Следующей зимой отец с матерью уехали в Египет. Они посчитали практически невозможным взять дочку с собой, и потому Силия с Жанной отправлены были гостить к бабушке.
Бабушка жила в Уимблдоне[159], и Силии очень нравилось гостить у нее. В бабушкином доме был, во-первых, сад — эдакий квадратный носовой платочек зелени, окаймленный кустами роз, каждый из которых был прекрасно знаком Силии, так что даже зимой она могла сказать: «А вот это — розовая „Ла-Франс“, Жанна, тебе она понравится»; но венцом и гордостью сада был большой ясень, ветви которого с помощью проволоки образовывали свод. Дома у Силии ничего похожего на ясень не было, и она взирала на него, как на одно из чудес света. Потом там был еще высоченный стульчак в уборной, сработанный по-старинному, из красного дерева. Удаляясь туда после завтрака, Силия видела себя восседающей на троне королевой и, надежно укрывшись за запертой дверью, отвешивала царственные поклоны, протягивала руку для поцелуя воображаемым придворным и, насколько хватало духу, растягивала сцены из придворной жизни. Кроме того, была бабушкина кладовка, расположенная рядом с выходом в сад. Каждое утро, звеня огромной связкой ключей, в кладовку наведывалась бабушка, и с пунктуальностью младенца, собаки или льва, знающих час кормления, туда приходила и Силия. Бабушка давала ей сахар в пакетиках, масло, яйца или варенье в банке. Затем подолгу, не без ядовитости пререкалась со старой Сэрой, кухаркой. Как непохожа была Сэра на Раунси, — тощая-претощая, тогда как Раунси была толстухой. Маленькая старушка со сморщенным личиком и ввалившимся беззубым ртом. Пятьдесят лет своей жизни прослужила она у бабушки, и все эти годы шли одни и те же пререкания. Сахар переводится сверх всякой меры, куда подевались оставшиеся полфунта чая? К этому времени пререкания превратились уже в своеобразный ритуал — бабушка каждодневно разыгрывала роль рачительной хозяйки. Слуги все готовы промотать. За ними нужен глаз да глаз. Закончив ритуал, бабушка будто впервые замечала Силию.
— Боже мой, Боже мой, что же здесь делает малышка?
И бабушка изображала величайшее удивление.
— Так, так, — говорила она, — уж не хочется ли тебе чего-нибудь?
— Хочется, бабушка, хочется.
— Так, сейчас посмотрим. — И бабушка, не торопясь, рылась в глубине кладовки. Что-нибудь она непременно извлекала — банку с черносливом, палочку дягиля, банку айвового варенья. Для малышки обязательно что-нибудь да находилось.
Бабушка была очень красивой пожилой дамой. Кожа у нее была розово-белой, две белые как лунь букольки обрамляли лицо, и у нее был большой добродушный рот. Сложения бабушка была величественно-дородного, с высоким бюстом и внушительными бедрами. Платья она носила из бархата или парчи, с широкой юбкой и обтянутой талией.
— У меня всегда была прекрасная фигура, душечка, — обычно говорила она Силии. — Фэнни — сестра моя — была в семье самой хорошенькой, но у нее не было фигуры — совсем никакой! Плоская как доска. Когда я оказывалась рядом, ни один мужчина на нее больше не смотрел. Фигура — вот что интересует мужчин, а не лицо.
«Мужчины» в бабушкиных разговорах занимали важное место. Она получила воспитание в те времена, когда мужчины считались центром мироздания. Женщины же существовали, только чтобы угождать этим великолепным созданиям.
— Не было мужчины красивее, чем мой отец. Высоченный, шести футов ростом. Мы, дети, все его боялись. Очень строгий был.
— А твоя мама, бабушка, какая была?
— Ах, бедняжка. Умерла, когда ей было всего тридцать девять. Осталось нас десять детей. Полон дом голодных ртов. Когда рождался ребеночек и она лежала в постели…
— А зачем, бабушка, она лежала в постели?
— Так принято, душечка.
Раз принято, то от дальнейших вопросов Силия воздержалась.
