Силия отлично проводила время, ничего не скажешь, но пережила она и немало мук из-за собственной врожденной застенчивости. Из-за этого она сделалась неловкой, очень замкнутой и совершенно неспособной высказать свои чувства, когда что-либо доставляло ей удовольствие.
Силия редко думала о своей внешности. Она нисколько не сомневалась, что она хорошенькая, а была она очень хорошенькой: высокой, стройной, изящной, с очень светлыми, по-скандинавски золотыми волосами. У нее был прекрасный цвет лица, хотя, нервничая, она бледнела. В те времена, когда краситься считалось позором, Мириам самую чуточку подрумянивала вечером щеки дочери. Она хотела, чтобы та выглядела как можно лучше.
Силию беспокоила не внешность. Ее тяготило сознание, что она глупа. А она и не была особенно умной. Быть неумной — это ужасно. Она понятия не имела, о чем говорить с партнером по танцу. Держалась серьезно, с туповатым видом.
Мириам все время старалась расшевелить дочь:
— Говори что-нибудь, лапочка. Хоть что-нибудь. Да же если ты глупость скажешь, это не важно. Но так трудно мужчине разговаривать с девушкой, которая произносит только «да» и «нет»! Надо поддерживать разговор.
Никто не мог понять Силию лучше матери — та сама страдала от робости всю жизнь.
Никто и не представлял себе, насколько застенчива Силия. Все считали ее надменной и самодовольной. Никто не мог себе и представить, сколь убогой она себя считала и сколь мучительно ощущала свою светскую ущербность.
Но благодаря своей красоте время она проводила хорошо. К тому же она прекрасно танцевала. К концу зимы она побывала на пятидесяти шести танцевальных вечерах и потихонечку в известной мере овладела искусством салонной беседы: стала не такой неуклюжей, более уверенной в себе и наконец получила возможность наслаждаться жизнью, а не только страдать от то и дело нападающей застенчивости.
Жизнь протекала для нее как бы в тумане, где были танцы, золотистый свет ламп, поло[213] и теннис и молодые люди. Молодые люди, которые брали ее за руку, ухаживали за ней, спрашивали, нельзя ли ее поцеловать, и были ошарашены ее надменностью. Силию же интересовал только один человек — черный от загара полковник Шотландского полка, редко танцевавший и никогда не утруждавший себя разговорами с молодыми девицами.
Ей нравился развеселый, невысокого роста, огненнорыжий капитан Гейл, который каждый вечер танцевал с ней по три танца. (Три — наибольшее число танцев, которые позволялось танцевать с одним и тем же партнером.) Он все шутил насчет того, что танцевать учиться ей не надо, а вот говорить — надо бы подучиться.)
Как бы то ни было, она немало удивилась, когда Мириам спросила по дороге домой:
— А ты знала, что капитан Гейл хочет жениться на тебе?
— На мне? — поразилась Силия.
— Да, он говорил со мной об этом. Он хотел узнать, может ли он, с моей точки зрения, хоть немного надеяться.
— А почему он меня об этом не спросил? — Силия слегка обиделась.
— Не знаю. Полагаю, ему было трудно. — Мириам улыбнулась. — Но ты же не хочешь выйти за него замуж, не хочешь, Силия?
— Нет, но мне кажется, следовало спросить меня!
Это было первое предложение, сделанное Силии. Не очень, правда, удачное, на ее взгляд.
А в общем это не имело значения. Она хотела бы выйти замуж только за полковника Монкриффа, а он предложения ей не сделает. И она навсегда останется старой девой, сохранив в тайне свою любовь к нему.
Можно только пожалеть загорелого полковника Монкриффа! Через полгода он будет так же забыт, как и Огюст, и Сибила, и епископ Лондонский, и мистер Джеральд дю Морье.
Быть взрослой так трудно. Очень интересно, но утомительно: постоянно из-за чего-нибудь да мучаешься. Из-за прически, или из-за того, что нет «фигуры», или из-за того, что не хватает ума поддерживать разговор и люди — особенно мужчины — заставляют тебя стесняться.
