1

Через полгода после того, как ушла няня, мамочка сообщила Силии очень волнующую новость. Они собираются ехать за границу — во Францию.

— И я тоже?

— Да, родная, и ты.

— И Сирил?

— Да.

— И Сьюзен и Раунси?

— Нет, только папа, я, Сирил и ты. Папочке нездоровится, и врач сказал, что ему на зиму надо поехать за границу — туда, где тепло.

— А во Франции тепло?

— На юге — да.

— А как там, мамочка?

— Там есть горы. Горы, а на вершинах снег.

— А откуда там снег?

— Потому что они высокие.

— Очень высокие?

Мама пыталась объяснить, как высоки горы, но Силии трудно было это себе представить.

Она знала Вудбери-Бикон. Чтобы подняться на самый верх, надо полчаса. Но Вудбери-Бикон и горой-то вряд ли считается.

Было от чего прийти в восторг — в особенности от дорожного несессера. От настоящего, ее собственного дорожного несессера из темно-зеленой кожи. Внутри были флакончики и отделения для расчески и для одежной щетки, и были еще дорожные часы и даже маленькая дорожная чернильница!

Никогда еще, думала Силия, не было у нее такой красивой собственной вещи.

Поездка была чрезвычайно увлекательной, — главное, переезжали через Ла-Манш! Мама пошла прилечь в каюту, и Силия осталась на палубе с отцом, отчего казалась сама себе очень взрослой и значительной.

Франция, когда они ее увидели, немножко разочаровала. Она выглядела как любое другое место. Но носильщики в синих форменных мундирах, говорившие по-французски, вызывали восторг, как и поезд, в который они сели, — потешный такой поезд с высокими вагонами. Им предстояло и спать в нем, и это тоже привело Силию в восторг.

Одно купе отвели ей и маме, а соседнее — папе и Сирилу.

Сирил, понятно, держался барином. Ему было шестнадцать, и он взял себе за правило ничему не удивляться, считая это чуть ли не делом чести. Вопросы он задавал как бы нехотя, но и Сирил едва мог скрыть волнение и любопытство при виде французского паровоза.

Силия сказала матери:

— Там и правда будут горы, мамочка?

— Да, дорогая.

— Очень, очень, очень высокие?

— Да.

— Выше даже, чем Вудбери-Бикон?

— Гораздо выше. Такие высокие, что вершины их покрыты снегом.

Силия прикрыла глаза, попыталась представить себе горы. Огромные холмы, уходящие вверх, вверх, вверх, — такие высокие, что, наверное, даже и не увидеть их вершин. Голова Силии откинулась назад и еще назад: она представляла себе, как смотрят вверх на горы.

— Что с тобой, деточка? Шейку свело?

Силия решительно покачала головой.

— Я думаю о больших горах, — сказала она.

— Глупый ребенок, — снисходительно заметил Сирил.

Потом начались волнения с устройством на ночь. Утром, проснувшись, они ведь уже будут на юге Франции.

Было десять утра, когда они приехали в По[129]. Началась возня с багажом, а его было много — не меньше тринадцати больших сундуков с горбатыми крышками и бесчисленное множество кожаных саквояжей.

Наконец, отъехали от станции и направились в гостиницу. Силия смотрела по сторонам.

— А где же горы, мамочка?

— Вон там, милая. Разве не видишь снежные вершины?

Вон те?! Вдоль горизонта тянулась причудливая полоса, белая, словно вырезанная из бумаги. Низкая такая линия. А где же огромные, вздымающиеся вверх, прямо в небо, громады, — высоко-высоко над головой Силии?

— О! — воскликнула Силия.

Она вдруг почувствовала разочарование. Да разве же это горы!

