего в десяти милях. Завели они и собаку — прелестного терьера по кличке Обри.
Денмен переехать с ними за город отказалась. Будучи ангелом во времена тяжелые, теперь с наступлением благополучия она стала сущим дьяволом. Она грубила Силии, расхаживала задрав нос и в конце концов сообщила, что увольняется: раз некоторые люди стали задаваться, пришла, значит, ей пора сменить обстановку.
Переехали они весной, и Силия, замирая от восторга, глядела на цветущую сирень. Сирени было видимо-невидимо, всех оттенков — от розово-лиловой до пурпурной. Выходя рано утром побродить по саду в сопровождении скачущей по пятам Обри, Силия думала, что жизнь почти достигла совершенства. Нет больше грязи, пыли и тумана. Это — Дом…
Силия обожала жить за городом и подолгу бродила с Обри. Поблизости была крохотная школа, куда утром отправлялась Джуди. В школе Джуди чувствовала себя, как рыба в воде. Она робела с кем-нибудь наедине, но ни чуточки не смущалась, когда народу было полно.
— А можно мне будет когда-нибудь пойти в большую школу, мамочка? Где сотни, и сотни, и сотни девочек? Какая школа в Англии самая большая?
У Силии случилась стычка с Дермутом по поводу их нового жилища. Одну комнату на верхнем этаже с окнами по фасаду они предназначали для спальни. Другую Дермут хотел приспособить под свою гардеробную. Силия же доказывала, что это должна быть детская — для Джуди.
Дермут вспылил.
— Полагаю, ты все равно настоишь на своем. Во всем доме я буду единственным, кто в своей комнате луча солнца ни разу не увидит.
— У Джуди должна быть солнечная комната.
— Чепуха, она и так целыми днями на улице. Та комната сзади очень просторная, полно места, чтобы носиться.
— В ней солнца не бывает.
— Не понимаю, почему солнце для Джуди важнее, чем для меня.
На этот раз, однако, Силия стояла на своем. Она очень хотела отдать солнечную комнату Дермуту, но не сделала этого.
Кончилось тем, что Дермут смирился со своим поражением. Правда, теперь у него появился повод выражать при каждом удобном случае свое недовольство, — хотя и совершенно беззлобно, — и строить из себя втоптанного в грязь мужа и отца.
У них было много соседей — большинство с детьми, все очень приветливые. Единственное, что создавало трудности, — это отказ Дермута ходить на званые вечера.
— Знаешь, Силия, я приезжаю из Лондона вымотанный, а ты хочешь, чтобы я наряжался и шел в гости и попадал в свою спальню только после полуночи. У меня на это просто не хватит сил!
— Не каждый же вечер! А выйти раз в неделю, наверное, не так уж трудно?
— Не хочу. Ты ходи, если хочется.
— Я не могу ходить одна. На ужин приглашают семейные пары, и будет странно, если я скажу, что ты никуда вечерами не ходишь, поскольку бережешь силы для работы.
— Уверен, что в гостях ты без меня прекрасно обойдешься.
Это было, однако, не совсем так. За городом людей в гости действительно зовут либо семьями, либо не зовут вовсе. Но и в словах Дермута была правда. Он зарабатывает на жизнь и должен иметь решающий голос в их совместной жизни. И они отказывались от приглашений и сидели дома, Дермут читал книги по финансовым вопросам, а Силия иногда шила, иногда, сложив руки, сидела и думала о семье корнуоллских рыбаков.
Силии хотелось завести еще одного ребенка.
Дермуту не хотелось.
— В Лондоне ты постоянно говорил, что у нас мало места, — напомнила Силия, — и мы были еще совсем бедные. Но сейчас у нас есть деньги, полно комнат в доме, и с двумя детьми хлопот будет не больше, чем с одним.
— Прямо сейчас нам ребенок не нужен. Опять вся эта суматоха, канитель, опять плач, и вопли, и бутылочки.
— По-моему, ты и потом так же будешь говорить.