На всю жизнь Силии запомнился первый выезд в гости в загородную усадьбу. В поезде она настолько разнервничалась, что шея у нее пошла розовыми пятнами. Будет ли она вести себя как надо? Сумеет ли (никак не избавиться от этого кошмара) поддерживать разговор? Сможет ли накручивать локоны на затылке? (Те, до которых совсем не дотянуться, ей обычно накручивала Мириам.) Не примут ли ее за круглую дуру? Правильно ли она одета?
Трудно было представить себе людей более добрых, чем те, к кому она приехала в гости. С ними робости она совсем не чувствовала.
Роскошно было ощущать себя в просторной спальне, с горничной, которая сначала распаковывала ее багаж, а потом приходила застегнуть на спине платье.
Силия надела новое платье из розового гипюра и, чувствуя себя ужасно неловко, сошла вниз к ужину. В комнате было полным-полно народу. Ужас! Хозяин дома был очень к ней внимателен. Болтал, подшучивал над ней, называл Розанчиком из-за ее, как он говорил, пристрастия к розовым платьям.
Ужин был восхитительный, но Силия не могла им наслаждаться по-настоящему: ведь приходилось думать, о чем говорить с соседями по столу. Один был маленький толстячок с красной физиономией, другой — высокий мужчина с насмешливым взглядом и тронутыми сединой волосами. Он вел с ней серьезные разговоры о книгах и театре, а потом заговорил о деревне и поинтересовался, где она живет. Когда Силия ему ответила, сказал, что, возможно, будет в тех краях на Пасху. И, если она позволит, заедет ее навестить. Ей будет очень приятно, сказала Силия.
— Тогда почему же вид у вас такой, словно это вам вовсе не приятно? — рассмеялся он.
Силия залилась краской.
— А приятно это вам должно быть, — продолжал он. — Решение поехать я ведь принял всего минуту назад.
— Там у нас прекрасные пейзажи, — заверила Силия.
— Я не пейзажами еду любоваться!
Ну, зачем только люди должны говорить такое? Силия в отчаянии крошила хлеб. Сосед поглядывал на нее с удовольствием. Какой она еще младенец! Как забавно вгонять ее в смущение! Он и дальше с серьезным видом продолжал расточать ей нелепейшие комплименты.
У Силии как гора с плеч свалилась, когда он наконец повернулся к даме, что сидела по другую от него сторону, а Силию предоставил маленькому толстяку. Звали его Роджер Рейнс — так он ей представился, и очень скоро разговор зашел у них о музыке. Рейнс был певцом, но не профессиональным, хотя и выступал часто перед публикой. Болтая с ним, Силия повеселела.
Весь ужин она едва замечала, что подавали на стол, но сейчас гостей обносили мороженым — изящной башней абрикосового цвета, усыпанной засахаренными фиалками.
Башня рухнула как раз в тот момент, когда ее собирались предложить Силии. Дворецкий отнес мороженое на боковой столик и там все поправил. Затем он вновь стал обносить гостей, но — увы! — память его подвела: к Силии он не подошел!
Она так огорчилась, что едва ли слышала, о чем болтал толстячок. Он положил себе большую порцию мороженого и, судя по всему, получал громадное наслаждение. А Силии даже в голову не пришло попросить себе мороженого. Она смирилась со своим невезением.
После ужина музицировали. Она аккомпанировала на рояле Роджеру Рейнсу. У того был превосходный тенор. Силия с удовольствием ему играла. Она была хорошим, доброжелательным аккомпаниатором. Потом настал ее черед петь. Во время пения она никогда не волновалась. Роджер Рейнс любезно сказал, что у нее очаровательный голос, и тотчас снова заговорил о себе. Он предложил Силии спеть еще что-нибудь, но она сказала: «А может быть, вы споете?» И тот с готовностью согласился.
Силия ложилась спать вполне счастливая. Гостить в загородном доме, в конце концов, не так уж страшно.
Следующее утро прошло мило. Они ходили гулять, осматривали хлев, чесали свиньям спинки, а потом Роджер Рейнс спросил, не согласится ли она поаккомпанировать ему? Она согласилась. Пропев песен шесть, он запел «Лилии любви», а по окончании сказал:
— Теперь ответьте мне честно: что вы на самом деле думаете об этой песне?
