Мать объяснила Силии, что многое теперь будет по-другому. Когда папа был жив, они считали себя сравнительно богатыми. Но теперь, после его смерти, адвокаты обнаружили, что денег он оставил очень мало.
— Придется нам жить очень, очень скромно. Дом, видимо, надо продать и снять где-нибудь коттеджик.
— Ой, нет, мама, не надо.
Мириам улыбнулась: дочь просила с такой горячностью.
— Ты так любишь его?
— Да, очень.
Силия произнесла это очень серьезно. Продать Дом? Она этого не вынесет.
— И Сирил говорит то же самое… Не знаю, право, разумно ли я поступаю… Значит, придется считать каждый пенс…
— Ну, пожалуйста, мамочка. Пожалуйста… пожалуйста… пожалуйста.
— Очень хорошо, родная. В конце концов, это счастливый дом.
Да, дом был счастливый. Через много лет, оглядываясь на прошлое, Силия поняла правоту этих слов. В доме была какая-то особая атмосфера. Атмосфера счастья и счастливо прожитых лет.
Произошли, конечно, кое-какие перемены. Жанна вернулась во Францию. Садовник стал приходить только два раза в неделю и лишь затем, чтобы присматривать за садом, а оранжерея потихоньку приходила в упадок. Ушли горничная и Сьюзен. Зато Раунси, не проявляя чувств, стоически решила остаться.
Мать убеждала ее:
— Вы же понимаете, что работы прибавится. Я могу себе позволить только одну служанку, и некому будет ни обувью заняться, ни ножи точить.
— Я вполне, мэм, готова. Начинать все по новой мне не хочется. Привыкла я тут на своей кухне, тут меня вполне устраивает.
О преданности или привязанности — ни словечка. Даже намек на что-либо подобное смутил бы Раунси необычайно.
И Раунси осталась, платить ей стали меньше, и, как Силии стало ясно уже потом, Мириам с ней приходилось иной раз куда сложнее, чем было бы без нее. Ибо Раунси выучку прошла в старой школе и мелочиться не привыкла. Для нее кулинарные рецепты начинались так: «…взять пинту густых сливок и дюжину свежих яиц…» Готовить простую пишу и не тратить лишних продуктов — такое воображению Раунси было недоступно. Как и раньше, она выпекала слугам к чаю целые противни печенья, а черствые буханки хлеба вываливала на корм свиньям. Она испытывала что-то вроде гордости, заказывая продукты в солидных лавках и в изобилии. Ведь это делает честь Дому. И сильно переживала, когда Мириам лишила ее этой обязанности.
Убираться и подавать на стол стала пожилая женщина по имени Грегг. Грегг обслуживала у Мириам гостей в первые годы ее замужества.
— Как завидела ваше объявление в газете, мэм, тут же уволилась и скорее сюда. Нигде мне не было так хорошо, как у вас тут.
— Теперь все будет по-другому, Грегг.
Но Грегг твердо решила поступить к ним. Обслуживать гостей она была мастерица, но случая явить свои таланты ей не представлялось. Не было больше званых ужинов. В комнатах же она убиралась на скорую руку: паутину не замечала и снисходительно мирилась с пылью.
Она развлекала Силию нескончаемыми рассказами о былом великолепии:
— Двадцать четыре человека усадят, бывало, за стол к ужину твои папаша с мамашей. Два супа, два рыбных блюда, потом четыре вида закусок, мясное — сорбе, так оно называется, два сладких, салат из омаров и мороженый пудинг!
«То-то было времечко», — словно говорила Грегг, когда нехотя приносила к столу макароны au gratin[185] — весь ужин Мириам и Силии.
У Мириам пробудился интерес к саду. В садоводстве она ничего не понимала и даже не хотела забивать себе этим голову. Она просто экспериментировала, и опыты ее увенчивались фантастическим и абсолютно не заслуженным успехом. Рассаду и луковицы она сажала в неподходящее время года и не на ту глубину, семена разбрасывала как попало. Но все, к чему бы она ни прикасалась, росло и процветало.
— Легкая у твоей мамаши рука, — признавал старик Эш угрюмо.