2

Справившись с разочарованием по поводу гор, Силия просто наслаждалась жизнью в По. Еда была великолепной. Называемый почему-то «табльдотом»[130] обед устраивали за длинным столом, уставленным всякого рода невиданными и замечательными кушаньями. В гостинице жили еще двое детей, сестры-близняшки, на год старше Силии. Она, Бар и Беатрис почти отовсюду ходили вместе. Впервые за восемь лет своей жизни Силия познала наслаждение от проказ. Вся троица, бывало, уплетает апельсины на балконе, а косточки швыряет вниз, в проходящих мимо солдат в веселеньких, синих с красным, мундирах. Когда разозленные солдаты смотрели вверх, девочки приседали и становились невидимыми из-за балюстрады. И еще они высыпали кучками соль и перец на тарелки, расставленные для табльдота, чем премного досаждали Виктору, старому официанту. Они прятались внизу, под лестницей, и щекотали ноги постояльцам, спускавшимся к ужину, длинным павлиньим пером. Заключительный же их подвиг совершен был в день, когда они довели горничную, убиравшую верхний этаж, до исступления. Они вошли следом за ней в ее маленькое святилище, где хранились веники и щетки. Она со злостью повернулась к ним, заговорила быстро-быстро на непонятном языке — французском, — и выскочила из чулана, захлопнув дверь, а вся троица оказалась в плену.

— Лихо она нас, — с досадой сказала Бар.

— Интересно, сколько пройдет времени, прежде чем нас отсюда выпустят?

Они хмуро смотрели друг на друга. Глаза Бар загорелись мятежным огнем.

— Я не потерплю, чтобы она взяла над нами верх. Надо что-то сделать.

Бар всегда была заводилой. Она взглянула на единственное, совсем крохотное окошко.

— Интересно, мы пролезем в него? Мы ведь не жирные. Что там снаружи, Силия? Есть там что-нибудь?

Силия ответила, что там — водосточный желоб.

— Он большой, по нему можно пройти, — добавила она.

— Хорошо, мы еще покажем этой Сюзанне. Представляю, что с ней будет, когда мы на нее набросимся.

Рама с трупом поддалась, и они по одному пролезли в окно. Желоб был примерно фут[131] шириной, с закраинами высотой дюйма[132] в два. А ниже была просто бездна в пять этажей глубиной.

Дама-бельгийка из тридцать третьего номера послала вежливую записочку английской леди в номер пятый. «Знает ли мадам, что ее малышка и две дочки мадам Оуэн расхаживают сейчас по парапету над пятым этажом?»

Суматоха, которая затем поднялась, показалась Силии излишней и неуместной. Ведь ей никогда прежде не запрещали ходить по парапету.

— Ты же могла упасть и разбиться насмерть.

— О нет, мамочка, там много места — даже двумя ногами можно стоять.

Спутай этот был из числа тех, когда взрослые поднимают необъяснимый шум из-за ничего.

3

Силии, разумеется, пришлось учить французский. К Сирилу каждый день приходил молодой француз. Для Силии же наняли молодую леди, с которой она должна была каждый день ходить гулять и говорить по-французски. Вообще-то леди была англичанкой, дочерью владельца английского книжного магазина, но всю жизнь свою она прожила в По и говорила по-французски так же свободно, как и по-английски.

Мисс Ледбеттер была молодой особой, чрезвычайно рафинированной. По-английски она говорила проглатывая окончания слов, и притом нарочито медленно и снисходительно:

— Видишь, Силия, вот это — лавка, где пекут хлеб. Boulangerie[133].

— Да, мисс Ледбеттер.

— Смотри, Силия, вон собачка переходит через дорогу. Un chien qui traverse la rue. Qu'est-ce qu'il fait? Это значит: «Что она делает?»

Мисс Ледбеттер осталась недовольна последней собственной фразой. Собаки — существа неделикатные и иногда могут вогнать в краску ультрарафинированных молодых особ. А данная собачка остановилась посреди дороги со вполне определенной целью.

— Я не знаю, — проговорила Силия, — как будет по-французски то, что она делает.

— Отвернись, дорогая, — сказала мисс Ледбеттер. — Это не очень приятно. А вот перед нами церковь. Voilà une église.

Прогулки были долгими, унылыми и однообразными. Недели через две мать Силии избавилась от мисс Ледбеттер.

— Невозможная девица, — сказала она мужу. — Самое увлекательное занятие на свете у нее становится скукой.

Отец Силии согласился с этим. Он сказал, что ребенок никогда не научится французскому, если не будет учиться у француженки Мысль о француженке Силии не очень нравилась. Она вообще не доверяла иностранцам. Ну, разве только для прогулок… Мать сказала, что ей наверняка очень понравится мадемуазель Мора. Это имя показалось Силии необычайно смешным.

Мадемуазель Мора была рослой и полной. Она носила платья с пелеринками, которые развевались на ходу и сметали все со столов.

Силия подумала, что няня сказала бы про Мора — «сущий ураган».