— Ну, — Силия запнулась, — она, по-моему, предрянная.
— По-моему, тоже, — согласился Роджер Рейнс. — Только я не был уверен. Вы решили дело. Вам она не нравится — вот ее и нет.
И, разорвав ноты пополам, он швырнул их в камин. Силия была поражена. Совсем новая партитура, которую, по его словам, он купил всего день назад, и из-за одного только нелестного отзыва Силии безо всякой жалости разорвал ноты.
Она чувствовала себя совсем взрослой и важной.
На тот вечер назначен был большой костюмированный бал, ради которого и приглашены были гости в усадьбу. Силия должна была быть Маргаритой[214] из «Фауста» — вся в белом, с двумя косами. Выглядела она очень беленькой и златокудрой, как Гретхен: Роджер Рейнс сказал, что у него с собой партитура «Фауста» и что завтра они попробуют выступить с одним из дуэтов.
Силия изрядно нервничала, собираясь на бал. Вечно перед ней возникают какие-то трудности! Все у нее получалось не так, как надо: танцевала с теми, кто не особенно ей был по душе, а потом, когда подходили те, кто ей нравился, свободных танцев уже не оставалось. А если сделать вид, что ты уже заангажирована, тогда те, кто тебе нравится, могут совсем не подойти, и придется — вот кошмар! — весь вечер «просидеть». Некоторые девушки, видно, умели все это делать с умом, но у нее, в чем Силия уже в который раз мрачно убеждалась, ума-то и не было.
Миссис Люк опекала Силию, знакомила ее с гостями.
— Майор де Бэр.
Майор де Бэр поклонился.
— У вас найдется свободный танец?
Это был высокий мужчина лет сорока пяти, с вытянутым красным лицом и длинными светлыми усами.
Он записался ка три танца и пригласил Силию сесть с ним за ужином.
Разговаривать с майором оказалось делом непростым. Он почти не открывал рта, но все время пристально разглядывал Силию.
Миссис Люк рано уехала с бала. Крепким здоровьем она не отличалась.
«Джордж о вас позаботится и проводит домой, — сказала она Силии. — Между прочим, дитя, кажется, вы совершенно покорили майора де Бэра».
У Силии отлегло от сердца. Она-то боялась, что ужасно наскучила майору де Бэру.
Она танцевала все танцы подряд, и было два часа ночи, когда к ней подошел Джордж.
— Ну что, Розанчик, пора и на покой!
Очутившись в своей комнате, Силия поняла, что не в силах без посторонней помощи выпутаться из вечернего платья. Из коридора доносился голос Джорджа, все еще желавшего доброй ночи. Удобно будет, если она попросит его помочь? Или неудобно? Если нет, то придется ей просидеть в вечернем туалете до утра. Она так и не набралась смелости. Когда занялось утро, Силия лежала на кровати в вечернем туалете и крепко спала.
Утром пожаловал майор де Бэр. Сегодня он на охоту не идет, объяснил майор, отвечая на возгласы удивления, которыми его приветствовали. Он сидел, почти не раскрывая рта. Миссис Люк предложила ему пойти взглянуть на свинок. Силию она отправила вместе с ним. За обедом Роджер Рейнс сидел мрачный как туча.
На другой день Силия уезжала домой. Утро прошло спокойно — она провела его с хозяином и хозяйкой. Другие гости уже разъехались, а она собиралась отправиться дневным поездом. К обеду явился некто по имени «дорогой Артур, такой забавный». Это был (на взгляд Силии) весьма пожилой мужчина, и ничего забавного она в нем не находила. Говорил он тихо, надтреснутым голосом.
После обеда, когда миссис Люк вышла и Артур с Силией остались вдвоем, он принялся гладить ее лодыжки.
— Прелестные ножки, — бормотал он. — Прелестные. Вы ведь не против, не так ли?
Силия была очень даже против. Но терпела. Может быть, так оно принято, когда гостишь в загородном доме. Ей не хотелось показаться неотесанной деревенщиной или малым ребенком. Она стиснула зубы и сидела как деревянная.