Старик Эш был приходящим садовником, который работал у них два раза в неделю. Он-то в садоводстве знал толк, но, на беду, его природа наделила тяжелой рукой. Что он ни посадит — сохнет на корню. Не везло ему и в стрижке кустов, и то, что не погибало, как он говаривал, от сырости, погибало, по его же выражению, от ранних заморозков. Он давал Мириам советы, но та его не слушала.
Он ужасно хотел разбить на склоне лужайки перед домом «хорошенькие клумбочки полумесяцами и ромбиками и высадить хорошенькие цветочки». И был раздосадован, когда Мириам с возмущением отклонила его предложение. Зеленый простор нераспаханного луга ей больше по душе, сказала она, а он в ответ заявил: «Ну, с грядками-то больше походит на усадьбу. С этим-то вы спорить не станете».
Силия и Мириам подбирали цветы, чтобы поставить в доме, стараясь перещеголять друг друга. Они делали большие высокие букеты из белых цветов: стелющегося жасмина, душистой сирени, белых флоксов, левкоев. Потом у Мириам появилась страсть к маленьким букетикам из экзотических цветов — гелиотропов и пахучих, с плоскими чашечками, алых роз.
Всю жизнь аромат старомодных алых роз напоминал Силии о матери.
Силию брала досада: как она ни старалась, подбирая цветы, букеты ее не шли ни в какое сравнение с теми, что делала мать. Составляя букет, Мириам подбирала цветы с какой-то буйной грацией. Ее композиции отличала самобытность — они никак не походили на те, что в ту пору принято было делать.
Занятия с Силией были лишены какой-либо системы, Мириам велела дочери арифметикой заниматься самостоятельно. Сама Мириам в этом не была сильна. И Силия трудилась на редкость добросовестно, прорабатывая коричневую книжечку, по которой начала заниматься еще с отцом.
Однако она то и дело увязала в сомнениях, не уверенная, каким должен быть ответ в задачке — в овцах или в людях. Когда стали оклеивать комнаты обоями, это настолько заворожило ее, что она вообще забросила арифметику.
Насчет образования у Мириам были свои теории. Учительницей она была превосходной, хорошо объясняла и способна была пробудить интерес к любой теме.
Мириам обожала историю, и под ее началом Силия прошлась по знаменательным событиям в биографиях великих мира сего. История Англии — шаг за шагом — было для Мириам делом скучным, а вот Елизавета[186], император Карл Пятый[187], Франциск Первый[188] во Франции, Петр Великий — все они словно живые представали перед Силией. Оживало величие Рима. Погибал Карфаген[189]. Великий Петр рвался вытащить Россию из варварства.
Силия любила, когда ей читали вслух, и Мириам подбирала книги в зависимости от того, какой период истории они изучали. Читая вслух, она без зазрения совести Пропускала целые страницы: на что-либо скучное терпения у нее решительно не хватало. Географию она увязывала с Историей. Никаких других уроков не было, если не считать отчаянных попыток Мириам как-то улучшить правописание Силии, которое для девочки ее возраста было просто позорным.
Обучать Силию играть на фортепьяно взяли немку, и Силия тут же выказала музыкальную одаренность и занималась с удовольствием, разучивая гаммы куда дольше, чем того требовала фрейлейн.
Маргарет Маккра, что жила по соседству, уехала, но раз в неделю на чай приезжали Мейтленды — Элли и Джейнет. Элли была старше Силии, Джейнет — младше. Они играли в «краски» и в «бабушкину лестницу» и основали тайное общество с названием «Плющ». После того как придуманы были пароли, изобретено особое руководство и написаны письма невидимыми чернилами, общество «Плющ» несколько захирело.
И еще были маленькие Пайны.
Гнусавые толстушки, младше Силии. Дороти и Мейбл. Единственным, что занимало их в жизни, была еда. Они вечно переедали, и перед уходом их тошнило. Иногда Силия ходила к ним обедать. Мистер Пайн был тучным мужчиной с красной физиономией, его жена — высокой, костлявой, с чудной смоляной челкой. Они были очень друг к другу привязаны и тоже любили поесть.
— Персивал, очень вкусная баранина, и вправду очень вкусная.
— Еще кусочек, дорогуша. Дороти, еще кусочек?
— Спасибо, папочка.
— Мейбл?
— Нет, папочка, спасибо.
