1

Силия пробыла в Париже год. Время она там проводила неплохо. Девочки ей нравились, хотя ни одна не стала настоящим другом. Возможно, мисс Пейн и стала бы, но на Пасху, вскоре после приезда Силии, она уехала. Лучшей ее подружкой была здоровая толстушка Бесси Уэст, которая жила в соседней комнате. Бесси была великой болтушкой, а Силия умела слушать, и у них была общая страсть — объедаться яблоками. Бесси грызла яблоко и плела бесконечные небылицы о своих проделках и рискованных приключениях, рассказы ее неизменно заканчивались словами: «И тут мои волосы рассыпались по плечам».

— Ты мне нравишься, Силия, — однажды сказала она. — Ты разумная.

— Разумная?

— Ты не всегда говоришь о мальчишках и таком прочем. А люди вроде Мэйбл и Памелы действуют мне на нервы. Каждый раз, как я занимаюсь на скрипке, они хихикают с таким видом, будто я влюбилась в старика Франца или он влюбился в меня. Я называю это вульгарным. Я, как и все, люблю подтрунивать над мальчишками, но терпеть не могу эти идиотские хихиканья насчет учителей музыки.

Силия переросла любовь к епископу Лондонскому и сейчас была влюблена в мистера Джеральда дю Морье[198] — с тех самых пор, как увидела его в «Его звали также Джимми Валентайн». Но это была тайная страсть — о ней она никому не рассказывала.

Ей нравилась еще одна девочка, та, которую Бесси обычно называла «слабоумной».

Сибиле Суинтон было девятнадцать; это была крупная девушка с прекрасными карими глазами и гривой каштановых волос, очень приветливая и очень бестолковая. Все ей приходилось объяснять дважды. Великим наказанием для нее был рояль. Она плохо играла по нотам, слуха у нее не было, и она не слышала, когда фальшивила. Силия, бывало, по целому часу терпеливо сидела с ней рядом, говоря: «Нет, Сибила, до-диез левой рукой не там… теперь ре. О Сибила, ну неужели ты не слышишь?» Но Сибила не слышала. Ее родителям очень хотелось, чтобы она, как другие девушки, играла на рояле, и Сибила не щадила сил, но уроки музыки были для нее кошмаром, — между прочим, как и для учителя они были кошмаром тоже. Мадам Ле-Брэн — одна из двух преподавателей музыки, которые к ним приходили, — была маленькой старушкой с белоснежными волосами и руками, напоминающими кремни. Она подсаживалась к тебе, когда ты играешь, так близко, что правой руке становится не очень удобно. Мадам любила чтение с листа и приносила с собой несколько толстых сборников для игры в четыре руки. Ты играешь попеременно либо в верхних регистрах, либо в нижних, а мадам Ле-Брэн наоборот. Лучше всего было, когда мадам Ле-Брэн вела верхнюю партию. Она настолько уходила в собственное исполнение, что не сразу замечала, когда ученица, играя на басах, отстает или убегает от нее на несколько тактов. После чего следовал громкий окрик:

— Mais qu'est-ce vous jouez-la, ma petite? C'est affreux — c'est qu'il у a de plus affreux[199].

И все же уроки музыки Силия любила. Когда ее перевели к мосье Кокте, она полюбила их еще больше. Мосье Кокте брал только тех девушек, которые обнаруживали способности к музыке. От Силии он был в восторге. Схватив ее за руки и немилосердно растягивая ей пальцы в стороны, он кричал: «Видите, какой у нее охват? Это рука пианистки. Природа благоволит вам, мадемуазель Силия. Теперь посмотрим, чем вы можете ей помочь». Сам мосье Кокте играл превосходно. Два раза в год он дает концерты в Лондоне, так он говорил Силии. Шопен[200], Бетховен[201] и Брамс[202] были его любимыми композиторами. Обычно он предоставлял Силии выбор для разучивания. Он так воодушевил ее, что она с удовольствием занималась, как он требовал, по шесть часов в день. Игра на рояле ее не утомляла. Рояль она любила: он всегда был ей другом.

Учиться пению Силия ходила к мосье Барре — бывшему оперному певцу. У Силии было высокое, чистое сопрано.

