Как дивно быть дома. Силия растянулась на зеленой травке — восхитительно теплой и живой на ощупь.
Над головой шелестел листвой бук…
Зеленый… зеленый… весь свет был зеленым…
Волоча за собой деревянного коня, по склону лужайки с трудом поднималась Джуди…
Джуди была прелестна — с крепенькими ножками, румяными щечками, голубыми глазами и густыми каштановыми кудрями. Джуди — ее малышка, как сама она была малышкой маминой.
Только Джуди, конечно, совсем на нее не похожа…
Джуди не хочет, чтобы ей рассказывали сказки, а жаль, потому как Силия безо всяких усилий могла бы рассказать кучу сказок. И Джуди не нравились сказки волшебные.
Джуди не способна на выдумки. Когда Силия рассказывала Джуди, как она представляла себе, что лужайка — это река, а обруч — водяная лошадка, Джуди вытаращила на нее глаза и сказала:
— Но это же трава. И обруч надо катать. На нем нельзя ездить верхом.
Было все это настолько очевидно, что Джуди наверняка считала Силию совершенной глупышкой, от этого та, разумеется, огорчалась.
Сначала Дермут понял, что она глупая, а теперь вот и Джуди.
В свои четыре года Джуди была уже ходячее здравомыслие. А здравомыслие, как убедилась Силия, нередко наводит тоску.
Здравомыслие дочки плохо влияло на Силию. Она все делала, чтобы выглядеть в глазах Джуди — в этих ясных, голубых, все подмечающих глазках — разумной, а в результате выглядела еще глупее.
Джуди была полной загадкой для матери. Все то, что Силия делала в детстве с удовольствием, казалось Джуди скучным. И трех минут девочка не могла поиграть в саду одна. Она решительной походкой входила в дом и заявляла, что ей «нечего делать».
Джуди нравилось заниматься настоящим делом. Ей никогда не бывало скучно дома, в квартире. Она начищала тряпкой до блеска полированную мебель, помогала заправлять постель и вместе с отцом чистила клюшки для гольфа.
Дермут и Джуди внезапно подружились. Общение друг с другом стало доставлять им удовольствие. Хотя Дермут по-прежнему сетовал на упитанность Джуди, он не мог оставаться безразличным к тому, с каким нескрываемым восторгом она проводит с ним время. Разговаривали они друг с другом серьезно, как взрослые люди. Если Дермут давал Джуди вычистить клюшку, он мог рассчитывать, что ее вычистят как следует. Когда Джуди спрашивала: «Красиво, правда?» — о домике ли, который она сложила из кубиков, или о клубке, скатанном из шерстяной пряжи, или о ложке, которую она начистила, — Дермут никогда не говорил, что да, красиво, если в самом деле так не считал. Обычно он указывал на ее ошибки и погрешности.
— Ты отобьешь так у нее всякую охоту что-либо делать, — говорила Силия.
Однако никакая охота у Джуди не пропадала, и она никогда не обижалась. Отец ей нравился больше, чем мать, потому что отцу было трудно угодить. А ей нравилось делать то, что трудно.
Дермут был необуздан. Когда они с дочкой поднимали возню, почти всегда с Джуди что-нибудь случалось — игры с Дермутом всегда заканчивались то шишкой, то царапиной, то прищемленным пальцем. Джуди не обращала на это внимания. Более спокойные игры с Силией казались ей скучными.
Но вот когда она болела, то отдавала предпочтение матери.
— Мамочка, не уходи. Не уходи. Побудь со мной. Не пускай сюда папу. Папу не хочу.
Дермута вполне устраивало, что его не желали видеть. Больных он не любил. Ему становилось не по себе в присутствии человека нездорового или несчастного.
Когда кто-нибудь прикасался к Джуди, она реагировала так же, как Дермут, — терпеть не могла, если ее целовали или брали на руки. Один поцелуй перед сном от матери она еще могла стерпеть, но не больше. Отец никогда ее не целовал. Желая друг другу спокойной ночи, они во весь рот улыбались.
Джуди и бабушка прекрасно ладили. Мириам в восторге была от живого и смышленого ребенка.