Дорогой Артур, скользнув вверх опытной рукой, обнял ее за талию и поцеловал. Силия в бешенстве развернулась и оттолкнула его.
— Не надо, — будьте добры, не надо.
Манеры манерами, но некоторые вещи терпеть нельзя.
— Такая миленькая, стройненькая талийка, — просюсюкал Артур, снова пуская в ход натренированную руку.
В комнату вошла миссис Люк. От нее не укрылось покрасневшее расстроенное лицо Силии.
— Артур не безобразничал? — поинтересовалась она по дороге на станцию. — Молоденьких девушек ему лучше не доверять — нельзя оставлять ни на минуту. А впрочем, он довольно безобидный.
— А позволять гладить ноги обязательно? — спросила Силия.
— Обязательно? Нет, конечно, забавное вы дитя!
— Ух! — Силия вздохнула с облегчением. — До чего же я рада.
Миссис Люк, явно развеселясь, повторила:
— Забавное дитя! — И добавила: — На балу вы выглядели прелестно, думается, вы еще услышите о Джонни де Бэре. — И присовокупила: — Человек он чрезвычайно состоятельный!
На другой день после возвращения домой Силия получила большую розовую коробку шоколада. Внутри ничто не указывало, от кого шоколад. Через два дня пришла бандероль. В ней была маленькая серебряная шкатулочка с выгравированным на крышке именем «Маргарита» и датой бала.
Внутри лежала визитная карточка майора де Бэра.
— Кто этот майор де Бэр, Силия?
— Я с ним познакомилась на балу.
— Что он за человек?
— Довольно пожилой, с очень красным лицом. В общем славный, только разговаривать с ним трудно.
Мириам задумчиво кивала. В тот же вечер она написала миссис Люк. Та ответила со всею откровенностью — миссис Люк была прирожденной свахой: «Состоятельный — даже очень. Охотится с самим Б. Джордж его недолюбливает, но сказать против него абсолютно нечего. Он, кажется, совсем без ума от Силии. Она — милое дитя, так простодушна. Она, несомненно, будет кружить голову мужчинам. Невинность и покатые плечи мужчины обожают».
Через неделю майор де Бэр «случайно оказался в здешних краях». Не позволят ли ему заехать навестить Силию и ее матушку?
Он заехал. И, как обычно, не мог связать двух слов — сидел, уставясь на Силию, и делал неуклюжие попытки завязать дружбу с Мириам.
Мириам после его ухода почему-то расстроилась. Поведение матери Силию озадачило. Мириам роняла бессвязные реплики, от которых яснее не становилось.
— Не знаю, разумно ли молиться о том… до чего же трудно узнать, что правильно… — Потом вдруг: — Я хочу, чтобы ты вышла за хорошего человека — как твой отец. Деньги в жизни не главное, но как важно, чтобы женщину окружали покой и уют…
Силия не перечила и поддакивала матери, никак не увязывая ее реплики с визитом майора де Бэра. Мириам имела обыкновение говорить иногда что-то совершенно неожиданное. И дочь это перестало удивлять.
Мириам сказала:
— Я хотела бы, чтобы ты вышла замуж за человека старше тебя. Они больше заботятся о женщине.
Силия тут же подумала о полковнике Монкриффе, который уже уходил из памяти с невероятной скоростью. На балу она танцевала с молодым военным шести футов росту и сейчас склонна была идеализировать красивых молодых великанов.
Мать сказала:
— Когда на будущей неделе мы будем в Лондоне, майор де Бэр хотел бы сводить нас в театр. Это мило, правда?
— Очень мило, — откликнулась Силия.
Предложение руки, сделанное майором де Бэром, захватило Силию врасплох. Отзывы миссис Люк, реплики матери не подсказали ровным счетом ничего. Силия отлично разбиралась в собственной душе, но никогда не умела предвидеть надвигающихся событий и, как правило, не замечала, что происходит у нее под носом.
Мириам пригласила майора де Бэра погостить дня два. На самом деле он чуть ли не сам напросился, и Мириам, несколько обеспокоенной, ничего не оставалось, как пригласить его.