— Верхние ноты у вас превосходны, — говорил мосье Барре. — Лучше и быть не может. Это — головной регистр. Нижние ноты, в грудном регистре, — слабее, но тоже недурны. Переходное звучание — вот что мы должны улучшить. Переходное звучание, мадемуазель, идет от неба.

Он достал рулетку.

— Давайте-ка измерим вашу диафрагму. Вдохните… не дышать… не дышать… теперь сразу выдохнуть. Отлично, отлично. У вас дыхание певицы. — Он протянул ей карандаш. — Держите-ка это зубами — так, в уголок. И не давайте ему выпасть, когда будете петь. Вы отчетливо произносите каждое слово, а карандаш остается. Не говорите мне, что это невозможно.

В целом мосье Барре был доволен ею.

— Ваш французский, однако, приводит меня в смущение. Это не обычный французский с английским акцентом — ах, как я с этим мучаюсь — Mon Dieu[203] — кто бы знал! Нет, готов поклясться, у вас акцент meridional[204]. Где вы учили французский?

Силия сказала.

— А, и ваша горничная была родом с юга Франции? Теперь все понятно. Так, так, скоро мы от этого избавимся.

Силия усердно училась пению. В целом она радовала мосье Барре, но иногда он возмущался ее застывшим лицом англичанки.

— Вы, как все англичане, думаете, что петь — это значит открыть пошире рот и дать волю голосу! Ничего подобного! Важна кожа — кожа лица — все вокруг рта. Вы не хористочка — вы исполняете хабанеру Кармен[205], которую, кстати говоря, вы принесли мне не в той тональности. Она переделана для сопрано, а оперная ария всегда должна исполняться в той тональности, в которой она изначально была написана, — что-либо другое есть мерзость и оскорбление композитора, помните это. Мне бы особенно хотелось, чтобы вы разучили партию для меццо. Вот вы — Кармен, во рту у вас роза, а не карандаш, вы поете песню, которой рассчитываете завлечь молодого человека. Ваше лицо… ваше лицо… ваше лицо не должно быть деревянным.

Урок закончился для Силии слезами. Барре был добр.

— Нет, это не ваше. Нет, я вижу, это не ваше. Вы будете петь «Иерусалим»[206] Гуно. «Аллилуйя»[207] из «Сида»[208]. Как-нибудь потом мы вернемся к Кармен.

Музыка заполняла все время большинства девушек. Каждое утро у них был час французского языка, но и только. Силия, которая болтала по-французски свободнее и выражалась идиоматичнее любой из девушек, на уроке всегда подвергалась ужасному унижению. В диктанте она сажала по двадцать пять — тридцать ошибок, тогда как у других была одна — три или в крайнем случае — пять ошибок. О правописании она не имела понятия. К тому же писала она куда медленнее других. Диктант для нее был кошмаром.

Мадам говорила:

— Но это же невозможно — невозможно, чтобы вы делали так много ошибок, Силия! Неужели вы не знаете, что такое причастие прошедшего времени?

Увы, как раз этого Силия и не знала.

Два раза в неделю они с Сибилой ходили на урок живописи. Силия жалела время, отнятое от игры на рояле. Рисование она терпеть не могла, а живопись тем более. Писать красками цветы — вот чему учились обе девушки.

Жалкий букетик фиалок в стакане с водой!

— Тени, Силия, сначала надо наложить тени.

Но никаких теней Силия не видела. Больше всего она надеялась, что удастся подсмотреть картину Сибилы и попытаться написать, как она.

— Ты, похоже, видишь, где эти дурацкие тени, Сибила. А я нет, никогда их не вижу. Для меня все это — лишь красивые лиловые пятнышки.

Особым талантом Сибила не отличалась, а Силия в живописи была просто тупицей.

Что-то там, в глубине ее души, ненавидело такое копирование: как можно отнимать у цветов их тайны, чтобы потом намалевать их на бумаге, разбрызгать по ней! Пусть фиалки цветут в садах или стоят, склонив головки, в вазочках. Создавать из чего-то еще что-то — нет, это не по ней.

— Непонятно мне, зачем их нужно рисовать, — сказала она как-то Сибиле. — Они ведь и так уже существуют.

— То есть как это?

