Силия лежала в кроватке и разглядывала лиловые ирисы на стенах детской. Ей было хорошо и хотелось спать.
Кроватка была отгорожена ширмой, чтобы не бил свет от няниной лампы. А за ширмой — невидимая Силии — сидела и читала Библию няня. Лампа у нее была особенная — медная, пузатая, с абажуром из розового фарфора. От нее никогда не пахло гарью, поскольку Сьюзен, горничная, была очень старательная. Сьюзен хорошая, — Силия знала это, — хотя и водился за ней грешок: она иногда уж очень начинала усердствовать. Когда она усердствовала, то почти всегда сбивала какую-нибудь вещицу. Она была крупной девушкой с локтями цвета сырого мяса, почему-то вызывающими у Силии ассоциацию с загадочным выражением «протертые в локтях».
Слышался тихий шепот. Няня бормотала, читая Библию. Силию это убаюкивало. Веки ее сомкнулись…
Открылась дверь, и вошла Сьюзен с подносом. Она старалась передвигаться бесшумно, но мешали скрипучие башмаки.
Она сказала, понизив голос:
— Извините, сестрица, что я задержалась с ужином.
А няня только и произнесла в ответ:
— Тише, она уснула.
— Упаси Боже мне разбудить ее. — Сьюзен, пыхтя, заглянула за ширму.
— Нет, ну не лапочка? Моя племяшка и вполовину не такая смышленая.
Повернувшись, Сьюзен наткнулась на столик. Ложка брякнулась на пол.
Няня мягко заметила:
— Постарайся не шуметь так, Сьюзен, девочка.
Сьюзен искренне огорчилась:
— Ей-богу, нечаянно!
И вышла из комнаты на цыпочках, отчего башмаки ее заскрипели еще громче.
— Няня, — осторожно позвала Силия.
— Да, детка, что случилось?
— Я не сплю, няня.
Няня сделала вид, что не поняла намека. Она просто переспросила:
— Не спишь, милая?
Пауза.
— Няня?
— Да, детка.
— А тебе вкусно, няня?
— Очень.
— А что ты ешь?
— Вареную рыбу и пирог с патокой.
— Ой! — Силия захлебнулась от восторга.
Пауза. А потом няня выглянула из-за ширмы. Маленькая седая старушка в батистовом чепце, завязанном под подбородком. Она держала вилку, на кончике которой был крохотный кусочек пирога.
— А теперь будь хорошей девочкой и давай спи. — У няни был строгий голос.
— О да, — горячо проговорила Силия.
Верх блаженства! Кусочек пирога уже во рту. Невероятная вкуснотища.
Няня опять исчезла за ширмой. Силия повернулась на бок и свернулась калачиком. Лиловые ирисы плясали в свете лампы. Сладость разливалась от пирога с патокой. Убаюкивающее шуршанье кого-то в комнате. Полнейший покой на душе.
Силия засыпает…
День рождения — Силии три года. В саду устроили чай с эклерами. Ей разрешили взять всего один, а Сирилу — три. Сирил — ее брат. Большой мальчик — ему четырнадцать. Он хотел взять еще, но мама сказала:
— Хватит, Сирил.
Последовал обычный в таких случаях разговор. Сирил затянул свое вечное:
— Ну почему?
Маленький красный паучок, в микроскоп не разглядеть, пробежал по белой скатерти.
— Посмотри, — сказала мать, — это к счастью. Он бежит к Силии, потому что у нее день рождения. Значит, она будет очень счастливой.
Силия разволновалась и заважничала. А дотошный ум Сирила принял другое направление.
— А почему пауки — к счастью, мам?
Наконец Сирил ушел, и Силия осталась с матерью. Наедине. Мама улыбалась ей с того конца стола — улыбалась хорошей, настоящей улыбкой, а не так, как улыбаются забавным малышам.
— Мамочка, — попросила Силия, — расскажи мне что-нибудь.
Она обожала мамины рассказы — они были совсем не такими, как у других людей. Другие — если их попросишь, — начинали рассказывать про Золушку, про Джека и Бобовый стебель[118], про Красную Шапочку. Няня рассказывала про Иосифа и его братьев[119] и про Моисея в камышах[120]. (Камыши всегда казались Силии какими-то деревянными сараями, в которых кишели мыши.) Иногда она рассказывала про приключения детей капитана Стретгона[121] в Индии. А вот мамочка!
Главное дело, заранее никогда не догадаешься, о чем будет рассказ. Может быть, о мышах… или о детях… или о принцессах. О чем угодно… Единственный недостаток мамочкиных рассказов был в том, что она никогда не повторяла их. Она говорила (и этого Силия никак не могла понять), что не запоминает их.