В первый вечер Силия показывала гостю сад. Она лишний раз убедилась, как тяжело с ним общаться. Казалось, он вовсе не слушает ее. Она опасалась, как бы ему не стало непомерно скучно… Говорила она, конечно, почти сплошь глупости, но если бы он только помог…
А он — посреди очередной ее фразы — вдруг схватил ее руки, зажал в своих и странным, хриплым, совершенно неузнаваемым голосом сказал:
— Маргарита, моя Маргарита. Я жажду вас. Будьте моей женой.
Силия смотрела на него во все глаза. Лицо ее выражало непонимание, голубые, широко открытые глаза глядели перепуганно. Она потеряла дар речи. Что-то воздействовало на нее, воздействовало мощно, передавалось через дрожащие руки, что держали ее. Она почувствовала, что оказалась в самом центре бурных эмоций. Это пугало… внушало ужас.
Запинаясь, она пролепетала:
— Я… нет. Я не знаю. О нет, я не могу.
Что ощущала она рядом с ним, рядом с этим мужчиной, с этим немолодым молчаливым незнакомцем, которого прежде почти не замечала, — что она чувствовала, если не считать того, что была польщена его признанием?
— Я напугал вас, дорогая. Любовь моя. Вы так молоды, так чисты. Вы не можете понять, что я к вам испытываю. Я вас так люблю.
Почему не отдернула она тут же руки и не сказала сразу, твердо и честно: «Мне очень жаль, но у меня к вам таких чувств нет».
Почему вместо этого она стояла и беспомощно смотрела на него, чувствуя, что весь воздух вокруг пронизан токами?
Он нежно привлек ее к себе, она противилась — но вполсилы только, не оттолкнула его.
Он ласково сказал:
— Я не буду сейчас настаивать. Подумайте.
И выпустил ее из своих объятий. Она медленно пошла к дому, поднялась к себе, легла и долго лежала на кровати закрыв глаза, чувствуя, как сердце вот-вот выскочит из груди.
Через полчаса к ней зашла мать.
Она присела на кровать, взяла Силию за руку.
— Мама, он сказал тебе?
— Да, ты ему очень небезразлична. Как… как сама ты к этому относишься?
— Не знаю, все… все это так странно.
Больше ничего сказать она не могла. Странно — все было странно: чужие друг другу люди, оказывается, могут влюбиться друг в друга — в одно мгновение. Она сама не знала, что испытывает и чего хочет.
А менее всего понятна ей была — и не вызывала сочувствия — растерянность матери.
— Я не совсем здорова. Все время молюсь, чтобы тебе встретился хороший человек, с которым у тебя была бы хорошая семья, с которым ты была бы счастлива… Денег так мало… мне ужасно много пришлось в последнее время тратиться на Сирила… Тебе так мало останется, когда меня не станет. Но я не хочу, чтобы ты вступила в брак не любя, только из-за денег. Ты такая романтичная, а прекрасных принцев и всего такого не бывает. Немногие женщины выходят замуж за того, к кому они питают романтическую любовь.
— Ты же вышла.
— Я вышла, да, но в любом случае не всегда разумно любить очень сильно. Это как незаживающая боль… Быть любимой лучше… Можно проще смотреть на жизнь… Мне так не удавалось. Если бы я знала больше об этом майоре… Если бы он безусловно мне нравился… Может быть, он пьет… Может, он… Всякое ведь может быть. Будет ли он о тебе заботиться, беречь тебя? Будет ли добр к тебе? Нужно обязательно, чтобы кто-то заботился о тебе, когда меня не станет.
Большую часть сказанного Силия пропустила мимо ушей. Деньги не имели для нее значения. Когда папа был жив, они были богаты, когда умер — стали бедными, но Силия разницы не замечала. У нее был дом, сад и рояль.
Брак для нее означал любовь — возвышенную, романтическую любовь — и счастливую навсегда жизнь. Книги, которые она читала, житейской мудрости ее не научили. Смущало ее и приводило в замешательство то, что она понятия не имела, любит ли она майора Джонни де Бэра или нет. За минуту до того, как он сделал ей предложение, она, конечно, ответила бы, что не любит. А теперь? Что-то он в ней разбудил — что-то страстное, волнующее и смутное.