— Она всегда отлеживалась целый месяц, — продолжала бабушка. — Только тоща и могла передохнуть, бедняжка. Как она наслаждалась этим своим месяцем! Обычно завтракала в постели — вареным яичком. Впрочем, не много ей от того яичка перепадало. Мы, дети, бывало прибежим и начинаем приставать. «Можно попробовать яичка, ма? А мне можно верхушечку?» Не много ей самой оставалось после того, как каждый ребенок попробует. Уж очень она была добрая — слишком мягкая. Умерла, когда мне было четырнадцать. Я была старшей в семье. Бедного отца горе просто убило. Они были очень друг к другу привязаны. Через полгода и он вслед за ней сошел в могилу.
Силия понимающе кивнула. Ей казалось это правильным и подобающим. В большинстве ее детских книжек были сцены у смертного одра — обычно умирал ребенок, редкий праведник, настоящий ангел.
— Отчего он умер?
— Скоротечная чахотка, — ответила бабушка.
— А твоя мама?
— Зачахла, милая. Взяла и зачахла. Всегда хорошенько закрывай шейку, когда идешь на улицу и дует восточный ветерок. Помни это, Силия. Ветер с востока — он убивает. Мисс Сэнки, бедняжка, — всего месяц назад мы с ней чаевничали. Но вот пошла в эту мерзкую купальню, вышла оттуда, а ветер дул с востока, горло у нее было открытое — через неделю она умерла.
Почти все бабушкины Истории и воспоминания кончались именно так. По природе своей человек жизнерадостный, она упивалась рассказами о неизлечимых болезнях, внезапных кончинах, таинственных недугах. Силия так к этому привыкла, что в самый разгар бабушкиного рассказа, сгорая от любопытства и нетерпения, спрашивала, перебивая бабушку: «А потом он умер, бабулечка?» И бабушка отвечала: «Да, умер, бедняга». Или бедный мальчик, или девочка, или женщина — в зависимости от того, о ком шла речь. Ни одна из бабушкиных историй не имела счастливого конца. Возможно, это была естественная реакция ее здоровой и энергичной натуры.
Не скупилась бабушка и на загадочные предостережения.
— Если кто-нибудь, кого ты не знаешь, предлагает тебе угощение, никогда не бери. А когда подрастешь, никогда не садись в одно купе с одиноким мужчиной.
Последнее предостережение особенно обеспокоило Силию. Она была ребенком робким. Если нельзя садиться в одно купе с одиноким мужчиной, значит, придется его спросить, женат ли он или нет. На лбу ведь у него не написано, одинокий он человек или женатый. От одной лишь мысли, что придется такое сделать, Силия вся сжималась.
Фразу, произнесенную однажды шепотом женщиной, которая пришла к бабушке в гости, Силия к себе не отнесла:
— Не надо бы забивать детям голову такими вещами.
Бабушка чуть на крик не сорвалась.
— Те, кого предупреждают вовремя, горя потом не ведают. Молодым людям надо об этом знать. Вы вот, наверное, дорогуша, об этом и не слышали. А мне говорил мой муж — мой первый муж. (У бабушки было трое мужей — такой привлекательной была ее фигура и так хорошо сама она ублажала мужской пол. Она всех их схоронила, одного за другим: одного со слезами, другого — смирясь, третьего — просто соблюдая приличия.) — Он говорил, что женщинам надлежит знать о таких вещах.
Бабушка понизила голос и заговорила свистящим шепотом.
То, что Силия расслышала, показалось ей скучным. Она побрела в сад…
Жанна ходила подавленная. Она все больше тосковала по Франции и по своим родным. Английские слуги, пожаловалась она Силии, все такие злые.
— Сэра, кухарка, она gentille[160], хотя и зовет меня паписткой[161]. Но другие — Мэри и Кейт — они потешаются надо мной, потому что я не трачу свое жалованье на платья, а отправляю деньги домой маман.
Бабушка пыталась утешить Жанну.