Мадемуазель Мора оказалась очень говорливой и восторженной.

— Oh, la chere mignonne, — вскрикивала мадемуазель Мора, — la chere petite mignonne![134]

Она опускалась перед Сидней на колени и заразительно смеялась ей в лицо. Силия же оставалась истой англичанкой, очень сдержанной, и ей нисколько все это не нравилось. Она чувствовала себя неловко.

— Nous allons nous amuser. Ah, comme nous allons nous amuser![135]

И опять были прогулки. Мадемуазель Мора говорила без умолку, и Силия вежливо сносила весь этот поток бессмыслицы. Мадемуазель Мора была очень добра — и чем добрее была она, тем меньше нравилась Силии.

Через десять дней Силия простудилась. Ее немножко знобило.

— Мне кажется, тебе сегодня лучше не ходить гулять, — сказала мама. — Мадемуазель может позаниматься с тобой и здесь.

— Нет! — воскликнула Силия. — Нет! Отошли ее! Отошли!

Мама внимательно посмотрела на нее. Этот взгляд Силия хорошо знала — спокойный, какой-то светящийся, испытующий взгляд. Она сказала спокойно:

— Хорошо, милая, отошлю.

— Пусть она даже не заходит сюда, — взмолилась Силия.

В этот момент дверь в гостиную отворилась и вошла мадемуазель, вся в пелеринках.

Мать Силии заговорила с ней по-французски. Мадемуазель принялась изливать свое огорчение и сочувствие.

— Ah, la pauvre mignonne, — вскричала она, выслушав мать. Она плюхнулась на пол перед Силией. — La pauvre, pauvre mignonne[136].

Силия бросила на мать умоляющий взгляд. Она корчила ей страшные рожи. «Отошли ее, — говорили рожи. — Отошли же».

К счастью, в эту минуту мадемуазель Мора одной из своих многочисленных пелеринок смахнула вазу с цветами и теперь целиком ушла в извинения.

Когда наконец она удалилась, мать сказала ласково:

— Родная, тебе не следовало бы корчить такие рожи. Мадемуазель Мора ничего, кроме добра, тебе не хотела. Ты ее, наверное, обидела.

Силия удивленно взглянула на мать.

— Но, мамочка, — возразила она, — рожи-то были английские.

Было непонятно, отчего мама так и покатилась со смеху. В тот вечер Мириам сказала мужу:

— И от этой женщины никакого толку. Силия ее не любит. Может быть…

— Что?

— Да нет, ничего, — сказала Мириам, — я подумала о девушке, которую встретила сегодня у портнихи.

Во время следующей примерки мать заговорила с девушкой. Та была одной из учениц портнихи, работа ее заключалась в том, чтобы во время примерки стоять рядом и держать наготове булавки. Ей было лет девятнадцать — темные волосы, красиво собранные в пучок, чуть вздернутый носик, румяное добродушное лицо.

Удивлению Жанны не было предела, когда с ней заговорила английская леди и спросила, не хотелось бы той поехать в Англию. Это зависит от того, что скажет мама. Мириам попросила дать ей адрес матери. Родители Жанны держали маленькое кафе — очень чистенькое и пристойное. Мадам Божэ с великим удивлением выслушала предложение английской леди. Быть гувернанткой и присматривать за маленькой девочкой? У Жанны очень мало опыта — она довольно неуклюжая и неловкая. Иное дело Берта, ее старшая дочь, но английская леди хотела Жанну. На совет позвали мосье Божэ. Он сказал, что не надо мешать Жанне. Платить ей будут хорошо — куда больше, чем она получает у портнихи.

Три дня спустя, взволнованная и ликующая, Жанна приступила к своим обязанностям. Она побаивалась маленькой англичанки, за которой ей предстояло присматривать. Ни слова по-английски она не понимала. Выучила одну фразу, ее и произнесла с надеждой:

— Доброе утро, мисс.

Увы, произношение у Жанны было такое странное, что Силия ничего не поняла. Утренний туалет проходил в тишине. Силия и Жанна присматривались друг к другу, как две незнакомые собачки. Жанна расчесывала локоны Силии, едва придерживая их кончиками пальцев. Силия смотрела на нее не отрываясь.

— Мамочка, — сказала Силия за завтраком, — Жанна совсем не говорит по-английски?

— Нет.

— Вот умора.

— Тебе нравится Жанна?