— Не знаю, как лучше это сказать, только зачем создавать то, что будет похоже на что-то другое? Это же такое расточительство. Вот если б нарисовать цветок, какого нет в природе, — выдумать такой — вот это, может, и было бы делом стоящим.

— Что — выдумывать из головы?

— Да, но и это было бы нехорошо. Это был бы цветок, но не настоящий, а просто нечто на бумаге.

— Но, Силия, картины, настоящие картины, живопись — они ведь очень красивые.

— Да, конечно, по крайней мере… — Она замолчала. — Разве?

— Силия! — вскричала Сибила, пораженная подобной ересью.

Разве только вчера не водили их в Лувр[209] смотреть полотна старых мастеров?

Силия чувствовала, что в своей ереси зашла слишком далеко: об Искусстве принято говорить с почтением!

— Вчера я, наверное, опилась шоколадом, — сказала она. — Потому и показались они мне скучными. Все эти святые — на одно лицо. Конечно, я на самом деле так не думаю, — прибавила она. — Они замечательны, правда.

Голос у нее, однако, был не очень уверенный.

— Ты просто не можешь не любить живопись, Силия, ты ведь так любишь музыку.

— Музыка — другое дело. Музыка — сама по себе. Она никого не копирует. Берешь инструмент — скрипку, или рояль, или виолончель — и создаешь звуки, прелестные звуки, которые сплетаются в одно целое. И нет нужды делать так, чтобы она была на что-нибудь похожа. Она — сама по себе.

— Ну, а я, — отозвалась Сибила, — думаю, что музыка — это всего-навсего жуткий шум. И очень часто, когда я попадаю не в ту ноту, звучит это куда лучше, чем если б я сыграла правильно.

Силия в отчаянии уставилась на подругу.

— Ты просто ничегошеньки не слышишь!

— А судя по тому, как ты рисуешь сегодня эти фиалки, все решат, что ты ничегошеньки не видишь.

Силия так и замерла, перегородив дорогу маленькой горничной, которая шла за ними следом и теперь сердито зашикала.

— Ты знаешь, Сибила, — сказала Силия, — мне кажется, ты права. Я не уверена, что вижу вещи, нет, я их просто не вижу. Потому я и пишу диктанты с такими ошибками. И потому не знаю, как на самом деле все выглядит.

— Ты всегда шагаешь напрямик — по лужам так по лужам, — напомнила Сибила.

Силия задумалась.

— Это все, наверное, не имеет значения… право же — кроме правописания. Важно, какое чувство вызывает в тебе вещь, а не просто, какой она формы и как сделана.

— Не понимаю!

— Возьмем, например, розу. — И Силия кивнула в сторону торговки цветами, мимо которой они проходили. — Ну какое имеет значение, сколько у нее лепестков и какой они формы, — просто… в общем, важно ведь только то, каков цветок в целом — бархатистость его и аромат…

— Но ведь нельзя нарисовать розу, не зная, как она выглядит.

— Сибила, ты большая глупышка, разве я не сказала тебе, что не хочу рисовать? Розы на бумаге мне не нравятся. Я люблю их живыми.

Она остановилась у цветочницы и за несколько су купила букетик поникших темно-красных роз.

— Понюхай, — сказала она, ткнув их прямо под нос Сибиле, — разве не вызывает это в тебе поистине божественной боли?

— Ты опять объелась яблоками.

— Нет, не объелась. Сибила, ну не будь таким сухарем. Разве это не божественный аромат?

— Божественный. Только у меня от этого никакой нет боли. И непонятно, зачем нужно, чтобы что-то болело.

— Мы с мамой пытались как-то заниматься ботаникой, — сказала Силия, — но пришлось выбросить учебник — так я его ненавидела. Заучивать все сорта цветов, да еще распределять их по семействам… и все эти пестики и тычинки — брррр, ужас, словно наголо раздеваешь этих бедняжек. По-моему, это отвратительно. Это., это неделикатно.

— Знаешь, Силия, если ты уйдешь в монастырь, монашки заставят тебя принимать ванну в сорочке. Мне кузина рассказывала.

— Правда? Это почему?

— У них считается неприличным смотреть на собственное тело.