— Хорошо, — сказала мамочка, — о чем?
Силия затаила дыхание.
— Про Ясноглазку, — попросила она. — Про Длиннохвостку и сыр.
— О, это я совсем забыла. Нет уж, пусть будет новая сказка.
Она смотрела куда-то через стол, на мгновение показалось, что она ничего не видит, в ясных карих глазах плясали огоньки, нежное продолговатое лицо стало серьезным, маленький с горбинкой нос чуть задрался кверху. Она вся напряглась, пытаясь сосредоточиться.
— Знаю, — словно вернувшись внезапно откуда-то издалека, вдруг говорит ежа. — Это будет сказка про Любознательную свечку…
— О! — захлебнулась от восторга Силия. Ей было уже интересно, она сидела завороженная… Любознательная свечка!
Силия росла серьезной девочкой. Она много думала о Боге и о том, чтобы быть хорошей и благочестивой. Когда надо было ломать куриную дужку и загадывать при этом желание, она всегда хотела быть доброй. Конечно, она была, увы, немножко привереда, но, по крайней мере, старалась не проявлять этого, таить про себя.
Временами ей становилось ужасно страшно оттого, что она суетная (странное, загадочное слово). Такое случалось особенно тогда, когда она в накрахмаленном муслиновом платье с широким золотисто-желтым кушаком спускалась к десерту. Но в целом она была собой довольна. Она — Божья избранница. Ее душа уже спасена.
Но вот родные вызывали у нее чудовищные опасения. Ужасно, конечно, но даже насчет матери уверенности у нее не было. А что, если мамочка не попадет в рай? Мысль об этом мучила и изводила.
Правила были очень ясны. Играть по воскресеньям в крокет[122] — грех. Играть на пианино тоже грешно (если это не псалмы). Силия скорее умерла бы, добровольно приняв мученическую смерть, чем в Божий день дотронулась бы до крокетного молотка, хотя в любой другой день любимейшим ее наслаждением было гонять шары по газону — если ей это разрешали.
А мама играла в крокет по воскресеньям, и папа тоже. И еще папа играл на пианино и пел песни о том, как «Заглянул он к миссис С. на огонек, она ему поставила чаек, а мистер С. отсутствовал тогда» — песни, вообще-то говоря, совсем не церковные!
Силию это ужасно тревожило, и она приставала к няне с вопросами. Няня, женщина добрая и степенная, несколько терялась.
— Твои отец и мать — это твои отец и мать. И что бы они ни делали, все правильно и пристойно, и никаких других мыслей у тебя быть не должно.
— Но ведь нельзя играть в крокет по воскресеньям, — говорит Силия.
— Нельзя, милая. Это значит не блюсти святой день.
— Но тогда… тогда…
— Это не твои заботы, детка. Ты знай занимайся своими делами.
И потому Силия упорно отказывалась и качала головой, когда ей предлагали — из лучших побуждений — сыграть в крокет.
— Да почему, черт возьми? — спрашивал отец.
А мама шептала:
— Это все няня. Внушила ей, будто это грех. — И улыбалась Силии. — Ничего, родная, не играй, если не хочешь.
Но иногда она пыталась осторожно подойти к этой теме:
— Знаешь, родная, Бог создал для нас прекрасный мир, он хочет, чтобы мы были счастливы. Его день — это особенный день, это день, когда мы можем позволить себе что-нибудь особенное… мы только не должны делать так, чтобы приходилось работать другим — слугам, например. Но вполне позволительно самим повеселиться.
Однако Силия хоть и очень любила мать, но мнения своего не изменяла. Раз няня говорит, значит, так оно и есть.
И все же из-за матери она волноваться перестала. У матери на стене висело изображение святого Франциска[123], а рядом с кроватью лежала книжечка «Подражание Христу»[124]. Наверное, думала Силия, Бог нарочно не замечает, что по воскресеньям человек играет в крокет.
А вот отец вызывал у нее большое беспокойство. Он нередко отпускал шуточки о вещах совершенно святых Однажды за обедом он рассказал смешной анекдот про викария и епископа. Силии было не смешно, она просто в ужас пришла.
И наконец она однажды разрыдалась и, всхлипывая, поведала маме на ушко о своих страхах.
— Но твой отец, малышка, очень хороший человек. И очень набожный человек. Он каждый вечер, словно ребенок, встает на колени и молится. Он один из лучших людей на свете.