— У нее очень смешное лицо, — сказала Силия. На мгновение задумалась. — Скажи ей, чтобы она посильнее меня расчесывала.

Но уже через три недели Силия и Жанна стали понимать друг друга. В конце четвертой недели они встретили на прогулке стадо коров.

— Mon Dieu! — вскричала Жанна. — Des vaches, des vaches! Maman, maman!..[137]

И, схватив Силию за руку, она помчалась вверх по холму.

— В чем дело? — спросила Силия.

— J'ai peur des vaches[138].

Силия посмотрела на нее теплым взглядом.

— Если мы опять встретим коров, — сказала она, — прячься за меня.

После этого они совсем подружились. Силия считала Жанну очень интересной подругой. Жанна наряжала куколок, которых дарили Силии, и начинались диалоги. По очереди Жанна была femme de chambre[139] (жутко наглой), маман, папа (который был очень военный и все время крутил свой ус) и тремя озорными детьми. Однажды она изобразила мосье кюре[140], выслушала по очереди их исповеди и определила всем страшное наказание. Это просто очаровало Силию, которая потом много раз просила показать еще.

— Non, non, mees, c'est tres mal se que j'ai fait-la[141].

— Pourquoi?[142]

Жанна объяснила.

— Я надсмеялась над мосье кюре. А это грех, понятно!

— Ну, пожалуйста, Жанна, покажи еще раз, это было так смешно.

И добросердечная Жанна, рискуя бессмертием своей души, сыграла еще раз, даже еще смешнее.

Силия уже знала все про семью Жанны. Про Берту, которая была tres serieuse[143], про Луи, который был si gentil[144], и про Эдуарда, который был spintuel[145], и про маленькую Лиз, которая только что впервые причастилась, и про кота, который был таким умным, что мог улечься спать в кафе посреди посуды и не разбить ничего.

Силия, в свою очередь, рассказывала Жанне о Золотке и о Раунси и Сьюзен, и о саде, и обо всем том, что они будут делать, когда Жанна приедет в Англию. Жанна никогда не видела моря. Сама мысль, что придется плыть на пароходе из Франции в Англию, ее очень пугала.

— Je me figure, — говорила Жанна, — que j'aurai horriblement peur. N'en parlons pas! Parlez-moi de votre petit oiseau[146].

4

Однажды, когда Силия прогуливалась с отцом, их окликнули из-за столика около гостиницы.

— Джон! Вот те раз, да это же старина Джон!

— Бернард!

Крупный мужчина с веселым лицом выскочил из-за стола и горячо стал жать руку отцу.

Это оказался мистер Грант, один из старинных друзей отца. Они не виделись много лет, и ни один из них понятия не имел, что другой находится в По. Гранты остановились в другой гостинице, но теперь обе семьи собирались вместе после dejeuner[147] и пили кофе.

Миссис Грант, на взгляд Силии, была самой красивой женщиной, какую она когда-либо видела. У нее были пепельные с серебристым отливом волосы, уложенные в изысканную прическу, чудесные синие глаза, тонкие черты лица и очень чистый, звонкий голос. Силия немедленно придумала себе новый персонаж — королеву Маризу. Королева Мариза очень напоминала миссис Грант и была любима своими подданными. Трижды на ее жизнь совершались покушения, но ее спасал юноша по имени Колин, которого она сразу же произвела в рыцари. Коронационная ее мантия была из бархата изумрудно-зеленого цвета, а корона на ней была серебряная с бриллиантами.

Мистера Гранта королем не сделали. Силия решила, что он славный, но очень уж толстая и очень красная у него физиономия — вовсе не такая симпатичная, как у отца, носившего каштановую бородку, которую он задирал вверх, когда смеялся. Ее отец, считала Силия, как раз такой, каким и должен быть отец, — веселый шутник, только от его шуток ты не чувствуешь себя глупой, как иногда от шуток мистера Гранта.

С Грантами был их сын, Джим, школьник, приятный на вид и веснушчатый. Он всегда был в хорошем настроении и улыбался; глаза у него были голубые и совсем круглые, отчего казалось, что он всегда чем-то удивлен. Свою мать он обожал.

Он и Сирил разглядывали друг друга, как два знакомых пса. Джим относился к Сирилу с уважением, поскольку тот был на два года старше и ходил в частную школу. Ни тот, ни другой не обращали никакого внимания на Силию, потому что Силия была всего-навсего ребенком.