— И дальше веди себя разумно, — говорила она Жанне. — Уймой ненужных побрякушек приличного мужчину не заманишь. И дальше посылай деньги матери, и к тому времени, когда придет пора замуж выходить, у тебя уже будет кое-что про запас. Простенькие скромные платья куда больше к лицу домашней прислуге, чем все эти финтифлюшки. Будь и дальше разумной девушкой.
Но порой, когда Мэри и Кейт особенно злобствовали или ехидничали, Жанна давала волю слезам. Английские девушки не любили иностранок, а Жанна к тому же была католичкой, а все знают, что паписты поклоняются вавилонской блуднице[162].
Бабушкины грубоватые утешения не всегда заживляли раны-.
— Ты правильно делаешь, что держишься своей религии. Не то чтобы я сама исповедовала католицизм, чего нет, того нет. Большинство католиков, которых я знала, были врунами. Я была бы о них лучшего мнения, если бы их священники женились. А монастыри! Сколько красивых девушек ушло в монастырь, и никто больше о них не слышал! Что с ними сталось, хотелось бы мне знать? Позволю себе заметить, что священники могли бы ответить на этот вопрос.
К счастью, Жанна не настолько хорошо овладела английским, чтобы разобрать этот поток слов.
Мадам очень добра, ответила Жанна, и она постарается не обращать внимания на то, что говорят другие девушки.
Потом бабушка призвала к себе Мэри и Кейт и, не стесняясь в выражениях, отчитала их за недоброе отношение к бедняжке, оказавшейся в незнакомой стране. Мэри и Кейт отвечали очень спокойно, очень вежливо и в крайнем удивлении. Да что вы, они ничего такого и не говорили — ничего совершенно. Просто Жанна горазда на выдумки.
Бабушка взяла все же реванш: отказала Мэри в разрешении держать у себя велосипед.
— Меня просто удивляет, Мэри, как ты можешь о таком просить. Никто из моих слуг никогда не будет вести себя так непотребно.
Насупившись, Мэри пробормотала, что ее кузине в Ричмонде разрешено иметь велосипед.
— Чтобы я больше этого не слышала, — сказала бабушка. — Кроме всего прочего, они очень опасны для женщин. Многие женщины, катавшиеся на этих гадких штуковинах, потом не могли рожать детей. Такие вещи вредны для женских внутренностей.
Мэри и Кейт удалились, надувшись. Они могли бы заявить, что увольняются, но место было хорошим. Еда прекрасная — никаких порченых продуктов, как водится в других домах, и работа нетяжелая. Хозяйка, пожалуй, мегера, но по-своему добра. Случись дома какая беда, она придет на помощь, а на Рождество никто не может соперничать с ней в щедрости. Конечно, у старой Сэры язычок тот еще, но и с этим надо мириться: готовит она отменно.
Как и все дети, Силия часто наведывалась на кухню. Старуха Сэра была куда злее Раунси, но ведь она ужасно старая. Если бы кто-нибудь сказал Силии, что Сэре сто пятьдесят лет, девочка бы нисколько не удивилась. Нет на свете человека, думала Силия, старше Сэры.
Сэра способна была обижаться по совершенно немыслимым поводам. Например, Силия однажды отправилась на кухню и спросила у Сэры, что та готовит.
— Суп с потрохами, мисс Силия.
— А что такое потроха, Сэра?
Сэра поджала губы.
— О таких вещах воспитанные барышни не справляются.
— Но что это такое? — В Силии загорелось озорное любопытство.
— Ну, хватит, мисс Силия. Не пристало такой леди, как вы, задавать такие вопросы.
— Сэра, — Силия закружилась по кухне, ее льняные волосы развевались, — что такое потроха? Сэра, что такое потроха? Потроха… потроха… потроха?
Разъяренная Сэра замахнулась на нее сковородкой, и Силия убежала, а через несколько минут опять просунула голову в кухню и спросила:
— Сэра, что такое потроха?
Затем она повторила свой вопрос, заглянув в кухонное окно.
Сэра, побагровев от раздражения, не отвечала, только что-то бормотала себе под нос.