Мириам попросила его уехать и дать Силии два месяца на раздумья. Он повиновался, но писал письма, немногословный Джонни де Бэр оказался мастером сочинять любовные послания. Письма его были иногда коротенькими, иногда длинными, но никогда — одинаковыми, и были это такие письма, о каких только и мечтают молодые девушки. К концу двух месяцев Силия решила, что влюблена в Джонни. Она отправилась с матерью в Лондон, вполне готовая сказать ему именно это. Когда же она его увидела, чувства ее резко переменились. Этот человек был для нее по-прежнему чужим, она не любила его. И она ответила ему отказом.
Джонни де Бэр не смирился со своим поражением так легко. Он еще пять раз просил Силию выйти за него. Больше года забрасывал письмами, соглашался «просто дружить», посылал ей всякие прелестные мелочи, упорно добиваясь ее благосклонности, и настойчивость его чуть было не дала плодов.
Все было так романтично… так похоже на картины ухаживания, которые рисовала Силия в воображении. Его письма, то, что в них говорилось… это было как раз то, чего она жаждала. Тут Джонни де Бэр был действительно мастак. Он был прирожденным любовником. Через его жизнь прошло немало женщин, и он знал, чем женщину привлечь. Знал он и как развернуть наступление на замужнюю женщину, и как пленить деву юную. Силия чуть было не поддалась ему, но не поддалась. Было в ней что-то незыблемое, что подсказывало, нужно ей это или не нужно, и не давало ее провести.
Как раз тогда-то Мириам и убедила дочь заняться чтением французских романов. Чтобы не запускать французский, сказала она. Среди книг были романы Бальзака и других французских реалистов.
Были и некоторые современные произведения, которые мало кто из английских матерей предложил бы читать своим дочерям.
Но Мириам сделала это с умыслом.
Она твердо решила, что Силия — такая мечтательная, просто витающая в облаках — должна узнать жизнь.
Силия послушно читала, но без особого интереса.
Руки Силии добивался не только майор. Ральф Грэм, тот веснушчатый мальчик из школы танцев. Теперь он был владельцем чайной плантации на Цейлоне. Силия ему всегда нравилась, даже когда была девочкой. Вернувшись и встретив ее взрослой, он в первую же неделю отпуска попросил ее руки. Силия без колебаний отказала. У Ральфа гостил друг, и друг этот написал потом письмо Силии. Ему не хотелось бы перебегать дорогу Ральфу, но он влюбился в Силию с первого взгляда. Смеет ли он надеяться? Но ни Ральф, ни его друг не произвели впечатления на Силию.
А в тот год, когда к ней сватался Джонни де Бэр, у нее появился друг — Питер Мейтланд. Питер был несколькими годами старше своих сестер. Он был военным, и много лет его полк стоял за границей. Теперь его перевели служить в Англию. Возвращение Питера совпало с помолвкой Элли Мейтланд. Силии и Джейнет предстояло быть подружками невесты. На свадьбе Силия и познакомилась с Питером.
Питер Мейтланд был высокий и темноволосый. Свою застенчивость он скрывал за приятной манерой говорить не спеша. Семейство Мейтландов было все такое же добродушное, общительное и беззаботное. Они не торопились никогда и никуда. Они опаздывали на поезд — ну, ничего не поделаешь, можно уехать и следующим. Не успевали к обеду — тоже ничего, голодными как-нибудь не останутся. У них не было ни честолюбивых желаний, ни энергии для их осуществления. И Питер как бы вобрал в себя наиболее характерные черты всего семейства. Никто никогда не видел, чтобы Питер куда-нибудь спешил. «И через сто лет все будет то же», — так он рассуждал.