Примерно недели через три Гранты отправились домой, в Англию Силия слышала, как мистер Грант сказал ее матери:

— Я потрясен тем, как выглядит Джон, но он говорит мне, что с тех пор, как приехал сюда, чувствует себя куда лучше.

Силия сказала потом матери:

— Мамочка, а папа болен?

Мама как-то странно посмотрела на нее и ответила:

— Нет, конечно нет. Он сейчас совсем здоров. Это просто от сырости и дождей в Англии.

Силия обрадовалась тому, что отец не болен. Какой же он больной — никогда не лежит в постели, никогда не чихает и не страдает разлитием желчи. Иногда он кашляет, но это оттого, что много курит. Силия знала это, потому что отец ей так говорил.

«Но почему, — подумала она, — мама посмотрела так… странно…»

5

Настал май, и они уехали из По — сначала в Аржелес, у подножия Пиренеев[148], а потом в Котрэ[149], высоко в горах.

В Аржелесе Силия влюбилась. Предметом ее обожания был мальчик-лифтер по имени Огюст. Не Анри, маленький светловолосый мальчишка-лифтер, который иногда разыгрывал ее, Бари Беатрис (они тоже приехали в Аржелес), а Огюст. Огюсту было восемнадцать, он был высокий, смуглый, с изжелта-бледным лицом и очень мрачным видом.

Его вовсе не интересовали пассажиры, которых он возил вверх и вниз. Силия так и не набралась храбрости заговорить с ним. Никто — даже Жанна — не догадывался о ее романтической страсти. Ночью в постели Силии рисовались картины того, как она спасает жизнь Огюсту, на скаку останавливая его коня, или как они с Огюстом единственные выжили при кораблекрушении и как она спасает ему жизнь, плывя к берегу и держа его голову над водой. Иногда, наоборот, Огюст спасал ее из огня, но это почему-то было не так приятно. Она получала наибольшее удовольствие, когда Огюст, со слезами на глазах, говорил ей: «Мадемуазель, я обязан вам жизнью. Как могу я отблагодарить вас?»

Страсть была бурной, но короткой. Через месяц они отравились в Котрэ, и Силия влюбилась в Джейнет Петтерсон.

Джейнет было пятнадцать лет. Она была славной девушкой с каштановыми волосами и добрыми голубыми глазами. Она не была красавицей и ничем особенно не выделялась. Но проявляла доброту к малышам и не утомлялась игрой с ними.

Самой большой радостью в жизни для Силии было бы вырасти и стать похожей на своего кумира. Когда-нибудь она тоже наденет полосатую блузку с воротничком и галстуком, волосы заплетет в косу и завяжет черным бантом. И у нее тоже будет эта загадочная штука — фигура. У Джейнет фигура была очень даже заметная, она так и выпирала из блузки. А Силия, ребенок очень худенький (Сирил, когда ему хотелось досадить Силии, называл ее «костлявым цыпленком», чем неизменно доводил до слез), была влюблена в полноту. Но ведь настанет же такой день, такой чудесный день, когда она вырастет и все у нее будет выпирать там, где положено.

— Мамочка, — спросила она однажды, — когда у меня будет такая грудка, чтоб торчало?

Мать взглянула на нее и сказала:

— Тебе что, она так нужна?

— О да, — прерывисто задышала Силия.

— Когда тебе будет лет четырнадцать или пятнадцать — как Джейнет.

— Можно, у меня будет тогда полосатая блузка?

— Пожалуйста, только она не кажется мне красивой.

Силия взглянула на нее с упреком.

— По-моему, она восхитительна. Мамочка, ну, пожалуйста, скажи, что купишь мне такую блузку, когда мне будет пятнадцать.

— Куплю, если она тебе еще будет нужна.

Конечно же будет.

И Силия побежала разыскивать своего кумира. К величайшей ее досаде, Джейнет гуляла с подругой, француженкой Ивонной Барбье. Силия ненавидела Ивонну Барбье лютой ненавистью и завидовала ей. Ивонна была прехорошенькая, очень изящная, не по летам развитая. Хотя ей было всего пятнадцать лет, выглядела она как восемнадцатилетняя. Она держала Джейнет под руку и ворковала, как голубок.

— Naturallement je n'ai rien dit a Maman. Je lui ai repondu…[150]

— Беги, милочка, — ласково сказала Джейнет, — мы с Ивонной сейчас заняты.