В конце концов, устав от всего этого, Силия отправилась разыскивать бабушку.
Бабушка вечно сидела в столовой, выходящей на короткую подъездную аллею прямо перед домом. Эту комнату Силия и через двадцать лет могла бы описать в мельчайших подробностях. Занавески из толстых ноттингемских кружев[163], гранатовые с позолотой обои, общее впечатление сумрака, и слабый аромат яблок, и полуденная тишина. Просторный, викторианских[164] времен, обеденный стол со скатертью из шенили, массивный буфет красного дерева, низкий столик у камина с кучей газет, тяжелая бронза на камине («Твой дедушка выложил за них семьдесят гиней[165] на Парижской выставке»), диван, обтянутый блестящей красной кожей — на нем Силия иногда «отдыхала»: диван был такой скользкий, что с трудом удавалось усидеть на нем и не сползти на пол; спинку дивана покрывал связанный из гаруса коврик; на подоконниках стояли подставки, а на них всякая мелочь; был тут вращающийся книжный шкафчик на ножке, кресло-качалка, обитое красным бархатом, — Силия однажды так сильно раскачалась, что перевернулась вместе с ним через голову и набила себе шишку размером с яйцо, — ряд стульев, обтянутых кожей, вдоль стены и, наконец, большое кожаное кресло с высокой спинкой — в нем бабушка и сидела, занимаясь тем, другим или третьим.
Без занятия бабушка никогда не бывала. Она писала письма — длинные письма — тонким, каким-то паутинным почерком, в основном на половинках листа, так чтобы исписывать бумагу до конца: бабушка терпеть не могла расходовать что-либо зря («не будешь транжирить — не будешь и нуждаться», — говорила она Силии). Кроме того, она крючком вязала шали, прелестные шали: пурпурные, голубые и лиловые, — как правило, для родственников прислуги. И еще она вязала на спицах из больших мотков мягкой овечьей пряжи, обычно для чьего-нибудь ребенка. Плела она и кружева, ажурной кружевной пеной обвязывала кружочек Дамаска[166]. Во время чаепития все пирожные и бисквиты возлежали на этих пенистых салфеточках. Далее — жилеты для бабушкиных знакомых пожилых мужчин. Жилеты потом сажали на полосы сурового полотна, из которого делают полотенца, простегивали и обшивали цветастой хлопковой тканью. Это, пожалуй, была любимая бабушкина работа. Хотя ей был восемьдесят один год, она все еще поглядывала на мужчин. И вязала им также носки — теплые, шерстяные, в которых ложатся спать.
Под бабушкиным руководством Силия делала половички к умывальнику — ими она намеревалась удивить мамочку, когда та вернется. Берешь разного размера кружочки, вырезанные из ткани для банных полотенец, обметываешь их сначала по кругу петельками из шерстяной нитки, а затем обшиваешь тамбуром[167]. Свои половички Силия отделывала бледно-голубой шерстью, и бабушке, и ей самой результаты необычайно нравились. Когда после полдника убирали со стола, бабушка с Сидней играла в бирюльки[168], потом — в криббидж;[169] лица у них при этом были серьезные и озабоченные, а с уст срывались знакомые фразы: «Один ему на башку, два — на пятку, пятнадцать два, пятнадцать четыре, пятнадцать, шесть и шесть — двенадцать». — «Знаешь ли ты, почему криббидж такая хорошая игра, милая?» — «Нет, бабушка». — «Потому, что она учит тебя считать».
Бабушка никогда не забывала произнести маленький спич. Так уж она была воспитана: никогда не признавать, что наслаждаешься ради наслаждения. Ты ешь, потому что еда полезна для здоровья. Вишневый компот, который бабушка просто обожала, ей подавали почти каждый день, так как это «полезно для почек». Сыр, который бабушка тоже любила, «улучшает пищеварение», рюмка портвейна на десерт «прописана мне врачом». Особенного обоснования требовали напитки (учитывая, что речь идет о представительнице слабого пола). «Разве это тебе, бабулечка, не нравится?» — спрашивала Силия. «Нет, милая, — отвечала бабушка и, сделав первый глоток, изображала отвращение, — но мне это нужно для здоровья». И потом, произнеся эту обязательную фразу, допивала рюмку до конца, испытывая при этом явное удовольствие. Кофе был тем единственным, к чему бабушка признавала склонность. «Такой мавританский напиток, этот кофе, — говорила она, зажмуриваясь от удовольствия, — дивный, как страна Мавритания»[170], и смеялась своей шутке, наливая себе еще чашечку.