— Она такая понятливая, Силия. Все схватывает на лету.
У Мириам вновь пробудилась давнишняя тяга к учительству. Она учила девочку буквам и коротким словам. И бабушке, и внучке уроки эти доставляли удовольствие.
Иной раз Мириам говорила Силии:
— Она — это не ты, мое золотце…
Она словно бы оправдывалась за свой интерес к юному существу. Мириам любила детей Словно учительница радовалась она, видя, как пробуждается ум. Джуди неизменно вызывала у нее волнение и интерес.
Но сердце ее принадлежало Силии. Они еще больше любили друг друга. Всякий раз, приехав домой, Силия видела перед собой маленькую старушку — седенькую, увядающую. Но через день-другой мать оживала, щеки вновь покрывались румянцем, в глазах загорались искорки.
— Девочка моя вернулась, — говорила она радостно.
Мириам всегда приглашала и Дермута и всегда радовалась, если он не приезжал. Она хотела, чтобы Силия была только с ней.
И Силия любила это чувство возвращения в прошлую жизнь. Любила ощущать, как охватывает ее радостный прилив спокойствия — сознание, что ты любима, что все в тебе отвечает чаяниям…
Для матери она была само совершенство… Мать не хотела, чтобы она была другой… Дома можно просто быть самой собой.
А так покойно быть собой…
И к тому же — можно позволить себе проявлять нежность, говорить все, что вздумается…
Она могла сказать: «Я так счастлива» — и не опасаться наткнуться на хмурый взгляд Дермута. Дермут не выносил проявления чувств. Он считал это неприличным.
А дома можно не оглядываться на приличия…
Дома она лучше понимала, как счастлива с Дермутом и как сильно она любит его и Джуди…
Вдоволь проявив свою любовь и наговорившись обо всем, что только приходило в голову, она возвращалась к Дермуту и уже могла быть разумным, независимым человеком — такой, какою и хотел видеть ее Дермут.
Любимый дом… и бук… и трава — растет, растет, поднимается под…
Она думала словно в полусне: «Оно живое, это Огромное Зеленое Чудище… вся земля — это Огромное Зеленое Чудище, такое доброе, теплое и живое… Я так счастлива… я так счастлива… у меня есть все, что я хочу в этом мире…»
Дермут то вплывал в ее мысли, то выплывал из них. Он был как бы лейтмотивом в мелодии ее жизни. Иногда она ужасно без него скучала.
Как-то она спросила у Джуди:
— Ты без папы скучаешь?
— Нет, — ответила та.
— Но ты хочешь, чтобы он был здесь?
— Да, наверное.
— Ты что же, не уверена? Ты ведь так любишь папу.
— Люблю, конечно, но он же в Лондоне.
Никаких других объяснений для Джуди не требовалось.
Когда Силия вернулась, Дермут был ей очень рад. Они провели вечер, как двое влюбленных. Силия шептала:
— Я очень без тебя соскучилась. А ты скучал без меня?
— Я об этом не думал.
— Ты хочешь сказать, что не думал обо мне?
— Да. А что толку? Думай — не думай, ты бы от этого здесь не появилась.
С его стороны это было честно и весьма разумно.
— Но теперь ты рад, что я здесь?
Его ответ вполне ее удовлетворил.
Но потом, когда он крепко спал, а она лежала без сна, в счастливых мечтах, ей подумалось:
«Ужасно, но мне, по-моему, хочется, чтобы Дермут иногда чуточку привирал…»
Скажи он: «Любимая, я ужасно без тебя скучал» — это утешило бы ее и согрело, и не имело бы вовсе значения, правду он говорит или нет.
Нет, Дермут оставался Дермутом. Ее смешной, убийственно честный Дермут. И Джуди такая же…
Умнее, наверное, не задавать вопросов, если не хочется выслушивать правду в ответ.