— Не буду. Я бы хотел иметь еще двоих детей. Но не теперь. Впереди уйма времени. Мы еще сравнительно молоды. Когда нам все наскучит, это станет для нас чем-то вроде развлечения. А сейчас давай поживем для себя. Ты же не хочешь, чтобы тебя опять начало тошнить. — Он помолчал. — Так и быть, скажу, что я сегодня присмотрел.
— Дермут!
— Машину. Подержанную и изрядно потрепанную. Меня Дэвис надоумил. Спортивная модель, пробег — всего восемь тысяч миль.
И Силия подумала:
«Как же я люблю его! Такой еще мальчишка. Такой пылкий… И так много работает. Почему же отказывать ему в том, что ему хочется?.. Когда-нибудь у нас еще будет ребенок. А пока пусть у него будет машина. В конце концов я люблю его куда больше, чем любого младенца на свете».
Силию удивляло, что Дермут никогда не приглашал к себе старых друзей.
— Но раньше ты так любил Эндрюса.
— Да, но мы перестали общаться. Никогда больше не встречаемся. Меняются люди…
— А Джим Лукас — вы же с ним были неразлучны, когда мы обручились.
— Не хочу водиться ни с кем из прежней армейской компании.
Силия как-то получила письмо от Элли Мейтланд — Элли Питерсон, как она теперь звалась.
— Дермут, моя старая знакомая Элли Питерсон вернулась домой из Индии. Я была подружкой у нее на свадьбе. Пригласить их с мужем на выходные?
— Да, если хочешь. Он в гольф играет?
— Не знаю.
— Вот будет скучища, если не играет. Впрочем, значения это не имеет — ты же не хочешь, чтобы я сидел дома и развлекал их?
— А в теннис мы могли бы поиграть? — На территории усадьбы было несколько теннисных кортов — специально для тех, кто там жил — Элли, помню, любила играть в теннис, и Том, я знаю, играет. Он был раньше хорошим игроком.
— Послушай, Силия, я не могу играть в теннис. Это портит мне потом игру в гольф. А через три недели будет кубок Далтон-Хита.
— Неужели ничего, кроме гольфа, не имеет теперь для тебя значения? Это так все усложняет.
— Тебе не кажется, Силия, что гораздо лучше, когда каждый делает то, что ему нравится? Я люблю гольф — тебе нравится теннис. У тебя есть подруги, вот и занимайся с ними, как тебе хочется. Ты же знаешь, я никогда не вмешиваюсь в то, что тебе хочется делать.
Что верно, то верно. Вполне убедительное объяснение. Но в жизни все оказывалось не так просто. «Если ты замужем, — рассуждала Силия, — то никто тебя отдельно от мужа не воспринимает. Еще ничего, если приедет одна Элли, но Дермуту все-таки надо бы заняться Томом».
В конце концов, когда в гости приезжают Дэвис (с которым Дермут играет в гольф чуть не каждые выходные) с женой, то ей, Силии, приходится целый день развлекать миссис Дэвис. А та хоть и милая, но уж очень нудная женщина. Она просто сидит себе, а ты занимай ее разговорами.
Но Силия ничего не стала говорить Дермуту, она знала, что он терпеть не может, когда ему перечат. Она пригласила Питерсонов в надежде, что все обойдется.
Элли изменилась очень мало. Они с Силией с удовольствием вспоминали старое время. Том больше молчал. Виски у него поседели. «Должно быть, он хороший человек, — думала Силия. — Он всегда был немного рассеянным, но очень славным».
Дермут вел себя как ангел. Он извинился, сказав, что в субботу просто вынужден играть в гольф (муж Элли не играл), но все воскресенье посвятил гостям и даже катал их на лодке по реке, чего, как Силия знала, он терпеть не мог.
Когда гости уехали, он спросил:
— Благородно я себя вел или нет?
«Благородно» было одним из любимых его словечек. Оно всегда смешило Силию.
— Благородно. Ты ангел.
— Только подольше не заставляй меня это делать, хорошо?