По другую сторону холла была «утренняя комната», где сидела бедняжка мисс Беннет, швея. Говоря о мисс Беннет, всегда прибавляли слово «бедняжка».
— Бедняжка мисс Беннет, — говорила бабушка. — Давать ей работу — это проявлять милосердие. Я, право, думаю, что бедняжка порой недоедает.
Если на стол подавали какие-нибудь особые деликатесы, что-нибудь всегда посылали бедняжке мисс Беннет.
Бедняжка мисс Беннет была маленькой женщиной с копной седых волос, настолько неряшливо причесанных, что голова ее походила на воронье гнездо. Ничего уродливого в ней не было, но выглядела она уродом. Говорила она жеманным, приторно-сладким голосом и называла бабушку «мадам». Сшить хоть что-нибудь и не испортить она была просто не в состоянии. Платья, которые она делала для Силии, были всегда так велики, что руки тонули в рукавах, а проймы свисали чуть не до локтей.
Приходилось быть очень, очень осмотрительной, чтобы не оскорбить чем-нибудь бедняжку мисс Беннет. Любое неосторожно сказанное слово — и вот уже мисс Беннет сидит пунцовая и, вздернув голову, исступленно работает иглой.
Бедняжке мисс Беннет не повезло. Отец ее, твердила она непрестанно, был человеком с большими связями. «Хотя мне, наверное, и не следует этого говорить, разве только по большому секрету, но он ведь был очень знатным джентльменом. Моя мать всегда так говорила. Я в него пошла. Вы, наверное, заметили, какие у меня руки и уши: тут-то, говорят, и видна порода. Знай отец, как я зарабатываю себе на жизнь, уверяю вас, он был бы просто убит. Нет, это не про вас, мадам, у вас не то, что мне приходилось терпеть у некоторых. Обращались чуть ли не как с прислугой. А вы, мадам, вы понимаете».
Вот бабушка и пеклась, чтобы с бедняжкой мисс Беннет хорошо обращались. Еду ей приносили на подносе. Мисс Беннет очень важничала перед слугами, гоняла их с поручениями, за что они ее просто не выносили.
— Строит из себя такую барыню, — слышала Силия ворчанье старой Сэры, — а сама-то — ублюдок, случайно получилась у отца, она даже имени его не знает.
— Что такое, Сэра, ублюдок?
Сэра очень покраснела.
— То, что барышне произносить не пристало, мисс Силия.
— Это такие потроха? — с надеждой в голосе спросила Силия.
Кейт, стоявшая рядом, покатилась со смеху, а Сэра сердито велела ей попридержать язык.
За «утренней комнатой» шла гостиная. Там было холодно, темно и пустынно. Комнатой пользовались, только когда у бабушки бывали гости. Заставлена она была стульями, обтянутыми бархатом, столиками, диванами, обитыми парчой, там же громоздились стеклянные горки, сплошь уставленные фарфоровыми безделушками. В углу стоял рояль, у которого были оглушительные басы и тихий мелодичный дискант[171]. Окна выходили в оранжерею, а оранжерея в сад. Стальная каминная решетка и каминные щипцы были отрадой старой Сэры, которая надраивала их до такого блеска, что в них можно было смотреться, как в зеркало.
На втором этаже была детская, вытянутая комната с низким потолком и окнами, выходящими в сад; над ней — мансарда, где жили Мэри и Кейт, а несколькими ступеньками выше — три лучшие в доме спальни и душная, совершенно лишенная воздуха каморка, обитель старой Сэры.