Она думала в полудреме:
«Интересно, буду ли я когда-нибудь завидовать Джуди? Они с Дермутом куда лучше понимают друг друга, чем мы с ним…»
И еще подумала: «Как чудно! Дермут так к ней ревновал еще до рождения и потом, когда она была крохотной малюткой. Странно, до чего порой все выходит не так, как ожидаешь…»
Любимая Джуди… любимый Дермут… они так похожи… такие смешные… такие милые… и они — ее. Нет, не ее. Это она — их. Так лучше. Теплее… уютнее. Она им принадлежит.
Силия выдумала новую игру. Это был, как она считала, новый вариант игры «в девочек». Сами «девочки» свое отжили. Силия попыталась их оживить, одаривала их детьми, интересными профессиями и роскошными особняками с парками, но безуспешно: воскресать девочки отказывались.
Тогда Силия изобрела нового персонажа. Героиню звали Хейзел. Силия с огромным интересом наблюдала за тем, как складывалась у Хейзел жизнь, начиная с детства. Хейзел была несчастным ребенком — бедной родственницей. У нянек она пользовалась дурной славой — из-за привычки вечно твердить: «Что-то случится, что-нибудь да случится», и обычно что-то случалось — даже если всего-навсего гувернантка уколет палец, — и вот Хейзел стали считать кем-то вроде домашней ведьмы. Она выросла в убеждении, что можно легко водить за нос легковерных…
С огромным интересом Силия вошла вслед за ней в мир гаданий, спиритических сеансов[246] и прочего. Хейзел стала гадалкой где-то на Бонд-стрит[247], обрела известность — не без помощи обедневших «агентов» из высшего общества.
Потом она влюбилась в молодого морского офицера, валлийца[248], и действие перенеслось в валлийские деревни, и мало-помалу стало ясно (всем, кроме самой Хейзел), что мошенничество было лишь производным от истинного ее дара.
Наконец-то Хейзел и сама его обнаружила и пришла от в ужас. Но чем изобретательнее была она в своем обмане, тем вернее сбывалось то, что она предсказывала. Невидимая сила ухватилась за нее и от себя не отпускала.
Оуэн, молодой человек, представлялся Силии более туманно и в конце концов оказался просто дрянью, сумевшей втереться в доверие.
Всякий раз, когда Силия выкраивала немного свободного времени или катала в колясочке Джуди по парку, история продолжала развиваться в ее воображении.
Однажды ей пришло на ум, что все это можно перенести на бумагу.
Можно сделать из этого книгу.
Она купила шесть ученических тетрадок по пенсу, множество карандашей — карандаши она вечно теряла — и села за работу.
Оказалось, не так уж это легко — перенести все на бумагу. Мысль всегда обгоняла руку абзацев на шесть, и к тому времени, как Силия принималась записывать фразу, которую давно продумала, нужные слова успевали вылететь из головы.
И все же Силия делала успехи. Это было не совсем то, что изначально рождалось в голове, но читалось это как книга. Были главы и все прочее. Силия купила еще шесть тетрадок.
Какое-то время она ничего не рассказывала Дермуту — пока не закончила описания встречи сторонников возрождения Уэльса, где с «показаниями» выступала Хейзел.
Эта глава удалась даже лучше, чем надеялась Силия. Упоенная победой, она захотела с кем-нибудь ею поделиться.
— Дермут, — сказала она, — как по-твоему, могла бы я написать книгу?
Дермут ответил весело:
— По-моему, это отличная мысль. На твоем месте я бы так и сделал.
— Собственно, я и написала — то есть начала писать. Уже добралась до половины.
— Хорошо, — сказал Дермут.
Пока Силия говорила, он отложил в сторону книгу по экономике, которую читал. Теперь же опять взялся за нее.
— Это о девушке-медиуме, которая сама этого не знает. И она связывается с домом предсказаний, где одни сплошные проходимцы, и жульничает на спиритических сеансах. А потом влюбляется в молодого человека из Уэльса и едет в Уэльс, а там творятся странные дела.
— Какой-то есть сюжет, надеюсь?
— Конечно есть. Я просто плохо рассказываю — только и всего.
— А ты хоть что-нибудь знаешь о медиумах, спиритических сеансах и всем таком прочем?
— Нет, — ответила пораженная Силия.