— Но он насмехался над священником, — сказала Силия. — И он в крокет играет по воскресеньям, и песни поет, совсем не церковные песни. И я ужасно боюсь, что его отправят в Геенну Огненную.
— А что ты знаешь о Геенне Огненной? — спросила мать, и голос ее был сердитым.
— Это то, куда попадают, если грешат, — выпалила Силия.
— Кто тебя всем этим пугает?
— Да я не боюсь, — удивилась Силия. — Сама я туда не попаду. Я всегда буду хорошей и попаду в рай. Но, — тут ее губы задрожали, — я хочу, чтобы и папочка попал в рай.
Тогда мать долго с ней говорила — о любви к Богу и о доброте и о том, что Бог никогда навечно не отправит людей гореть в огне — он не может быть таким недобрым.
Но Силию слова эти не очень убедили. Ведь есть Рай и есть Ад, есть овцы и есть козлища[125]. Если б только… если б только знать наверняка, что папочка не козлище!
Конечно же, был Ад и был Рай. Это бесспорный факт, такой же бесспорный, как рисовый пудинг или то, что надо мыть уши и говорить «Пожалуйста» и «Спасибо».
Силии часто снились сны, иногда смешные и нелепые — в них все было вперемешку. Но некоторые были чудесные — сны о тех местах, которые она знала, но которые в снах оказывались совсем другими.
Трудно объяснить почему — но во сне это необыкновенно будоражило.
Сразу за станцией начиналась долина. В жизни настоящей там как раз проходила железная дорога, — зато в чудесных снах бежала речка и примулы росли по всему берегу, до самого леса. И каждый раз Силия диву давалась: «А я и не знала, я всегда думала, что там — железная дорога». А вместо нее зеленела прекрасная долина и переливалась на солнце речка.
И были еще в снах луга у самой оконечности сада, там в жизни настоящей стоял уродливый домишко из красного кирпича. И — что волновало Силию больше всего — во сне находила она потайные комнаты у себя дома. Иногда она проходила в них через кладовую, иногда — и совершенно неожиданно — через отцовский кабинет. Но они были всегда — даже если и забыть о них надолго. И всякий раз, попадая в них, замираешь от восторга. А комнаты всякий раз кажутся иными. Но всегда, обнаруживая их, ощущаешь эдакую тайную странную радость.
И был один жуткий сон — про Стрельца с напудренными волосами, в красно-синем мундире, с ружьем. Самым жутким было то, что из рукавов у него вместо рук торчали культяшки. Каждый раз, как он является во сне, просыпаешься с воплями. Это самое верное средство. Просыпаешься — и вот ты лежишь в своей кроватке и рядом — няня, в своей кроватке, и все хорошо.
Не было особой причины так уж бояться Стрельца. Застрелить он не мог. Ружье было символом, оно впрямую не угрожало. Но что-то было в его лице, в ярко-синих глазах, в какой-то злобности взгляда, когда он смотрел на тебя. От страха начинало тошнить.
И были еще и дневные грезы. Кто бы знал, что, когда Силия степенно вышагивала по дорожке, она на самом-то деле возвышалась в седле на белом коне. Ее представление о лошадях было довольно приблизительным. Она рисовала себе эдакую гигантскую лошадь размером со слона. Когда она прохаживалась вдоль узкой кирпичной стенки огуречного парника, то ступала по кромке бездонной пропасти. Иногда она бывала герцогиней, иногда — принцессой, иногда — девочкой, пасущей гусей, иногда — нищенкой. От этого всего жизнь Силии была очень увлекательной, и ребенком она считалась смирным: была очень спокойна, с удовольствием играла одна и не одолевала старших просьбами развлекать ее.
Куклы, которых ей дарили, никогда ей настоящими не казались. Она послушно в них играла, если няня предлагала это, но без особого восторга.
— Она хорошая малышка, — говорила няня. — Фантазии, правда, никакой, но всего ни у кого не бывает. Томми, старшенький капитана Стреттона, вечно донимал меня своими вопросами.
Силия вопросы задавала редко. Мир ее был в основном в ее головке. А мир окружающий любопытства не возбуждал.
Но то, что случилось однажды в апреле, заставило ее испугаться внешнего мира.
Они с няней собирали примулы. Стоял апрель, было ясно и солнечно, редкие облачка скользили по голубому небу. Они прошли вдоль железной дороги (там, где в снах своих Силия видела речку), поднялись на холм и зашли в лесок, где расстилался желтый ковер из примул. Они рвали и рвали цветы. День был чудесный, примулы источали приятный нежный аромат, который особенно нравился Силии.