— Ну, что такое? Баранина очень вкусная.
— Надо похвалить Джайлса, дорогой. (Джайлсом звали мясника.)
Ни Пайны, ни Мейтленды не оставили в жизни Силии особого следа. По-прежнему самыми интересными были для нее те игры, в которые она играла одна.
Как только Силия стала прилично играть на фортепьяно, она долгие часы проводила в классной комнате, перебирая старые, обтрепанные и пыльные кипы нот и читая их. Старые песни: «Вниз по долу», «Песня о сне», «Мы со скрипкой». Она пела их, голос ее взмывал ввысь и звенел как колокольчик.
Она очень гордилась своим голосом.
Маленькой девочкой она заявила, что выйдет замуж за герцога. Няня не возражала против такого намерения, но только при условии, что Силия научится быстрее съедать свой ужин.
— Потому что, лапочка, в благородных домах дворецкий заберет твою тарелку еще до того, как ты успеешь все съесть.
— Заберет?
— Да, в благородных домах приходит дворецкий и забирает тарелки — все равно, поели люди или нет.
После чего Силия наспех проглатывала еду и начинала готовиться к жизни герцогини.
Теперь она впервые поколебалась в своем намерении. Может, она все-таки и не выйдет замуж за герцога. Нет, она станет примадонной такой, как Мельба[190].
По-прежнему большую часть времени Силия проводила одна. Хотя к ней приходили на чай Мейтленды и Пайны, они казались ей менее всамделишними, чем ее «девочки».
А «девочек» Силия создала в своем воображении. Она знала о них все: как они выглядят, во что одеваются, что чувствуют и что думают.
Первой была Этельред Смит — высокая и очень смуглая и очень-очень умная. К тому же прекрасно умела играть. Она вообще все умела. У нее была «фигура», и она умела одеваться — носила полосатые блузки. У Этель было все, чего не было у Силии. Она олицетворяла собою идеал Силии. Потом была Энни Браун. Лучшая подруга Этель. Белокурая, нерешительная и «хрупкая». Этель помогала ей готовить уроки, а Энни во всем слушалась Этель и восхищалась ею. Следующей появилась Изабелла Салливен, с рыжими волосами и карими глазами, красивая. Была она богатой, гордой и противной. Всегда была уверена, что обыграет Этель в крокет, но Силия делала так, чтобы этого не случилось, хотя порою чувствовала себя премерзко, когда намеренно заставляла Изабеллу пропускать шары.
Грин была ее кузиной — бедной родственницей. Она была темнокудрая, голубоглазая и очень веселая.
Элла Грейвс и Сью де Вит были намного младше, им было по семь лет. Элла была очень серьезной и очень прилежной, волосы у нее были каштановые и густые, а лицо — самое обыкновенное. Она то и дело получала призы за арифметику, потому что занималась старательно. А Сью была очень светленькая — Силии все не удавалось установить, как та выглядит и какой у нее характер. Вера де Вит, сводная сестра Сью, была самой романтической в школе. Ей было четырнадцать лет. У нее были волосы цвета соломы и глаза цвета незабудок. Ее прошлое было окутано тайной — дашь в конце Силия узнала, что при рождении ее подменили и что на самом-то деле она была леди Верой, дочерью одного из самых знатных аристократов в государстве. Была там и новенькая девочка — Лина, и больше всего Силии нравилось играть в то, как Лина приходит в школу.
Мириам смутно догадывалась о существовании «девочек», но никогда ничего не спрашивала, и Силия была ей за это очень благодарна. В сырую погоду «девочки» устраивали концерт в классной, каждая должна была исполнить что-то свое. Силию разбирала досада от того, что, когда она играла за Этель и хотела сыграть особенно хорошо, пальчики ее путались, а когда играла за Изабеллу, которой давали самые трудные пьески, все шло как по маслу. «Девочки» играли также и в криббидж, и опять Изабелле везло, что раздражало Силию.