Силия уныло поплелась домой. Какая же гадкая эта Ивонна Барбье.

Увы, через две недели Джейнет со своими родителями уехала из Котрэ. Образ ее быстро изгладился из памяти, зато сохранилось восторженное предвкушение того дня, когда у нее, Силии, появится «фигура».

Время в Котрэ текло весело. Тут прямо над головой высились горы. Впрочем, даже и здесь они выглядели вовсе не так, как Силия их себе представляла. До конца жизни она так и не научилась восхищаться горным пейзажем. В подсознании жило чувство, что ее обманули. В Котрэ были всевозможные развлечения. По утрам они энергично шагали в Ла Пайер, где отец и мать пили из стаканов воду, очень неприятную на вкус. После этого покупали леденцовые палочки. Закрученные как спираль — они были разного цвета и вкуса. Силия обычно получала палочку ананасовую, матери нравилась зеленая — анисовая. Отцу, как ни странно, никакие не нравились. С тех пор, как они приехали в Котрэ, он выглядел более жизнерадостным и счастливым.

— Меня место это вполне устраивает, Мириам, — говорил он. — Я становлюсь здесь другим человеком.

И жена отзывалась:

— Тогда мы пробудем здесь как можно дольше!

И она стала здесь веселее — больше смеялась. Тревожная складка над переносицей у нее разгладилась. Силией она мало занималась. Зная, что девочка находится под присмотром Жанны, она всем сердцем и душой предалась мужу.

После утренней прогулки Силия шла домой с Жанной лесом, по тропинкам, бегущим зигзагами вверх и вниз; иногда она скатывалась по откосу, нещадно пачкая панталоны. Жанна испускала вопли отчаяния.

— Oh, mess, се n'est pas gentil ce que vous faitesla. Et vos pantalons. Que dirait Madame votre mere?[151]

— Encore une fois, Jeanne. Une fois seulement[152].

— Non, non, Oh, mees[153].

После обеда Жанна усаживалась шить. Силия шла гулять и встречалась с другими детьми. Особенно усиленно ей прочили в подружки маленькую девочку по имени Мэри Хейз.

— Такая милая девчушка, — говорила мать Силии, — такая воспитанная и славная. Хорошая подружка для Силии.

Силия играла с Мэри Хейз, когда от этого никак не получалось увильнуть. Мэри, увы, наводила на нее скуку. Она была мягкой и приветливой, но — на взгляд Силии — необычайной занудой. Зато Силии нравилась маленькая американка Маргрит Пристмен. Она была из какого-то западного штата, и у нее был необычайно тягучий говор, который завораживал английскую девочку. Маргрит играла в игры, незнакомые Силии. Гуляла она в сопровождении няни, удивительной старушки в огромной черной шляпе с хлопающими полями, и старушка эта то и дело говорила: «Не отходи от Фэнни, ты слышишь меня?»

Когда у них возникали ссоры, Фэнни приходила на выручку. Однажды она застала детей чуть ли не в слезах, горячо о чем-то препирающихся:

— Ну-ка, выкладывайте Фэнни, в чем тут у вас дело, — приказала она.

— Я только рассказывала Силии сказку, а она говорит, что я все вру, а это — правда.

— Живо скажи Фэнни, что это за сказка.

— Это очень хорошая сказка про маленькую девочку, которая росла, одинешенька, в лесу, потому что доктор так никогда за ней и не пришел и не забрал в свою черную сумку…

Силия перебила:

— Это неправда, Маргрит говорит, что детей доктора находят в лесу и приносят маме. Это неправда. Ангелы приносят их ночью и укладывают в колыбельку.

— Нет, доктора.

— Ангелы.

— Нет и нет.

Фэнни подняла свою крупную руку:

— Теперь слушайте меня.

И они слушали. Черные глазки Фэнни заблестели, — она обдумала проблему и наконец решила ее.

— Ни ты, ни ты не должны так волноваться. Маргрит права, и Силия права. Английских детей приносят ангелы, а американских — доктора.

Как все просто! Силия и Маргрит заулыбались друг другу и помирились.

Фэнни проворчала: «Не отходи от Фэнни» — и продолжала вязать.

— Я дальше буду рассказывать, хорошо? — спросила Маргрит.