И вдруг (прямо как во сне про Стрельца) кто-то во всю глотку заорал на них хриплым голосом.
— Эй, вы, — орал голос. — Что вы тут делаете?
Это был здоровенный красномордый дядька в бриджах. Он грозно глядел исподлобья.
— Это — частные владения. Нарушителей привлекут к ответственности.
Няня сказала:
— Пожалуйста, извините. Я не знала.
— Давайте-ка убирайтесь отсюда, живо.
Они уже повернулись и пошли, а голос еще кричал им вслед:
— Я сварю вас заживо! Да, сварю. Сварю заживо, если вы не уберетесь из этого леса через три минуты!
Силия, спотыкаясь, рванулась вперед, отчаянно уцепившись за няню. Ну почему няня не идет быстрее? Дядь-ка этот сейчас нагонит их. Он их поймает. Их сварят живьем в кипятке, в большом котле. Ее затошнило от страха… Она бежала, спотыкаясь, и маленькое тельце ее дрожало от ужаса. Он догоняет их… он заходит сзади… их сварят… Ей было чудовищно плохо. Быстрее — ну, быстрее же!
Наконец они выбрались на дорогу. Силия судорожно вздохнула.
— Теперь… теперь он нас не поймает, — пробормотала она.
Няня взглянула на нее, напуганная мертвенной бледностью ее лица.
— Что с тобой, милая? — Внезапно она поняла. — Неужто ты и в самом деле поверила, что он сварит нас? Но это же шутка, ты что, не поняла?
И, с притворной уступчивостью, которой владеет каждый ребенок, Силия проговорила:
— Конечно же, няня. Я поняла, что это шутка.
Но прошло много времени, прежде чем она оправилась от страха. И всю жизнь не могла его до конца забыть.
Страх был до ужаса настоящим.
Когда Силии исполнилось четыре года, ей подарили на день рождения кенаря. Ему дали вполне неоригинальное имя — Золотко Дик. Скоро он стал совсем ручным и усаживался Силии на пальчик. Она любила его. Он был ее птичкой, которую она кормила коноплей, но он был и ее товарищем по приключениям. Жили-были Хозяйка Дика, королева, и принц Дикки, ее сын, и вдвоем они странствовали по белу свету, и с ними приключалось много интересного. Принц Дикки был очень красив и носил одежду из золотого бархата с черными бархатными рукавами.
Позже в том же году у Дикки появилась жена по имени Дафния. Дафния была крупной птицей, со множеством коричневых перышек. Она была нескладной и неуклюжей. Расплескивала воду и опрокидывала все, на что садилась. Она так и не стала такой же ручной как Дикки. Отец Силии звал ее Сьюзен, поскольку она «громыхала».
А Сьюзен имела обыкновение тыкать в птичек соломинкой, чтобы посмотреть, что они станут делать. Птички ее боялись и всякий раз, ее завидев, начинали биться о клетку. Сьюзен многое считала смешным. Она очень смеялась, когда однажды в мышеловке нашли мышиный хвостик.
Сьюзен обожала Силию. Она играла с ней в такие, например, игры: спрячется за шторой и вдруг выпрыгнет оттуда с криком — «Бу-у». Силия же не слишком любила Сьюзен — очень уж та была здоровая и неуклюжая. Куда больше Силии нравилась миссис Раунсуэлл, кухарка. Раунси, как звала ее Силия, была необъятной великаншей, самим воплощением спокойствия и невозмутимости. Она никогда ничего не делала второпях. Передвигалась она по кухне медленно и величаво, как бы совершая некий поварской ритуал. Она никогда не суетилась и не выходила из себя. На стол всегда подавала точно с боем часов. Раунси была начисто лишена воображения. Если мама Силии спрашивала: «Итак, что вы нам предложите сегодня на обед?», ответ бывал всегда одним и тем же: «Можно было бы курочку и имбирный пудинг, мэм». Миссис Раунсуэлл прекрасно могла приготовить суфле, волованы, кремы, рагу из дичи, любые пирожные и печенья и самые изысканные французские блюда, но она никогда не предлагала ничего, кроме курицы и имбирного пудинга.
Силия любила бывать на кухне. Кухня была похожа на саму Раунси — большущая, необъятная, безупречно чистая, дышавшая тишиной и покоем. А посреди всей этой чистоты и простора была Раунси, непрестанно двигающая челюстями. Она всегда что-нибудь ела. Кусочек того, другого, третьего.
Скажет, бывало:
— Ну что, мисс Силия, чего бы вам хотелось?