Про себя Силия решила, что во всем доме нет ничего лучше трех этих спальных комнат. Там стояли огромные гарнитуры: один из серого в крапинках, два других — из красного дерева. Бабушкина спальня помещалась над столовой. В ней громадная кровать с пологом, красного дерева платяной шкаф-гигант, занимающий всю стену, внушительный умывальник, трюмо и колоссальный, в пару к шкафу комод. Все ящики в шкафу и комоде были забиты свертками с аккуратно сложенными вещами. Порой какой-нибудь ящик не задвигался и бабушка ужасно с ним мучилась. Все было на прочных запорах. Кроме замка, дверь спальни изнутри закрывалась еще на прочный засов и на два медных больших крюка. Крепко-накрепко запершись у себя, бабушка ложилась спать, держа наготове колотушку и полицейский свисток, чтобы сразу же поднять тревогу, если грабители попытаются приступом взять ее крепость.
На шкафу, защищенный стеклянным колпаком, хранился большой венок из белых восковых цветов — память о кончине первого мужа бабушки. Справа на стене висела в рамочке молитва, произнесенная на поминках в честь второго ее мужа, а слева была большая фотография красивого мраморного надгробия, установленного на могиле третьего мужа.
Перина на кровати была пуховой, окна никогда не открывались.
Ночной воздух, говаривала бабушка, очень вреден. Послушать бабушку, так любой воздух был вреден. В сад, если не считать самых знойных дней, она выходила редко; если и совершала выезды, то, как правило, в магазин — Офицерский[172] — на извозчике добиралась до станции, поездом ехала до вокзала Виктория[173] и опять извозчиком — до магазина. По таким случаям она плотно укутывалась в манто[174] и несколько раз обматывала себе горло боа[175].
С визитами бабушка никогда ни к кому не ездила. С визитами приезжали к ней. Когда собирались гости, вносили торт, сладкое печенье и разные ликеры бабушкиного домашнего приготовления. Первым делом спрашивали у джентльменов: что они будут пить. «Вы должны попробовать моей вишневой наливки — всем джентльменам она нравится». Потом наступал черед дам: «Всего капельку — от простуды». Бабушка считала, что ни одна особа женского пола не признается при всех, что ей нравятся крепкие напитки. Если же дело было во второй половине дня, бабушка говорила: «У вас, милочка, ужин тогда легче переварится».
Если какой-нибудь пожилой джентльмен приходил в гости без жилета, бабушка демонстрировала всем тот, что в данный момент вязала, и говорила с лукавой усмешкой: «Я бы согласилась сделать такой и для вас, если, конечно, жена ваша не станет возражать». И жена восклицала: «Пожалуйста, сделайте ему такой. Я буду просто счастлива». И тогда бабушка говорила игриво: «Не следует мне вносить разлад в семью», а пожилой джентльмен говорил что-нибудь галантное насчет того, с каким удовольствием он надел бы жилет, «сделанный этими прекрасными пальчиками».
После того как гости уходили, бабушкины щеки так и полыхали румянцем, и держалась она еще прямее, чем обычно. Она просто обожала оказывать гостеприимство в любой форме.
— Бабушка, можно мне войти и побыть с тобой немножко?
— Зачем? Неужто тебе нечем заняться с Жанной?
Минуту-другую Силия молчала, подбирая нужные слова. И наконец говорила:
— Что-то сегодня в детской не очень приятно.
Бабушка смеялась и говорила:
— Ну что ж, можно дело и так представить.
В тех редких случаях, когда Силия ссорилась с Жанной, она чувствовала себя несчастной и места себе не находила. Сегодня днем беда грянула самым неожиданным образом — как гром среди ясного неба.
Шел спор о том, как расставить мебель в кукольном домике, и Силия, доказывая свою правоту, выкрикнула: «Mais та pauvre fille…»[176] И все. Жанна разрыдалась и извергла целый поток слов по-французски.
Да, она и в самом деле pauvre fille[177], как и сказала Силия, но семья ее, хотя и бедная, однако, честная и уважаемая. Отца ее в По очень все уважали. Даже Monsieur lе Maire[178] был с ним в дружбе.