— О!.. — Силия с минуту раздумывала. — А как же они мылятся? Не очень-то будешь чистым, если намыливаешься через рубашку.

2

Пансионерок водили в Оперу[210] и в «Комеди Франсез»[211], а зимой — кататься на коньках в Пале де Гляс[212]. Все это доставляло Силии удовольствие, но только музыка по-настоящему наполняла ее жизнь. Она написала матери, что хочет стать профессиональной пианисткой.

В конце семестра мисс Шофилд устроила вечер, на котором наиболее успевающие ученицы музицировали и пели. Силия выступала и с тем, и с другим. Пение прошло неплохо, но вот за роялем она сорвалась и здорово сфальшивила в первой части «Патетической сонаты» Бетховена.

Мириам приехала в Париж за дочерью и, по просьбе Силии, пригласила мосье Кокте на чай. Она вовсе не хотела, чтобы Силия профессионально занималась музыкой, но полагала, что будет нелишне узнать, что думает на сей счет мосье Кокте. Когда она спросила его об этом, Силии в комнате не было.

— Скажу вам начистоту, мадам. У нее есть способности… техника… чувство. Она самая многообещающая из моих учениц. Но мне кажется, у нее не тот темперамент.

— Вы хотите сказать, что она не может играть на публике?

— Как раз это я и имею в виду, мадам. Чтобы быть артистом, нужно обладать способностью отключаться от окружающего мира, а если вы чувствуете его и ощущаете, что он слушает вас, то это должно восприниматься вами как стимул. Мадемуазель же Силия — она выкладывает всю себя перед аудиторией из одного человека, из двух и лучше всего играет, когда бывает совсем одна и дверь плотно закрыта.

— Вы можете сказать ей то, что сейчас сказали мне, мосье Кокте?

— Если угодно, мадам.

Силия была глубоко разочарована. И заговорила о пении как о запасном варианте.

— Хотя это не будет то же самое.

— Тебе пение не нравится так, как игра на фортепьяно?

— Нет.

— Может, ты поэтому и не нервничаешь, когда поешь?

— Может быть. Мне кажется, что голос мой существует как бы сам по себе, отдельно — я хочу сказать, не сам его делаешь — не так, как с пальцами при игре на рояле. Ты понимаешь меня, мамочка?

У них был очень серьезный разговор с мосье Барре.

— У нее есть дарование и голос — это так. И темперамент есть. Но голос ее пока маловыразителен — это голос мальчика, а не женщины. Но это, — улыбнулся он, — придет. Голос прелестный: чистый… ровный… и дыхание хорошее. Она может быть певицей, да. Певицей на камерной сцене — но голос ее недостаточно силен для сцены оперной.

Когда они вернулись в Англию, Силия сказала:

— Я все обдумала, мамочка. Если я не могу петь в опере, я тогда вообще не буду петь. Я имею в виду, профессионально.

И засмеялась.

— Ты не хотела ведь, чтобы я пела, да, мамочка?

— Нет, конечно, я не хотела, чтобы ты стала профессиональной певицей.

— Но ты бы мне позволила? Разве ты не позволишь мне все, что я захочу, если я очень этого захочу?

— Не все, — уверенно возразила Мириам.

— Но почти все?

Мама опять ей улыбнулась.

— Я хочу, чтобы ты была счастлива, моя маленькая.

— Конечно же я всегда буду счастлива, — с уверенностью ответила Силия.

3

Той осенью Силия написала матери, что хочет стать медицинской сестрой. Бесси собиралась пойти в медсестры, и ей тоже захотелось. В последнее время она много в своих письмах писала про Бесси.

Прямого ответа Мириам не дала, но ближе к концу семестра написала Силии, что врач советует ей провести зиму за границей. Она собирается в Египет, и Силия поедет с ней.

Вернувшись из Парижа, Силия застала мать у бабушки. Мать целиком ушла в предотъездную суету. А бабушка была отнюдь не в восторге от египетской затеи. Силия слышала, как она об этом говорила с кузиной Лотти, которая приехала к бабушке на обед.