— Но разве в таком случае не слишком рискованно об этом писать? К тому же в Уэльсе ты никогда не была, так ведь?
— Не была.
— Не лучше ли тогда писать о чем-нибудь хорошо тебе известном? О Лондоне или о тех краях, где ты жила. Мне кажется, ты просто сама себе создаешь трудности.
Силия сконфузилась. Дермут, как всегда, прав. Она ведет себя как настоящая дурочка. С какой стати выбирать темой то, о чем понятие не имеешь? И это собрание «возрожденцев»! Она никогда не бывала на таких собраниях. С какой стати пытаться их описывать?
И все же она не может теперь бросить Хейзел и Оуэна… Она выбросила главы о спиритизме, сеансах, власти медиумов и о жульничестве. Потом медленно и с большим трудом переделала всю первую часть своей книги. Работа ее не радовала. Она спотыкалась на каждом предложении и без всяких видимых причин устраивала немыслимые грамматические выкрутасы.
В то лето Дермут любезно согласился поехать с нею в Уэльс на весь свой двухнедельный отпуск. Силия смогла бы тогда приглядеться к «местному колориту». Они поехали, но колорит все время ускользал от Силии. С собой она взяла небольшую записную книжечку, чтобы ходить и записывать все, что привлечет ее внимание. Однако по натуре она была человеком не очень наблюдательным, дни шли, а в книжечку заносить было практически нечего.
У нее возник большой соблазн отказаться от Уэльса, сделать Оуэна шотландцем по имени Гектор, живущим в горной Шотландии.
Но Дермут заметил ей, что трудность будет точно такая же: о горной Шотландии она тоже не имеет никакого понятия.
В отчаянии Силия забросила книгу. Она вообще ни строчки не могла написать. К тому же в голове у нее уже разыгрывались сцены из жизни рыбаков на побережье Корнуолла…[249]
И она уже хорошо была знакома с Амосом Полриджем…
Дермуту она ничего не говорила, так как чувствовала себя виноватой, прекрасно понимая, что не имеет никакого представления ни о рыбаках, ни о море. Бесполезно и писать об этом, но придумывать было так увлекательно. Была там и дряхлая старушенция — беззубая и зловещая с виду…
А книгу о Хейзел она допишет как-нибудь потом. Оуэн прекрасно может быть порочным молодым маклером из Лондона.
Только — так, во всяком случае, Силии казалось — Оуэну вовсе не хочется им быть…
Он помрачнел, затуманился, и она вообще перестала ясно его видеть, точно тот и не существовал вовсе.
Силия уже привыкла жить скромно и считать каждый пенс.
Дермут все надеялся когда-нибудь разбогатеть. Более того, он был совершенно в этом уверен. Силия же стать богатой не рассчитывала. Ее вполне устроит, если все будет так, как есть, она только надеялась, что это не явится слишком большим разочарованием для Дермута.
Но настоящей финансовой катастрофы не ожидал ни он, ни она. Бум, возникший после войны, кончился. Наступил спад.
Фирма, в которой служил Дермут, обанкротилась, и он оказался без работы.
У них были годовые проценты — пятьдесят фунтов у Дермута и сто у Силии, и еще у них были облигации военного займа на двести фунтов и дом Мириам — как пристанище для Силии и Джуди.
Тяжелые настали времена. Силия все воспринимала через Дермута. А тот очень тяжело переживал совершенно незаслуженную неудачу (работал-то ведь он хорошо). Он ожесточился и раздражался по любому поводу. Силия отпустила Кейт и Денмен, решив, что сама будет вести хозяйство — до той поры, пока Дермут не подыщет себе другую работу. Денмен, однако, уйти отказалась. Вскипев, она заявила в сердцах:
— Не будем спорить Ни к чему это. Я готова ждать, пока вы сможете заплатить. Не брошу свою любимую малышку.
Итак, Денмен осталась. Они с Силией по очереди вертелись и крутились — убирались, стряпали, занимались Джуди. То Силия вела утром Джуди гулять в парк, а Денмен готовила и убирала, то уходила Денмен, а Силия оставалась.