— Рассказывай, — согласилась Силия. — А потом я расскажу тебе сказку про опаловую фею, которая вышла из персиковой косточки.

Маргрит начала рассказывать, но вскоре вынуждена была прервать свое повествование.

— Что такое скаррапин?

— Скаррапин? Ты что, не знаешь, Силия, что такое скаррапин?

— Нет, а что это?

Тут уже было потруднее. Из сумбурных объяснений Маргрит Силия поняла только, что скаррапин на самом деле и есть скаррапин! Скаррапин остался для нее волшебным зверем, как-то связанным с Американским континентом.

Уже потом, когда она подросла, ее в один прекрасный день осенило:

«Ну, конечно Скаррапин, о котором говорила Маргрит Пристмен, — это же скорпион».

У нее было такое чувство, словно в этот миг она что-то потеряла.

6

Ужинали в Котрэ очень рано. В половине седьмого. Силии разрешали сидеть до конца. После ужина усаживались на улице вокруг маленьких столиков, и раз или два в неделю выступал фокусник.

Силия обожала фокусника Он так красиво назывался. Отец сказал, что он — иллюзионист.

Силия медленно, по слогам выговаривала это слово.

Фокусник был высоким мужчиной с длинной черной бородой. Он проделывал восхитительные штуки с разноцветными лентами, вытягивая их ярд[154] за ярдом у себя изо рта. В конце представления он объявлял «маленькую лотерею» Сначала обходил зрителей с большим деревянным блюдом, на которое все что-нибудь клали — вроде как взнос Потом объявляли номера выигрышей и раздавали призы — бумажный веер, фонарик, горшок с бумажными цветами. В лотерее было что-то такое, отчего детям здорово везло. Чуть ли не всегда выигрывали именно дети. Силии очень хотелось выиграть бумажный веер. Но она так его и не выиграла, хотя дважды ей доставался бумажный фонарик.

Как-то отец спросил Силию:

— Не хотелось бы тебе забраться вон туда?

И он показал на одну из гор прямо позади гостиницы.

— Мне, папочка? Прямо на самый верх?

— Да. Ты поедешь туда на муле.

— На каком муле, папочка?

Он объяснил ей, что мул — это вроде как и ослик, и лошадка. Силия пришла в восторг от одной мысли о таком приключении. А у мамы были сомнения.

— Ты уверен, Джон, что это совершенно безопасно? — спросила она.

Отец только посмеялся над ее страхами Конечно, все с ребенком будет в порядке.

Поедут она, отец и Сирил. Сирил высокомерно изрек:

— Ах, и малявка тоже едет. Она будет только мешать.

Разумеется, он очень любил Силию, но то, что она тоже ехала с ними, задевало его мужское достоинство. Предполагалось, что это будет мужская экспедиция — женщины и дети остаются дома.

Рано утром в день великой экспедиции Силия, уже собравшись, стояла на балконе и ждала, когда придут мулы. Они рысью выбежали из-за угла — большие, упитанные животные, — скорее лошадки, чем ослики. Силия помчалась вниз, полная радостных предчувствий. Смуглолицый человек в берете разговаривал с отцом. Он уверял, что с маленькой мадемуазель все будет в порядке. Он сам за ней будет присматривать. Отец и Сирил влезли на мулов, затем проводник приподнял Силию и усадил ее в седло. От высоты даже дух захватывало! Но как интересно!

Тронулись. С балкона мать махала им рукой на прощанье. Силия трепетала от гордости. Она чувствовала себя совсем взрослой. Проводник ехал рядом с ней. Он ей что-то говорил, но поняла она очень мало, потому что у него был сильный испанский акцент.

Это была великолепная поездка. Они ехали вверх по петляющим тропам, подымавшимся все круче и круче. А теперь уже въехали на откос: по одну сторону тропы возвышалась скала, по другую круто обрывалась пропасть. В местах, казавшихся наиболее опасными, мул, на котором ехала Силия, останавливался и бил копытом. Ему тоже нравилось ходить по краю бездны. «Очень хорошая лошадка», — подумала Силия. Звали мула, кажется, Анисовый, что Силии показалось очень странной кличкой для лошади.

Был полдень, когда они добрались до самой вершины. Там стояла крошечная хижина, а перед ней — стол; они расселись, и хозяйка тут же вынесла им обед — и очень даже вкусный. Омлет, жареная форель, плавленый сыр и хлеб. Была там здоровая лохматая собака, с которой Силия поиграла.