Силия и не заставляла. Ей вообще-то хотелось недели через две пригласить в гости еще одну подругу с мужем, но она знала, что муж подруги в гольф не играет, и ей не хотелось заставлять Дермута снова идти на жертвы…
Так трудно, думала Силия, жить с человеком, который приносит себя в жертву. Дермута-мученика тяжело было выносить. С ним куда легче, когда он всем доволен.
И потом, он не слишком радовался общению с ее старыми друзьями. Старые друзья, считал Дермут, обычно нагоняют тоску.
На этот счет Джуди была в полном согласии с отцом — несколько дней спустя, когда Силия заговорила о Маргарет, Джуди сделала удивленные глаза.
— А кто это — Маргарет?
— Ты не помнишь Маргарет? Ты ведь играла с ней в парке в Лондоне?
— Нет, не играла. Не играла ни с какой Маргарет.
— Джуди, ты должна ее помнить. Всего только год прошел.
Но Джуди не помнила никакой Маргарет. Она никого не помнила из тех, с кем играла в Лондоне.
— Я знаю только девочек из школы, — довольная собой, заявила Джуди.
Случилось нечто восхитительное. Началось с того, что Силии позвонили в последнюю минуту по телефону и пригласили вместо кого-то на званый ужин.
— Я знаю, ты не обидишься, милочка…
Силия не обиделась. Она придет с удовольствием.
В гостях она развлекалась вовсю.
Она не стеснялась. Весело болтала. Не надо было следить, не говорит ли она «глупости». Там ведь не было Дермута с его критическим взглядом.
У нее появилось чувство, будто она неожиданно перенеслась назад, в детство.
Мужчина, сидевший за столом справа от нее, много путешествовал по странам Востока. Путешествовать было мечтой Силии.
Порой у нее возникало чувство, что, подвернись такая возможность, она бы бросила Дермута, Джуди, Обри и все-все и ринулась бы в голубые просторы, странствовать.
Сосед ее говорил о Багдаде[250], Кашмире[251], Исфагане[252], Тегеране[253] и Ширазе[254] (какие прекрасные слова — как приятно просто произносить их, даже не вдумываясь в смысл). Он рассказал Силии о своих странствиях по Белуджистану[255], где бывало не так уж много путешественников.
Слева от нее сидел пожилой приятный мужчина. Ему сразу понравилась соседка — эта бойкая молодая женщина, — едва она повернула к нему наконец восторженное лицо, все еще очарованная рассказами о дальних странствиях.
Он имеет какое-то отношение к изданию книг, сделала вывод Силия, и рассказала ему, со смехом, о своей неудачной попытке выступить на этом поприще. Он сказал, что хотел бы посмотреть рукопись. Силия ответила, что это неудачный опус.
— Все равно я бы хотел увидеть рукопись. Вы мне покажете ее?
— Да, если хотите, но вас она разочарует.
«Наверняка разочарует, — подумал он. — На писательницу она не похожа, эта юная женщина, светлокожая и белокурая, как скандинавка». Но сама она ему понравилась, так что интересно будет посмотреть, что она там написала.
Силия вернулась домой в час ночи, Дермут спал как ребенок. Но она была в таком возбуждении, что разбудила его.
— Дермут, я так чудесно провела вечер! Мне было так весело! Там был человек, который рассказал мне уйму всего про Персию и Белуджистан, и был один славный издатель, а после ужина меня заставили петь. Пела я ужасно плохо, но, кажется, они ничего не заметили. И потом мы вышли в сад, и я пошла с тем путешественником посмотреть на пруд с лилиями, и он пытался меня поцеловать — мило так, не нахально — и все было так чудесно — луна, и лилии, и все, все, что я, пожалуй, и не возражала бы, чтоб он меня поцеловал, но я не позволила, потому что знаю: тебе бы это не понравилось.
— Точно, — сказал Дермут.
— Но ты не обиделся, правда?
— Нет, конечно, — дружелюбно сказал Дермут, — рад, что ты повеселилась. Непонятно только, зачем было меня будить и обо всем этом рассказывать.