А потом широкое лицо неспешно расплывается в улыбке, и она пойдет через всю кухню к буфету, откроет жестянку и насыплет полную горсть изюма или еще каких-нибудь сушеных ягод прямо в Силины ладошки. Иной раз Силии достанется ломтик хлеба с патокой или краешек пирога с вареньем, но всегда ей что-нибудь да перепадет.
И Силия уносится со своей добычей в сад, забирается в укромное местечко, там, у стены, и, усевшись в кустах, становится принцессой, скрывающейся от врагов, которой верные люди тайком, под покровом ночи, приносят всякую еду…
А наверху, в детской, сидела няня и шила. Повезло мисс Силии, что есть такой хороший сад, где можно играть, ничего не боясь, — ни тебе гадких прудов, ни других опасных мест. Няня старела, ей нравилось теперь просто сидеть и шить — и думать о разном: о маленьких Стреттонах, которые все уже выросли и стали взрослыми, и о маленькой мисс Лилиан, о том, как она собиралась замуж, и о мастере Родерике или мастере Филе — оба они в Уинчестере…[126] Мысли ее тихонечко уносились в прошлое…
Случилось ужасное. Пропал Золотко. Он был таким ручным, что дверцу его клетки всегда оставляли открытой. Он и летал себе по детской. Бывает, усядется няне на макушку и пощипывает клювиком ей чепец, а няня говорит ласково: «Ну, будет, мистер Золотко, хватит уж». Или сядет на плечо к Силии и ухватит конопляное семечко прямо у нее изо рта. Он вел себя как избалованный ребенок. Если на него не обращали внимания, он злился и пронзительно кричал.
А в тот злополучный день Золотко пропал. Окно в детской было открыто. Золотко, наверное, и вылетел.
Силия рыдала и рыдала. И няня, и мама пытались утешить ее.
— Он наверняка вернется, лапочка моя.
— Он просто отправился полетать немного. Мы выставим клетку за окно.
Но Силия была безутешна. От кого-то она слышала, что большие птицы насмерть заклевывают канареек. Золотко уже погиб — лежит где-нибудь мертвый под деревьями. И никогда уже больше не ущипнет ее своим маленьким клювиком. Так весь день она и проплакала — и к чаю не вышла и ужинать не стала. Клетка Золотка, вывешенная за окно, оставалась пустой.
Пришло наконец время сна, и Силия отправилась в свою кроватку. Лежала и непроизвольно всхлипывала. И крепко сжимала мамину руку. Мамочка ей была нужна больше, чем няня. Няня уверяла, что отец купит Силии другую птичку. А мама знала, что не в другой птичке дело. Силии не просто птичка нужна — ведь у нее же есть еще Дафния, — ей нужен Золотко. Ох, Золотко, Золотко, Золотко!.. Она любила Золотко — а он пропал, и его клювами забили до смерти. Она отчаянно сжимала мамину руку. В ответ и мама сжимала ручонку Силии.
В этот момент в тишине нарушаемой разве что тяжелыми вздохами Силии, раздался чуть слышный звук — птичий щебет.
И мистер Золотко слетел вниз с карниза, где тихонько, как на жердочке, просидел весь день.
На всю жизнь Силия запомнила этот миг невероятного счастья…
И с тех пор в их семье говорили, когда кто-то начинал о чем-нибудь беспокоиться:
«Ну-ка, припомни Дикки и карниз!»
Сон про Стрельца изменился. Стал почему-то еще страшнее.
Начало было хорошим. Веселый сон — пикник или вечеринка. Но в самый разгар веселья вдруг закрадывалось странное чувство. Будто что-то не так… Что же такое? Ну конечно же — Стрелец. Но не тот, что был прежде. Стрельцом был кто-то из гостей.
Самое ужасное было то, что им мог быть кто угодно. Смотришь на них. Все веселятся, смеются, болтают. И внезапно все понимаешь. Им ведь может быть кто угодно — и мама, и папа, и няня, и кто-нибудь, с кем ты только что говорил. Ты смотришь на мамино лицо — конечно же это мамино лицо — и вдруг видишь холодные серые глаза — и из рукава маминого платья — о, ужас! — высовывается культяшка. Это не мамочка, это — Стрелец… И ты просыпаешься с воплями…
И не можешь ничего объяснить — ни маме, ни няне: когда рассказываешь, сон не кажется таким уж страшным. Кто-нибудь скажет: «Ну не надо плакать, это был просто плохой сон, маленькая моя» — и погладит по головке. И опять ложишься, но не хочешь засыпать, потому что сон может присниться снова.