Когда Силия приезжала погостить к бабушке, та порой водила ее на спектакль в Музыкальную комедию. Они ехали до станции на извозчике, дальше поездом до вокзала Виктория и потом на обед — в Офицерский универмаг, до которого тоже добирались на извозчике; в этом магазине, в продовольственном отделе, бабушка совершала множество покупок по длинному списку, и ее всегда обслуживал один и тот же старичок. Потом они поднимались в ресторан и обедали, заказывая напоследок «маленькую чашечку кофе, но в большой чашке», чтобы можно было долить побольше молока. А потом шли в кондитерский отдел и покупали полфунта шоколадных конфет с кофейной начинкой и уж тогда садились на извозчика и ехали в театр, и бабушке все это доставляло ничуть не меньшую радость, чем Силии.
Часто после спектакля бабушка покупала Силии партитуру. Это открывало для «девочек» новые широкие возможности. Теперь они становились звездами музыкальной комедии. У Изабеллы и Веры было сопрано, голос Изабеллы звучал сильнее, зато у Веры — мелодичнее. У Этель было великолепное контральто, у Элси — тоненький прелестный голосок. Энни, Элле и Сью доставались небольшие роли, но у Сью постепенно развился голос, и ей стали давать партии субреток[191]. «Сельская девушка» была любимым мюзиклом Силии. «Под кедрами гималайскими» казалась ей самой прекрасной арией на свете. Она пела ее и пела — до хрипоты в голосе. Вере досталась роль принцессы, поскольку она могла ее спеть, а роль героини — Изабелле. «Сингали» была другой любимой опереттой, потому что в ней была хорошая партия для Этель.
Мириам, страдавшая головными болями, — а спальня ее находилась как раз под той комнатой, где стоял рояль, — в конце концов запретила Силии играть больше трех часов подряд.
Сбылась детская мечта Силии. У нее появилось платье с плиссированной юбочкой, и она стала оставаться после занятий специально для «танцев с юбочкой».
Теперь она вошла в круг избранных. Не надо будет больше танцевать с Дороти Пайн, у которой было всего-навсего обыкновенное белое платье, в таких ходят в гости. Девочки в платьях с плиссированными юбочками танцевали только друг с другом — если, конечно, им не хотелось проявить «доброту». Силию поставили в пару с Джейнет Мейтланд. Джейнет танцевала прекрасно. Они сговорились всегда танцевать вальс вместе. Стояли они вместе и на выходе, но тут их иногда разлучали, поскольку Силия была на полторы головы выше Джейнет, а мисс Макинтош нравилось, чтобы пары выглядели симметрично. Поскольку было модно танцевать с малышней, старшие девочки выбирали себе малюток. Шесть девочек оставались для «танцев с юбочкой». Силии было очень горько оттого, что ее ставили во второй ряд. Ладно Джейнет — тут Силия не возражала, потому что Джейнет танцевала лучше всех, но Дафна танцевала скверно и ноги у нее часто заплетались. Силия считала, что так нечестно, но ей и в голову не пришло, что мисс Макинтош так делает лишь потому, что в первый ряд ставили девочек ростом пониже, а более высоких во второй.
Мириам волновалась, как и Силия, решая, какого цвета сделать плиссированную юбочку. Они долго и горячо обсуждали это, не упуская из виду того, во что будут одеты другие девочки, и в конце концов выбрали цвет пламени. Больше ни у кого такого платья не было. Силия пришла в восторг.
С тех пор как умер муж, Мириам редко выезжала и редко принимала гостей. Она поддерживала связь только с теми, у кого дети были возраста Силии, да еще с несколькими старыми друзьями. Однако та легкость, с какою она оказалась «вне круга», ее немножко огорчала. Вот что значит деньги! Где все те люди, которые не могли нахвалиться ею и Джоном! Теперь они едва вспоминают об ее существовании. О себе она не очень беспокоилась — она была всегда застенчива и только ради Джона становилась общительной. Он любил, чтобы в доме бывали гости, любил выезжать. Он даже и не догадывался, что Мириам этого терпеть не могла, — так хорошо исполняла она свою роль. Теперь она от этого избавлена, но ей было обидно за Силию. Когда девочка подрастет, ей нужно будет общество.
Вечера, которые они проводили вместе, были самой счастливой порой и для матери, и для дочери. Ужинали они рано, в семь часов, а потом шли наверх, в классную, и Силия вышивала, а мать ей читала. Чтение вслух нагоняло сон на Мириам. Голос ее делался странным и хриплым, она начинала клевать носом.