Свадьба Элли проходила вполне по-мейтландовски. Миссис Мейтланд, крупная, рассеянная и добродушная, никогда не вставала раньше полудня и частенько забывала распорядиться о еде. Главным занятием в то утро были попытки «втиснуть маму в ее наряд». Поскольку она питала отвращение к примеркам, ее кремовое атласное платье вышло очень тесным и причиняло неудобства. Невеста засуетилась: с умом поработав ножницами, прикрыв орхидеями кое-как изъяны, устроила так, что маме стало удобно. Силия пришла пораньше — помочь: в какой-то момент и в самом деле казалось, что Элли в этот день так и не выйдет замуж. Когда ей пора было уже выезжать, она еще преспокойно сидела в одной сорочке и занималась педикюром.
— Хотела это сделать вчера вечером, — объяснила она. — Но как-то вот не собралась.
— Экипаж уже здесь, Элли.
— Правда? О, тогда пусть кто-нибудь позвонит Тому и скажет, что я опоздаю на полчасика… Бедняжка Том, — добавила она задумчиво. — Он такой славный малый. Мне бы не хотелось, чтобы он мучился в церкви, считая, что я передумала.
Элли выросла высоченной — в ней было почти шесть футов. А жених был пяти футов пяти дюймов и, по словам Элли, «такой веселый малый — такой приятный».
Пока Элли, которая вняла наконец резонам, завершала свой туалет, Силия вышла в сад, где капитан Питер Мейтланд мирно раскуривал трубку, нимало не волнуясь по поводу того, что сестра опаздывает.
— Томас — малый разумный, — сказал он. — Он знает, что она за человек. Он и не ждет, что она приедет вовремя.
Он немного робел, разговаривая с Силией, но, как часто бывает, когда встречаются два застенчивых человека, скоро обнаружилось, что им легко друг с другом.
— Вы, должно быть, считаете нас странной семейкой? — сказал Питер.
— У вас, мне кажется, нет ощущения времени, — смеясь, ответила Силия.
— А зачем жить наспех? Спокойнее надо быть — наслаждаться жизнью.
— А разве так достигнешь чего-нибудь?
— А чего надо достигать? В этой жизни все похоже одно на другое.
Питер Мейтланд, бывая дома в отпуске, отказывался, как правило, от всех приглашений. Терпеть не могу, говорил он, изображать из себя пуделька. Он не танцевал, а в теннис или гольф играл с мужчинами или со своими сестрами. Но после свадьбы он стал воспринимать Силию как еще одну сестру. Питер, Силия и Джейнет все время держались вместе. А потом Ральф Грэм, оправившись после отказа, полученного от Силии, начал ухаживать за Джейнет, и трио стало квартетом. Наконец квартет распался на пары — Джейнет с Ральфом, Силия с Питером.
Обычно Питер учил Силию играть в гольф.
— Торопиться не будем, учти. Пройдемся по нескольким лункам и передохнем — присядем, трубочку выкурим, если станет очень жарко.
Это вполне устраивало Силию. К играм душа у нее не лежала, что беспокоило ее почти так же, как то, что у нее нет «фигуры». Но с Питером она могла об этом не думать.
— Ты ведь не хочешь быть профессионалом, охотницей за призами. Просто получай удовольствие — вот и все.
Сам Питер отличался во всех играх. Он был прирожденным спортсменом и мог достигнуть выдающихся результатов, если бы не присущая ему лень. «Игра, — говорил он, — есть игра, зачем превращать ее в работу?»
Он прекрасно ладил с матерью Силии. Она любила всех Мейтландов, а Питер с его неспешными движениями, с его приятной манерой поведения и несомненно ангельским характером был ее любимцем.
— За Силию вам нечего беспокоиться, — говорил он, приглашая девушку покататься верхом, — я присмотрю за ней. Я, правда, за ней присмотрю.
Мириам понимала, что он хотел сказать. Она чувствовала, что Питеру Мейтланду можно доверять.
Питеру было кое-что известно об отношениях между Силией и ее майором. Ненавязчиво, очень осторожно, чтобы не обидеть девушку, он дал ей совет:
— Такой девушке, как ты, Силия, надо выходить за того, у кого водятся денежки. Ты из тех, кому нужна опека. Я не хочу сказать, что тебе следует выйти за какого-нибудь противного богатого еврея — ничего подобного. А вот за славного малого, который любит спорт и все такое и который мог бы о тебе заботиться, — это да!