Во мраке ночи Силия отчаянно убеждала себя: «Мамочка — не Стрелец. Она не Стрелец. Нет, нет. Я знаю, что она не Стрелец. Она — мама».
Но разве можно знать что-то наверняка ночью, когда вокруг темнотища и сны все еще цепляются за тебя. Наверное, ничего на самом деле не было, и ты сама всегда это знала.
— Мэм, мисс Силии опять приснился дурной сон прошлой ночью.
— Что такое, сестра?
— Про человека, у которого ружье, мэм.
А Силия говорила:
— Нет, мамочка, не про человека с ружьем. Про Стрельца. Моего Стрельца.
— Ты боялась, что он застрелит тебя, да, родная?
Силия покачала головой… поежилась. Она не могла объяснить.
А мама ее и не заставляла. Она просто сказала ласково:
— Тебе с нами нечего бояться. Никто тебя не обидит.
Это успокаивало.
— Няня, что это там за слово — большое такое — на том объявлении?
— «Для бодрости», милая. «Сварите себе для бодрости чашечку чая».
Так было каждый день. Силия проявляла жадное любопытство к словам. Буквы она уже знала, но мама была против того, чтобы рано начинать учить детей читать.
— Я не стану учить Силию чтению, пока ей не будет Шесть.
Но теоретические концепции образования не всегда срабатывают в жизни. К тому времени, когда Силии исполнилось пять с половиной, она уже могла читать все книжки со сказками, что были на полке в детской, и разбирала скептически все слова на объявлениях. Иногда, правда, слова она путала. Подойдет к няне и скажет:
«Пожалуйста, нянечка, это слово значит „жадный“ или „эгоист“? Я не помню». Поскольку запоминала она слова целиком, как картинку, а не читала их по буквам, с орфографией у нее всю жизнь потом не ладилось.
Чтение Силию завораживало. Оно открыло ей новый мир, мир, населенный феями, ведьмами, домовыми, троллями[127]. Она обожала сказки. Рассказы о всамделишных детях ее не особенно занимали.
Да и детей ее возраста, с кем можно поиграть, вокруг было немного. Дом Силии стоял уединенно, а автомобили тогда были еще редкостью. Была одна девочка, на год старше Силии, — Маргарет Маккра. Время от времени Маргарет приглашали на чай или Силию звали на чай к Маргарет. Но в таких случаях Силия умоляла разрешить ей не ходить.
— Ну, почему, деточка? Тебе не нравится Маргарет?
— Нравится.
— А в чем тогда дело?
Силия только качала головой.
— Она стесняется, — презрительно говорил Сирил.
— Чушь какая-то, чтобы не хотелось встречаться с другими детьми, — говорил отец. — Это ненормально.
— Может, Маргарет дразнит ее? — говорила мать.
— Нет, — кричала Силия и заливалась слезами. Она не знала, просто не могла объяснить. А все было проще простого. У Маргарет выпали все передние зубы. Слова она выпаливала с невероятной быстротой и с каким-то присвистывающим звуком, и Силия никак не могла толком разобрать, что та говорила. Когда однажды они с Маргарет отправились гулять, мучения Силии достигли высшей точки. Та сказала:
«Я расскажу тебе интересную сказку, Силия» — и сразу же принялась рассказывать — с присвистом и шипением — о «пйинфеффе и опвавйенной конфеффе». Слушать ее было пыткой. Время от времени Маргарет останавливалась и спрашивала с требовательностью в голосе: «Рафе ме пфеквафная фкафка?» Силия же, героически скрывая, что она не поняла ровным счетом ничего, старалась отвечать по возможности разумно, а в душе, по своему обыкновению, прибегала к молитве:
«Пожалуйста, пожалуйста, Боженька, дай мне поскорее добраться домой. Пусть она не узнает, что я ничего не понимаю. Ох, дай мне поскорее добраться домой, пожалуйста, Боженька».
Какое-то шестое чувство подсказывало ей, что будет верхом жестокости открыть Маргарет, что ее невозможно понять. Маргарет никогда не должна узнать об этом.
Но напряжение было ужасным. Домой Силия приходила бледная, едва сдерживая слезы. Все думали, будто Маргарет ей не нравится. На самом-то деле было как раз наоборот. Именно потому, что ей так нравилась Маргарет, ей казалась непереносимой сама мысль, что Маргарет все узнает.
И никто этого не понимал — никто. От этого Силии делалось не по себе, ее охватывала паника и было ей ужасно одиноко.