— Мамочка, — с неодобрением говорила Силия, — ты сейчас уснешь.
— Нет, нет, — возмущалась в ответ Мириам. Она садилась в кресле очень прямо и страницы две-три читала ясно и отчетливо. Потом вдруг говорила: — По-моему, ты права. — И, захлопнув книгу, мгновенно засыпала.
Спала она минуты три. Потом просыпалась и с новой энергией принималась за чтение.
Иногда Мириам вместо чтения рассказывала истории из собственной жизни. О том, как она, дальняя родственница, приехала жить к двоюродной бабушке.
— Мама моя умерла, и после ее смерти денег не осталось, а бабушка была очень добра и предложила меня удочерить.
Она, пожалуй, немного суховато отзывалась о доброте бабушки — сухость эта была не в словах, а в тоне. За этим таилось воспоминание об одиночестве, которое выпало в детстве, тоска по родной матери. А потом она заболела и вызвали врача, который сказал: «Ребенка что-то мучает». — «Ну нет, — решительно возразила бабушка, — она вполне счастливая и веселая крошка». Врач ничего не сказал, но, когда бабушка вышла из комнаты, подсел на кроватку и стал говорить с Мириам тепло и доверительно: она вдруг не выдержала и призналась, что ночами подолгу плачет, лежа в постели.
Бабушка очень удивилась, когда врач рассказал ей об этом.
— Но она ничего мне не говорила.
И после этого стало получше. Стоило только выговориться, и боль прошла.
— А потом появился твой отец. — Голос Мириам потеплел. — Он всегда был очень добр ко мне.
— Расскажи о папочке.
— Он был взрослым — восемнадцати лет. Домой приезжал не особенно часто. Отчим ему не слишком нравился.
— А ты сразу его полюбила?
— Да, с первого взгляда. Я выросла, его любя… Я и не мечтала, что он когда-нибудь подумает обо мне.
— Правда?
— Конечно. Видишь ли, его всегда окружали элегантные взрослые барышни, был он великим сердцеедом и считался к тому же очень хорошей партией. Я всегда думала, что он женится на ком-нибудь другом. Когда он приезжал, он был добр ко мне — дарил цветы, конфеты, брошки. Я была для него просто «крошкой Мириам». Моя преданность, думаю, ему нравилась. Он как-то сказал мне, что пожилая дама, мать одного из его друзей, заметила как-то: «Пожалуй, Джон, вы женитесь на своей маленькой кузине». А он со смехом ответил: «На Мириам? Да она же совсем дитя». Он был влюблен тогда в очень красивую девушку. Но по каким-то причинам ничего из этого не получилось… Я была единственной, кому он предложил выйти за него замуж… Помню… я представляла себе обычно, что, если он на ком-нибудь женится, я лягу на диван, буду лежать и чахнуть, и никто не узнает, что со мной! Я просто потихоньку угасну! В юности такие романтические мысли всегда приходили мне в голову — безнадежная любовь… и угасание на диване. Я умру, и никто не поймет, отчего, пока не найдут пачку его писем, перевязанных голубой ленточкой, с вложенными туда засушенными незабудками. Все это очень глупо… но не знаю сама почему… это помогало… когда так все себе представляешь…
Помню день, когда твой отец вдруг сказал: «Какие красивые глаза у малышки». Я была потрясена. Я всегда считала себя невзрачной. Забралась на стул и долго смотрелась в зеркало: хотела увидеть, почему он так сказал. В конце концов решила, что, пожалуй, глаза у меня и в самом деле красивые…
— А когда папочка предложил тебе выйти за него?
— Мне было двадцать два года. Он не был дома целый год. Я послала ему на Рождество открытку и стихотворение, которое для него сочинила. Он хранил стихотворение в своем бумажнике. Там оно и лежало, когда он умер… Трудно передать, как я удивилась, когда он сделал мне предложение. Я отказала.
— Ну, почему, мамочка, почему?
— Сложно объяснить. Я была очень неуверенной в себе — так меня воспитали. Переживала из-за того, что была коренастой, а не высокой и стройной. Может быть, я считала, что, как только мы поженимся, он во мне сразу же разочаруется. О себе у меня было очень скромное мнение.
— И тогда дядя Том… — подсказала Силия, которая эту часть истории знала почти так же хорошо, как Мириам.