— C'est presqu'un Anglais, — сказала женщина, — lе s'appelle Milord[155].

Милорд был очень дружелюбным и позволял Силии делать с собой все, что она захочет.

А потом отец Силии взглянул на часы и сказал, что пора двигаться обратно. Он позвал проводника.

Тот пришел улыбаясь. У него было что-то в руках.

— Смотрите, что я только что поймал, — сказал он.

Это была красивая большая бабочка.

— C'est pour Mademoiselle[156],— сказал он. И быстро и ловко, прежде чем девочка поняла, что он собирается сделать, вытащил булавку и приколол бабочку к тулье ее соломенной шляпки.

— Voila que Mademoiselle est chic[157],— сказал он и чуть отступил, любуясь своей работой.

Привели мулов, все расселись, и начался спуск.

Силию мутило. Она чувствовала, как бьются крылья бабочки о ее шляпку. Бабочка была живая — живая. И приколота булавкой. Крупные слезы застилали Силии глаза и покатились по щекам.

Отец наконец заметил.

— В чем дело, куколка?

Силия покачала головой. И расплакалась еще больше.

— Она боится лошади, — сказал Сирил.

— Не боюсь, — сказала Силия.

— Тогда почему такой рев?

— La petite demoiselle est fatiguee[158],— высказал предположение проводник.

Слезы текли у Силии все сильнее и сильнее. Все смотрели на нее, допытывались, в чем дело, — но как могла она сказать, в чем дело! Проводник ужасно обиделся бы. Он ведь хотел сделать приятное. Только ради нее и поймал эту бабочку. Так гордился своей выдумкой — тем, что придумал приколоть бабочку на шляпку. Разве может она при всех взять и сказать, что ей это не нравится? И теперь никто никогда, никогда не поймет. От ветра крылышки у бабочки колыхались еще сильнее. И Силия просто заливалась слезами. Ей казалось, что большего горя нет на свете.

— Лучше бы нам прибавить ходу, — сказал отец. Вид у него был сердитый. — Надо поскорее отвезти ее к матери. Мать была права. Для ребенка это слишком тяжело.

Силии хотелось кричать: «Нет, не тяжело, не тяжело нисколько». Но она не закричала, так как поняла, что тогда ее опять начнут спрашивать: «А в чем же дело?» И она только молча трясла головой.

Силия проплакала всю обратную дорогу. Горе ее становилось все тяжелее и тяжелее. Всю в слезах сняли ее с мула, и отец на руках отнес ее в гостиную, где сидела, поджидая их, мать.

— Ты права была, Мириам, — сказал отец. — Для ребенка это слишком тяжело. Я не знаю, в чем дело — то ли у нее что-то болит, то ли она переутомилась.

— Нет, — проговорила Силия.

— Ей было страшно спускаться вниз по кручам, — сказал Сирил.

— Не было, — замотала головой Силия.

— Тогда в чем же дело? — спросил отец. Силия тупо смотрела на мать. Теперь она поняла, что так и не сможет ничего рассказать. Причина ее горя навсегда будет скрыта в ее груди, навсегда. Она хочет рассказать, она очень хотела рассказать, но почему-то не может. Что-то таинственное замкнуло ее губы на замок. Если бы только мамочка знала. Мама бы поняла. Но сама она не сможет рассказать и маме. Они все смотрели на нее, ждали, когда она начнет говорить. Ужасная мука терзала ее. Мутным взглядом, словно в агонии, смотрела она на мать. «Помоги мне, — говорил этот взгляд, — пожалуйста, помоги».

Мириам так же пристально смотрела на нее.

— По-моему, ей не нравится бабочка на шляпке, — сказала она. — Кто ее туда приколол?

О, какое облегчение — чудесное, болезненное, мучительное облегчение.

— Ерунда, — начал было отец, но Силия перебила его. Слова хлынули из нее, словно вода из прорванной плотины.

— Мне не нравится, не нравится, — кричала она. — Она же крылышками машет! Она живая! Ей больно!

— Почему, глупышка, ты сразу этого не сказала? — спросил Сирил.

Ответила мать:

— Я думаю, она не хотела обидеть проводника.

— О мамочка! — воскликнула Силия.

Все было в этих двух словах. Чувство облегчения, признательность и переполнявшая ее любовь.

Мама все поняла.