По четвергам были занятия танцами. В самый первый раз, когда Силия туда отправилась, она очень перепугалась: в зале было полным-полно детей — больших нарядных девочек в шелковых юбочках.
Посреди зала, натягивая длинные белые перчатки, стояла мисс Макинтош. Силия еще не встречала человека, который вселял бы в нее такой благоговейный страх и в то же время так завораживал, как мисс Макинтош. Она была очень высокой — самой высокой на свете, подумала Силия. Много лет спустя Силия была просто потрясена, поняв, что мисс Макинтош была чуть выше среднего роста. Такое впечатление создавалось благодаря пышным юбкам, удивительно прямой осанке и просто характера.
— А, — любезно произнесла мисс Макинтош, — вот это и есть Силия. Мисс Тендертен?
Мисс Тендертен, девочка с озабоченным личиком, которая мастерски танцевала, но ничем более примечательна не была, поспешила на зов, словно верный пес.
Силию поручили ей, и через минуту она стояла в ряду младших детей, которые занимались с экспандером — эластичной лентой темно-синего цвета с ручками по концам. После «экспандера» настал черед постижению премудростей польки, а потом малыши сидели и смотрели, как великолепные существа в шелковых юбочках исполняли причудливый танец с бубнами.
После этого объявили кадриль. Мальчуган с темными озорными глазами подлетел к Силии.
— Будешь моей парой?
— Я не могу, — с сожалением отказала Силия. — Я не умею.
— Вот обида.
Но тут, как ястреб, налетела Тендертен.
— Не умеешь? Конечно нет. Но, милая, научишься. Вот и кавалер тебе.
Силию поставили в паре с белобрысым веснушчатым мальчишкой. Напротив оказались темноглазый мальчик и его партнерша. Когда они в танце сошлись на середине, он сказал Силии с упреком:
— Значит, не захотела танцевать со мной. Жаль.
Острая боль, которую Силия помнила потом долгие годы, пронзила ее. Как объяснить? Как сказать, что «я хочу танцевать с тобой. Я именно с тобой и хотела танцевать. Тут вышла какая-то ошибка».
Так впервые испытала она обычную девичью драму — не тот партнер!
Кадриль отбросила их друга от друга. Они еще раз потом встретились — когда все выстроились в танце в одну линию, но мальчик только бросил на нее укоризненный взгляд и сжал ей руку.
Он больше никогда не приходил на занятия танцами, и Силия так и не узнала, как его зовут.
Когда Силии было семь лет, няня от них ушла. У няни была сестра, еще даже старше, чем она сама, и у сестры теперь стало совсем плохо со здоровьем, и няне предстояло за ней ухаживать.
Силия горько и безутешно плакала. Когда няня уехала, девочка каждый день писала ей письма — короткие, корявыми буквами и с невероятными ошибками. Она всякий раз долго корпела над ними.
И мама однажды сказала ей ласково:
— Знаешь, милая, незачем каждый день писать няне. Право, она не ждет этого. Двух раз в неделю будет достаточно.
Но Силия решительно замотала головой.
— Няня может решить, что я забыла о ней. А я ее не забуду никогда.
Мать сказала отцу:
— Ребенок очень привязчив. Жаль.
Отец ответил, смеясь:
— Не то что мастер Сирил.
Сирил никогда не писал из школы своим родителям, если его не принуждали сделать это или если ему чего-нибудь не было от них нужно. Но он был настолько обаятелен, что все мелкие прегрешения ему прощались.
Упорная преданность Силии няне беспокоила мать.
— Это ненормально, — говорила она. — В ее возрасте все должно забываться быстрее.
На место няни никого не взяли. Сьюзен обихаживала Силию — в том смысле, что на ночь купала ее, а по утрам будила. Одевшись, Силия шла в комнату к матери. Мать всегда завтракала в постели. Силия получала кусочек гренка с повидлом, а потом пускала в мамином умывальнике толстенькую уточку. Отец одевался в соседней комнате. Иногда он звал ее к себе и давал ей монетку, и Силия опускала монетку в маленькую расписную деревянную копилку. Когда копилка наполнится, монетки переложат в банк, и когда их наберется достаточно, Силия пойдет и купит себе что-нибудь на свои собственные деньги. Что это будет? Каждую неделю Силия придумывала что-нибудь новое, что бы ей хотелось больше всего. Сначала это был высокий черепаховый гребень в шишечках, чтобы мама закалывала волосы на затылке.