Мать улыбнулась.
— Да, дядя Том. Мы были в Сассексе[192] в то время с дядей Томом. Он был стареньким, но очень мудрым, очень добрым. Я, помню, играла на рояле, а он сидел у камина. Он говорит: «Мириам, Джон просил твоей руки, не так ли? И ты ему отказала?» Я сказала: «Да». — «Но ты ведь любишь его, Мириам?» Я опять говорю: «Да». — «В следующий раз не отказывай, — сказал он. — Он предложит еще раз, но в третий раз просить уже не станет. Он хороший человек, Мириам. Не разбрасывайся своим счастьем».
— И он попросил твоей руки, и ты согласилась.
Мириам кивнула.
В глазах ее засияли звездочки, хорошо знакомые Силии.
— Расскажи, как вы переехали сюда жить.
Еще одна хорошо знакомая мамина история.
Мириам улыбнулась.
— Мы здесь жили на квартире. У нас было две малютки — твоя сестричка Джой, которая умерла, и Сирил. Отцу твоему надо было ехать по делам в Индию. Взять меня с собой он не мог. Мы решили, что место это очень приятное и мы снимем тут дом на год. Я ходила с бабушкой подыскивать нам дом.
Когда твой отец приехал домой обедать, я ему и говорю: «Джон, я дом купила». Он сказал: «Что?» Вмешалась бабушка: «Все в порядке, Джон, это хорошее вложение капитала». Видишь ли, бабушкин муж, отчим твоего отца, оставил мне в наследство немного денег. Единственный дом, который мне понравился, когда я его увидела, был этот самый. Он был такой мирный… такой счастливый. Но старушка, хозяйка дома, сдавать его отказалась — она согласна была только продать. Она была квакерша[193] — очень ласковая и кроткая. Я спросила бабушку: «Купить мне его — на свои деньги?»
Бабушка была моим опекуном. Она ответила: «Собственный дом — это надежное помещение капитала. Покупай».
Старенькая квакерша была такой доброй. Она сказала: «Представляю себе тебя здесь, моя милая, очень счастливой. Тебя и твоего супруга и твоих детей». Это было вроде благословения.
Это так в характере матери — неожиданность, быстрое принятие решения.
Силия спросила:
— Я здесь родилась?
— Да.
— О, мамочка, никогда не будем его продавать…
Мириам вздохнула.
— Не знаю, правильно ли я поступаю… Но он тебе так нравится… И может, он будет для тебя… всегда… чем-то таким… куда ты будешь возвращаться.
Приехала погостить кузина Лотти. Она вышла замуж, имела в Лондоне собственный дом. Но ей нужно было сменить обстановку и побыть на деревенском воздухе — так говорила Мириам.
Кузина Лотти явно была нездорова. Она лежала в постели, и ее ужасно тошнило.
Она говорила, будто что-то съела и у нее разболелся желудок.
— Но теперь-то ей уже должно стать лучше, — настаивала Силия, когда прошла неделя, а кузину Лотти по-прежнему тошнило.
Когда болит желудок, примешь касторки, полежишь в постели — и на следующий день или через день тебе лучше.
Мириам смотрела на Силию с непонятным выражением. Наполовину виноватый, наполовину смеющийся — такой был у нее взгляд.
— Родная, я думаю, лучше тебе все сказать. Кузину Лотти тошнит потому, что у нее будет ребенок.
Никогда в жизни Силия так не удивлялась. Со времен спора с Маргрит Пристмен она ни разу не задавалась вопросом, откуда берутся младенцы.
— Но почему от этого тошнит? Когда он тут будет? Завтра?
Мама рассмеялась.
— Нет, только осенью.
Она много чего рассказывала Силии — о том, сколько времени требуется, чтобы появился ребеночек, и немножко о том, какой это процесс. Силия просто диву давалась — это было самое необыкновенное из всего, что она когда-либо слышала.
— Только не говори об этом при кузине Лотти. Маленьким девочкам вообще-то не положено об этом знать.
На другой день Силия явилась к матери возбужденная.
— Мамочка, мамочка, я видела такой занятный сон. Мне приснилось, что бабушка ждет ребенка. Ты думаешь сон сбудется? Давай мы ей напишем и спросим.