— Затем, что мне было так весело, — ответила она и добавила извиняющимся тоном: — Я знаю, ты не любишь, когда я так говорю.
— Говори сколько хочешь. Только мне это кажется глупым. Человек может прекрасно проводить время, и вовсе не обязательно ему трезвонить об этом.
— А я не могу так, — призналась Силия, — мне надо выговориться, иначе я лопну.
— Вот теперь, — сказал Дермут, поворачиваясь на другой бок, — и рассказала.
И заснул.
«Такой уж он, Дермут, — думала, немного поостыв, Силия, пока раздевалась. — Словно ушатом воды окатит, но он же добрый…»
Силия совсем забыла об обещании показать рукопись издателю. К величайшему ее удивлению, на другой же день он сам к ней заехал и напомнил об обещании.
В шкафу на чердаке она разыскала связку пыльных листов и, вручая их ему, опять сказала, что рукопись, на ее взгляд, дурацкая.
Спустя две недели она получила письмо с приглашением заехать к нему в Лондоне.
Из-за стола, заваленного множеством разных рукописей, он весело смотрел на нее сквозь очки.
— Послушайте, — сказал он, — насколько я понимаю, это — книга. Но только тут почему-то немного больше половины. А где остальное? Вы что, потеряли?
Ничего не понимая, Силия взяла у него рукопись.
У нее даже рот открылся от удивления.
— Я вам дала не ту рукопись. Это — старая, которую я так и не закончила.
И она все объяснила. Он слушал ее с большим вниманием, потом попросил прислать ему переделанный текст. Незаконченную же рукопись он пока оставит у себя.
Через неделю ее опять пригласили в Лондон. На этот раз глаза ее знакомого поблескивали еще веселее.
— Новый вариант никуда не годится, — сказал он, — ни один издатель даже смотреть на нее не захочет, и правильно сделает. Но первая ваша повесть совсем недурна — вы можете ее дописать?
— Но там все неверно. Уйма ошибок.
— Послушайте, милая девочка. Скажу вам правду. Необычайным даром природа вас не наградила. Шедевра вам никогда не создать. Но в том, что вы прирожденная рассказчица, нет никаких сомнений. Спиритизм, медиумы, борцы за возрождение Уэльса — все это вы видите в эдаком романтическом тумане. Вполне возможно, что вы заблуждаетесь, но видите вы все это так же, как девяносто девять читателей из ста, которым о них тоже ничего не известно Этим девяносто девяти не доставит удовольствия читать тщательно подобранные факты — им нужна художественная литература, то есть правдоподобный вымысел. Только непременно правдоподобный, не забывайте об этом. Увидите, что и с вашими корнуоллскими рыбаками, о которых вы мне рассказывали, будет то же самое. Пишите о них свою книгу, но только, ради Бога, и близко не подходите ни к Корнуоллу, ни к рыбакам, пока книга не будет готова. Потому что тогда вы напишете мрачную реалистическую повесть, чего читатель и ждет от книги о корнуоллских рыбаках. Вы же не поедете туда только за тем, чтобы уяснить, что рыбаки в Корнуолле — это не люди особой породы, а что-то сродни слесарю из Уолворта. Вы никогда не напишете хорошо ни о чем, что по-настоящему знаете, так как вы честны. Вы можете сплутовать, говоря о чем-то воображаемом, но не сможете, если речь идет о вещах реальных. Вы не способны сочинять небылицы о том, что знаете, но о том, чего не знаете, — насочиняете превосходно. Вам надо писать о мире воображаемом — вами воображаемом, — а не о реальном. Отправляйтесь-ка теперь и работайте.
Год спустя вышел первый роман Силии под названием «Заброшенная гавань». Бросающиеся в глаза неточности издатели исправили.
Мириам сочла книгу замечательной, а Дермут сказал, что она ужасна.
Силия знала, что прав Дермут, но была признательна матери.
«Теперь, — думала Силия, — я играю в писательницу. Пожалуй, в этой роли я чувствую себя еще более странно, чем в роли жены или матери».