— Не могу понять Мириам. Ведь она же осталась почти без денег. И вдруг решает отправиться в Египет — в Египет… это же чуть ли не самое дорогое место, куда можно было бы поехать. В этом вся Мириам, никакого понятия о деньгах. И Египет — одно из последних путешествий, которые они совершили с бедняжкой Джоном. Это так бесчувственно.

Силии вид матери показался и вызывающим, и взволнованным. Она повела Силию в магазин и купила ей три вечерних платья.

— Да ведь девочка еще не выезжала в свет. Ты глупо себя ведешь, Мириам, — говорила бабушка.

— Вовсе не плохая идея — выйти в свет именно там. В Лондоне мы бы все равно себе такого позволить не смогли.

— Но ей только шестнадцать.

— Почти семнадцать. Моя мать вышла замуж, когда ей еще не было и семнадцати.

— Не хочешь ли ты, чтобы и Силия вышла замуж, когда ей еще не будет семнадцати?

— Нет, не хочу, но я хочу, чтобы у нее все было, как у других девушек.

Вечерние платья были умопомрачительны, но они подчеркивали то, что в жизни Силии осталось единственным нераспустившимся бутоном. Увы, «фигуры», о которой не уставала страстно мечтать Силия, так и не получилось. Никаких выпуклостей, которые можно было бы облачить в полосатую блузку. Какое горькое, какое сильное разочарование! Ей так хотелось, чтобы у нее была «грудка». Бедная Силия, родиться бы ей на двадцать лет позже: какой бы ее фигура вызывала восторг! Никаких упражнений для похудания не понадобилось бы для этой изящной и далеко не костлявой фигурки.

А так в корсаж платьев Силии пришлось добавлять «подушечки» — искусно собранный рюшами тюль.

Силии очень хотелось иметь черное вечернее платье, но Мириам отказала — никакого черного платья, пока Силия не вырастет. Мать купила ей платье из белой тафты, бледно-зеленое ажурное, обшитое множеством ленточек, и бледно-розовое атласное с бутоном розы на плече.

Тогда бабушка извлекла из комода красного дерева, из нижнего ящика, отрез сверкающей бирюзовой тафты и предложила, чтобы бедняжка мисс Беннет попыталась смастерить что-нибудь из этого. Мириам ухитрилась тактично намекнуть, что, возможно, модное вечернее платье не совсем будет по силам бедняжке мисс Беннет. Шили из голубой тафты в другом месте. Потом Силию водили к парикмахеру и дали несколько уроков того, как самой делать прическу, а это было дело совсем не простое: спереди волосы накручивали на «раму», а на затылке укладывали массой локонов. Нелегко это тем, у кого, как у Силии, волосы были густые и длинные — ниже пояса, если их распустить.

Все это было чрезвычайно волнительно, так что Силия даже не заметила, что со здоровьем у матери, как ни странно, стало лучше.

Но внимание на это обратила бабушка.

— Надо же, — сказала она. — Мириам прямо как волчок стала.

Только многими годами позже Силия поняла, что переживала в то время ее мать. Вспоминая свое собственное безрадостное детство, она страстно желала, чтобы у ее малышки были все радости и развлечения, какие и должны быть у молоденьких девушек. А как Силия может «наслаждаться жизнью», если она, по сути, похоронена в деревне, где молодых людей ее возраста почти и нет.

Поэтому-то и была затеяна поездка в Египет, где у Мириам осталось много друзей — еще с тех времен, когда они с Джоном туда ездили. Чтобы раздобыть нужную сумму денег, она, не задумываясь, продала кое-какие акции из тех немногих, что имелись у нее. Силии не придется завидовать другим девушкам — она тоже будет «наслаждаться жизнью», как самой Мириам не довелось.

И потом — как она призналась Силии годами позже — она боялась ее дружбы с Бесси Уэст.

— Я знаю, многие девушки начинают интересоваться другими девушками и теряют интерес к мужчинам. Это противоестественно — и это нехорошо.

— Бесси? Да я никогда Бесси и не любила особенно.

— Теперь я это знаю. Но тогда не знала. Я испугалась. И вся эта чушь насчет медицинской сестры. Я хотела, чтобы ты наслаждалась жизнью, чтобы у тебя были красивые наряды и чтобы тебе все было в радость, как и подобает молодым и здоровым людям.

— У меня, — ответила Силия, — так все и было.