Силию очень удивило, когда мать в ответ рассмеялась.
— Сны ведь правда сбываются, — напомнила она маме с укоризной. — Так говорится в Библии.
Возбуждение по поводу младенца кузины Лотти продолжалось у Силии неделю. В душе она по-прежнему надеялась, что младенец появится не осенью, а прямо сейчас. В конце концов мама может ведь ошибаться.
Потом кузина Лотти уехала обратно в город, и Силия обо всем позабыла. Для нее стало великой неожиданностью, когда осенью она гостила у бабушки и вдруг в сад вышла старая Сэра и возвестила:
— Твоя кузина Лотти произвела на свет мальчонку. Ну, разве не славно!
Силия бросилась в дом, где сидела бабушка с телеграммой в руках и беседовала с миссис Макинтош, своей закадычной подругой.
— Бабушка, бабушка, — кричала Силия, — правда, что у кузины Лотти малыш? Какой величины?
Бабушка не раздумывая показала величину малыша на своей вязальной спице — она как раз вязала носки.
— Такой малюсенький? — Это казалось неправдоподобным.
— Моя сестренка Джейн родилась такой крохотной, что умещалась в мыльнице, — сказала бабушка.
— В мыльнице, бабушка?
— Никто не думал, что выживет, — не без удовольствия добавила бабушка и, понизив голос, обращаясь к миссис Макинтош, уточнила: — Пятимесячная.
Силия молчала, пытаясь представить в своем воображении такого крохотного младенчика.
— А из-под какого мыла? — через минуту спросила она, но бабушке было не до Силии. Она шушукалась с миссис Макинтош.
— Врачи по-разному говорили про Шарлотту. Пусть рожает, сказал женский врач. Сорок восемь часов… пуповина… прямо вокруг шейки…
Бабушка говорила все тише и тише. Потом быстро взглянула на Силию и умолкла.
Что за странная у бабушки манера рассказывать! То, о чем она рассказывала, становилось от этого еще непонятней и увлекательнее… К тому же она порой так странно на тебя поглядывает. Как если бы у нее еще много есть такого, о чем она могла бы тебе рассказать, если б захотела.
В пятнадцать лет Силия опять стала набожной. Религия на этот раз была другая — англиканская, ортодоксальная. Ее причастили, слушала она и проповедь епископа Лондонского. И тут же почувствовала романтическую преданность ему. У себя на камине она поставила открытку с его изображением; листая газеты, искала его имя. Она сочиняла длинные истории про то, как работала в приходах Ист-Энда[194], ухаживала за больными, и он однажды заметил ее, и они поженились и стали жить в Фулеме[195], во дворце. В другой истории она становилась монашенкой — как она выяснила, бывают монашенки и не католические, — и вела она жизнь великой праведницы, и были ей видения.
После конфирмации[196] Силия читала уйму всяких книжечек и каждое воскресенье ходила в церковь. Ее огорчало, что мать с нею не ходит. Мириам бывала в церкви только на Троицу[197]. Троицын день она считала самым большим праздником христианской церкви.
— Святой дух Божий, — говорила она. — Вдумайся в это, Силия. Вот в чем чудо, тайна и красота Божья. В молитвенниках об этом сказано мало, и священники почти об этом не говорят. Не решаются, так как не знают наверняка, что это такое. Дух Святой.
Мириам поклонялась Святому Духу. Силии от этого было как-то неуютно. Церкви Мириам не особо любила. В одних, говорила она, святости больше, чем в других. Все зависит от тех, кто ходит туда молиться, говорила она.
Силию, которая твердо решила быть правоверной, это огорчало. Ей не нравилось, что мама не правоверная. Было в Мириам что-то таинственное, например — дар представлять невидимое. Это было под стать ее обезоруживающей привычке угадывать чужие мысли.
Понемногу Силия забыла о своей мечте сделаться женой епископа Лондонского. Она все больше и больше подумывала о том, чтобы стать монахиней.
Наконец она решила, что пора сообщить об этом матери. Девочка боялась, что мать, наверное, расстроится. Но Мириам восприняла известие весьма спокойно.
— Я поняла, дорогая.
— Ты не против, мамочка?