Такой гребень показала Силии Сьюзен — в витрине магазина. «Знатные дамы, поди, такие носят», — сказала Сьюзен с почтительным придыханием. Затем настал черед платья из белого шелка с плиссированной юбкой, в которой можно ходить на уроки танцев, — об этом Силия могла только мечтать. Такие платья были лишь у девочек, исполнявших особенные танцы, где нужно, чтобы юбка поднималась и кружилась. Пройдет много лет, прежде чем Силии можно будет учиться таким танцам. Но день этот в конце концов настанет. Потом была пара настоящих золотых туфелек (Силия нисколько не сомневалась, что такие вещи существуют) и еще — летний домик в лесу, И еще — лошадка. Одна из этих прелестей будет поджидать ее в тот день, когда она накопит в банке достаточно денег.
Днем она играла в саду, катая обруч, который мог быть чем угодно — и дилижансом, и скорым поездом, лазала по деревьям — правда, не слишком уверенно и умело — и строила тайные планы, лежа в густых кустах, укрытая ото всех. Если шел дождь, она читала в детской или раскрашивала картинки в старых номерах журнала «Куин»[128]. От полдника до ужина они с мамой играли в восхитительные игры. Иногда строили домики, завешивая стулья полотенцами, и лазали туда-сюда, иногда пускали мыльные пузыри. Какая будет игра, никогда заранее не угадаешь, но игры всегда оказывались очень интересными и просто восхитительными, — такими, какие сама ни за что не придумаешь и в которые можно играть только вместе с мамочкой.
По утрам у Силии теперь были уроки, отчего она чувствовала себя очень важной. Арифметикой Силия занималась с отцом. Она любила арифметику, и было приятно, когда папа говорил: «У ребенка незаурядные математические способности. Она не будет считать по пальцам, как ты, Мириам». А мать, смеясь, отвечала:
«Арифметика мне никогда не давалась». Сначала Силия складывала, потом вычитала, потом умножала, что доставляло ей удовольствие, потом делила — и деление было занятием, как ей казалось, взрослым и трудным, — а потом дело доходило до тех страниц, где были «задачки». Их Силия просто обожала. Задачи были про мальчиков и про яблоки, про овечек на лугах, и про пирожные, и про землекопов, и хотя это были все те же замаскированные сложение, вычитание, умножение и деление, в ответах-то речь шла о мальчиках, или яблоках, или овечках, и это было очень интересно. За арифметикой шло чистописание в линованной тетради. Мама напишет что-нибудь в самом верху, а Силия потом переписывает, переписывает, переписывает — до самого конца странички. Силии не слишком нравилось чистописание, но иногда мамочка писала что-нибудь очень смешное — ну, например, «Косоглазые кошки не могут нормально кашлять», и Силия очень смеялась. И еще Силии надо было учить, как пишутся слова — простые короткие слова, написанные в тетрадке, но это давалось ей с большим трудом. В своем желании не наделать ошибок она всегда добавляла так много лишних букв, что слово становилось неузнаваемым.
Вечерами, после того как Сьюзен искупает Силию, в детскую приходила мамочка, чтобы подоткнуть одеяло. Силия называла это «мамочкиным подтыканьем» и старалась лежать очень смирно, чтобы «мамочкино подтыканье» сохранилось до утра. Но оно никогда не сохранялось.
— Ты хочешь, чтобы я оставила свет, лапушка? Или чтоб дверь была открыта?
Но Силии совсем не нужен был свет. Ей нравилась теплая убаюкивающая темнота, в которую она погружалась. Темнота казалась ей доброй.
— Да, ты не из тех, кто боится темноты, — говаривала Сьюзен. — А вот моя племянница, если оставить ее в темноте, всю душу вымотает криком.
Как давно уже решила про себя Силия, маленькая племянница Сьюзен, наверно, очень противная девчонка — и очень глупая. Как можно бояться темноты? Единственное, что может напугать, — это сны. Сны пугали потому, что в них настоящие вещи переворачивались шиворот-навыворот. Увидев во сне Стрельца и с криком проснувшись, она выскакивала из кроватки и, прекрасно разбирая дорогу в темноте, бежала по коридору к маминой комнате. Мама потом возвращалась с ней в детскую, присаживалась ненадолго рядом и говорила: «Нет никакого Стрельца, деточка. Ничего не будет с тобой — ничего не будет». Тогда Силия вновь засыпала, зная, что мамочка и вправду сделала так, что бояться теперь нечего, и через несколько минут Силия уже будет идти по долине, вдоль реки, и, собирая примулы, приговаривать: «Я и так знала, что это не железная дорога. Конечно, тут всегда была река».