Силия находила в этом странное удовольствие. Ей нравилось быть чем-то занятой. По вечерам же она выкраивала время, чтобы продолжать историю про Хейзел. Она усердно дописывала книгу, сверяясь с заметками, привезенными из Уэльса, затем послала ее издателю. А вдруг что-нибудь получится.
Но рукопись немедленно вернули. Силия сунула ее в ящик и больше писать не пыталась.
Главной в жизни проблемой для Силии был Дермут. Дермут лишился всякого благоразумия. Он так тяжело переживал поражение, что с ним трудно стало находиться рядом. Если Силия смеялась, он упрекал ее, говорил, что могла бы проявить побольше понимания. Если она молчала, говорил, что могла бы попытаться его развеселить.
Силия в отчаянии думала, что, если бы Дермут пошел ей навстречу, они пережили бы все это куда спокойнее. Лучший способ бороться с бедой — встретить ее со смехом.
Но Дермуту было не до смеха. Его гордость была жестоко уязвлена.
Как бы зло и неразумно ни вел он себя, Силию это уже не обижало, как тогда, на званом вечере. Она понимала, что он страдает, — страдает за нее больше, чем за себя.
Иногда он выплескивал свои сокровенные мысли.
— Почему бы вам не уехать — тебе и Джуди? Отвези ее к матери. Сейчас я никуда не годен. Я знаю: со мной невозможно жить вместе. Я уже говорил тебе как-то: во времена тяжелые я никуда не годен. Не выношу неприятностей.
Но Силия не желала оставлять его. Ей хотелось бы облегчить ему жизнь, но, похоже, она ничего не могла поделать.
День проходил за днем, работы Дермут не находил и становился все мрачнее и мрачнее.
И наконец, когда Силия совсем упала духом, и почти уже решила уехать к Мириам, как и предлагал постоянно Дермут, в событиях наметился поворот.
Как-то днем Дермут пришел домой другим человеком. В нем снова появилось знакомое мальчишество; синие глаза сияли и искрились.
— Силия, это же просто замечательно. Ты помнишь Томми Форбса? Я заглянул к нему — просто так, на всякий случай, — а он за меня ухватился. Как раз такой человек, как я, ему и нужен. Для начала положил восемьсот в год, а через год или два я смогу зарабатывать полторы-две тысячи. Пойдем куда-нибудь отпразднуем!
Какой это был счастливый вечер! Дермут сразу так изменился — оживился и радуется как ребенок. По его настоянию они купили Силии новое платье.
— Ты очаровательна в этом гиацинтово-голубом. Я — я по-прежнему безумно люблю тебя, Силия.
Влюбленные — да, они по-прежнему были влюблены друг в друга.
В ту ночь Силия, лежа без сна, думала: «Надеюсь… надеюсь, у Дермута всегда все будет хорошо. Он так переживает, когда что-нибудь не ладится».
— Мамочка, — ни с того ни с сего спросила Джуди на следующее утро, — что такое друг до первой беды? Нянечка сказала, что у нее в Пекэме есть один такой.
— Это такой человек, который очень хорошо к тебе относится, пока все в порядке, но сразу отворачивается, если случится беда.
— А, — сказала Джуди, — понятно. Как папочка.
— Нет, Джуди, что ты! Папочка расстроен и невесел, когда его что-то тревожит, но, если ты или я заболеем или расстроимся, папочка все для нас сделает. Он самый преданный человек на свете.
Джуди задумчиво посмотрела на мать и сказала:
— Не люблю людей, которые болеют. Они лежат в постели и не могут играть. Вчера в парке Маргарет засорила глаз. Она не могла больше бегать и села на скамейку. Она хотела, чтоб и я с ней сидела, а я не стала.
— Джуди, это очень плохо.
— Нет, не плохо. Я не люблю сидеть. Я люблю носиться.
— А если бы тебе что-нибудь попало в глазик, разве тебе не хотелось бы, чтобы кто-то посидел рядом и поговорил с тобой, а не убегал от тебя?
— Ну и пускай убегает… Но ведь не я глазик засорила, а Маргарет…