— Нет, дорогая. Если, когда тебе исполнится двадцать один, ты не расхочешь стать монахиней, конечно, ты ею станешь…
Наверное, думала Силия, придется перейти в римско-католическую веру. Монашенки-католички казались более взаправдашними. Мириам сказала, что считает римско-католическую веру прекрасной.
— Мы с отцом твоим однажды чуть не стали католиками. Чуть-чуть не стали. — Она вдруг заулыбалась. — Я едва его не втянула. Отец твой был хорошим человеком — простодушный как дитя — и совершенно в своей вере счастлив. Это я вечно открывала новые учения и убеждала его ими заняться. Я думала, что это очень важно — какой ты вере принадлежишь.
«Конечно, важно», — подумала Силия. Но ничего не сказала, потому что стоило ей сказать, как мать начала бы про Святого Духа, а насчет Святого Духа Силия не слишком разбиралась. Про Святого Духа в книжечках совсем немного написано. Она раздумывала о том, как станет монашенкой и будет молиться у себя в келье…
Вскоре после этого разговора Мириам сказала Силии, что настало время ей собираться в Париж. Подразумевалось, что образование она завершит в Париже. Перспектива эта совершенно захватила Силию.
По истории и литературе подготовку она получила хорошую. Ей позволялось и рекомендовалось читать все, что она пожелает. Она была так же основательно знакома с острыми темами дня. Мириам настоятельно требовала, чтобы девочка читала в газетах те статьи, которые необходимы, как она говорила, для «общей эрудиции». Что касается арифметики, то проблему решили так: дважды в неделю девочка ходила в местную школу, где и занималась этим предметом, к которому у нее всегда было влечение.
О геометрии, латыни, алгебре и грамматике она не имела никакого понятия. Знакомство с географией было поверхностным — оно сводилось к тому, что можно почерпнуть из книг о путешествиях.
В Париже она будет заниматься пением, игрой на рояле, рисованием, живописью и французским.
Мириам выбрала школу рядом с авеню дю Буа, где набрали двенадцать девочек и где делами заправляли две партнерши — англичанка и француженка.
Мириам отправилась с дочерью в Париж и жила там, пока не убедилась, что дочке ее будет хорошо. Через четыре дня на девочку напал приступ сильнейшей тоски. Сначала она не понимала, что с ней такое: комок в горле… слезы наворачиваются на глаза всякий раз, как она думает о маме. Если она надевала блузку, которую сшила ей мать, слезы выступали, стоило ей вспомнить, как мать сидела и шила. На пятый день матери пришлось забрать ее к себе.
Вниз Силия спускалась внешне спокойная, а внутри у нее все бурлило. Не успели они выйти и сесть в экипаж, чтобы ехать в гостиницу, как Силия разрыдалась.
— О, мамочка, мамочка!
— В чем дело, милая? Тебе плохо? Если тебе плохо тут, я тебя увезу.
— Я не хочу, чтобы меня забирали. Мне здесь нравится. Просто мне так хотелось тебя увидеть.
Через полчаса недавнее горе казалось ей уже нереальным, просто сном. Словно морская болезнь. Стоит от нее оправиться, и уже не можешь вспомнить, что испытал. Состояние это больше не повторялось. Силия ждала его, с беспокойством прислушиваясь к себе. Но нет: она любит мать… боготворит, но при мысли о ней комок к горлу больше не подступает.
К ней подошла одна из девочек, американка Мейзи Пэйн, и мягко, протяжно проговорила:
— Мне сказали, тебе здесь одиноко. Моя мама живет в одной гостинице с твоей. Теперь тебе лучше?
— Да, все прошло. Глупо я себя вела.
— Ну, думаю, вполне нормально.
Этот мягкий протяжный выговор напомнил Силии подружку с Пиренеев — Маргрит Пристмен. Она затрепетала от благодарности к этой высокой черноволосой девушке. И почувствовала еще большую благодарность, когда Мейзи сказала:
— Я видела в гостинице твою маму. Она очень красивая. И даже более того — утонченная.
Силия вспомнила мать и впервые увидела ее как бы со стороны: узкое взволнованное лицо, маленькие ручки и ножки, небольшие изящные уши, тонкий с горбинкой нос.
Ее мама… да разве в целом свете может кто-нибудь сравниться с ее мамой!