Когда у Питера кончился отпуск и он вернулся в свой полк, который стоял в Олдершоте, Силия очень без него заскучала. Она писала ему, а он — ей: это были бездумные письма, непринужденные, как беседа.
Когда Джонни де Бэр в конце концов смирился с тем, что ему отказали, Силия почувствовала себя словно выжатой Она даже не подозревала, сколько сил уйдет у нее на то, чтобы противостоять его натиску. Едва произошел окончательный разрыв, как она засомневалась, не будет ли потом раскаиваться. Похоже, она питала к нему более глубокие чувства, чем сама думала. Теперь ей не хватало волнения, которое вызывали у нее его письма, его подарки, его домогательства.
Как к этому отнеслась мать, Силия могла только догадываться. Почувствовала ли Мириам облегчение или же огорчилась? Силия думала то так, то эдак и, собственно говоря, от истины далека не была.
Первое, что почувствовала Мириам, было облегчение. Ей никогда не нравился Джонни де Бэр — она никогда не доверяла ему полностью, хотя и не могла бы сказать, что именно вызывало у нее подозрения. Он был, вне всякого сомнения, увлечен Силией. Ничего скандального в его прошлом не было, к тому же Мириам выросла в убеждении, что из мужчины, который перебесился, получится лучший супруг.
А больше всего ее беспокоило собственное здоровье. Сердечные приступы, которые прежде случались редко, теперь участились. Из недомолвок, умолчаний и дипломатического языка врачей она сделала вывод, что она может и долго прожить — и внезапно умереть. А что тогда будет с Силией? Осталось так мало денег. Как мало, знала только Мириам.
Совсем… совсем мало.
Комментарий Дж. Л.
Напрашивается мысль: «Так почему же, если денег было так мало, Мириам не учила Силию какому-нибудь ремеслу?»
Но не думаю, чтобы такая мысль когда-либо приходила в голову Мириам. Она, мне кажется, была очень восприимчива к новым идеям и новым веяниям, но вряд ли она набрела именно на эту идею. А если бы даже и так, — не думаю, чтобы она с горячностью за нее ухватилась.
Надо полагать, она знала, сколь ранима Силия. Вы скажете, что девочку следовало бы воспитать иначе, но я не верю, что это возможно Как и все, кто живет, ориентируясь на внутреннее видение, Силия не поддавалась влиянию извне Когда дело касалось обыденных вещей, она становилась просто дурочкой.
Думаю, Мириам знала недостатки дочери. Думаю, что Подбором книг для Силии — Бальзака и других французских романистов — она преследовала некую цель. Французы — великие реалисты. Я думаю, она хотела, чтобы Силия воспринимала жизнь и человеческую натуру такими, какие они есть, — как нечто обыденное, чувствительное, прекрасное и неизменное, и трагическое, и в высшей степени забавное. В этом Мириам не преуспела, поскольку характер Силии был под стать ее внешности: она была холодна как скандинавка. Ей по вкусу были длинные саги[215] и эпические сказания о путешествиях и героях. Если в детстве она предпочитала волшебные сказки, то, когда выроста, читала в основном Метерлинка[216], Фиону Маклеод[217] и Йейтса[218] Читала она и другие книги, но они казались ей такими же ненастоящими, как практичному реалисту кажутся ненастоящими сказки и всякие фантастические истории.
Какими уродились, такие мы и есть. Какой-нибудь скандинавский предок обрел новое воплощение в Силии. Цветущая бабушка, веселый и компанейский Джон, живая, как ртуть, Мириам — через кого-то из них передалось ей то потаенное, что они, не догадываясь, носили в себе.
Интересно наблюдать, как из повествования Силии совсем исчезает ее брат. Но ведь Сирил наверняка часто приезжал домой — на праздники или в отпуск.
Сирил поступил на военную службу и отбыл служить в Индию до того, как Силия вышла в свет. Ни в ее жизни, ни в жизни Мириам брат никогда не занимал очень большого места. Он, подозреваю, был — с тех пор, как пошел служить в армию — причиной больших расходов. Потом он женился, оставил военную службу и уехал в Родезию[219], где стал фермером и постепенно ушел из жизни Силии.