— Я же ничего не сказала… — начала было Силия.
Жанна продолжала рыдать.
— Конечно, la petite[179] мисс такая богатая, так красиво одета, у нее и родители путешествуют по морям, и она носит шелковые платья и считает Жанну вроде уличной попрошайки…
— Я же ничего не сказала… — вновь начала Силия, приходя в еще большее замешательство.
Но даже у pauvres filles[180] души ранимы. И у нее, у Жанны, душа ранимая. И чувства ее оскорблены. До самой глубины.
— Жанна, да я же люблю тебя, — в отчаянии кричала Силия.
Но Жанна ничего не хотела слушать. Она извлекла самое трудное шитье — воротничок из клеевого холста к платью, которое она делала для бабушки, — и, ни слова не произнося, принялась шить, качая головой и отказываясь отвечать на уговоры Силии.
Силии, разумеется, ничего не было известно о том, какими репликами обменялись в тот день за едой Кейт и Мэри насчет того, какие бедные у Жанны родители, если они забирают себе все ее деньги.
Оказавшись в ситуации, для нее непостижимой, Силия просто спасовала и помчалась вниз, в столовую.
— И чем же ты хочешь заняться? — поинтересовалась бабушка, взглянув на Силию поверх очков и уронив большой моток пряжи. Силия подняла его.
— Расскажи мне, как ты была маленькой и что ты говорила, когда все собирались внизу после чая.
— Мы обычно спускались все вместе и стучались в дверь гостиной. Отец говорил: «Входите». Мы тогда все заходили и плотно закрывали за собой дверь. Заметь, закрывали бесшумно. Всегда помни об этом, когда закрываешь дверь. Настоящая леди никогда дверью не хлопнет. В дни моей молодости дамы вообще дверь никогда не затворяли. Чтобы не попортить себе руки. На столе был имбирный лимонад, и каждому из нас, детей, давали по стакану.
— И тогда ты говорила… — подсказывала Силия, которая историю эту знала наизусть и могла повторить хоть задом наперед.
— Каждый из нас говорил: «Мое почтение, батюшка и матушка».
— А они?
— Они говорили: «Наша любовь вам, дети».
— О, — вскрикивала Силия в восхищении. Едва ли она могла объяснить, почему в такой восторг приводил ее этот рассказ. — А теперь расскажи мне про псалмы, — просила она. — Про тебя с дядей Томом.
Энергично работая крючком, бабушка в который раз повторяла хорошо известный рассказ:
— На большой доске написаны были номера псалмов. Причетник[181] их и оглашал. Голос у него гудел как набат.
«Воспоем теперь честь и хвалу Господу. Псалом номер..» — и вдруг он остановился, потому что доску повесили вверх ногами. Он начал снова: «Воспоем теперь честь и хвалу Господу. Псалом номер…» И в третий раз: «Воспоем теперь честь и хвалу Господу. Псалом номер… Эй, Билл, ну-кась поверни эту доску».
Актрисой бабушка была превосходной. Фраза, сказанная на кокни[182], произнесена была бесподобно.
— И вы с дядей Томом засмеялись? — подсказала Силия.
— Да, мы оба засмеялись. А отец посмотрел на нас. Только посмотрел, и ничего больше. Но когда мы вернулись домой, нас отправили спать без обеда. А было ведь Михайлово воскресенье[183] — на обед гусь был.
— И гуся тебе не досталось? — спросила пораженная Силия.
— Нет, не досталось.
Силия с минуту размышляла над случившейся бедой. А потом, глубоко вздохнув, предложила:
— Бабушка, давай я буду курочкой.
— Ты уже выросла для такой игры.
— Ну нет, бабулечка, давай я буду курочкой.
Бабушка отложила в сторону крючок и очки. Комедию разыгрывали с самого начала — с того момента, как заходишь в лавку мистера Уитли и требуешь позвать самого мистера Уитли: для большого торжества нужна особенно хорошая курочка. Не подберет ли мистер Уитли курочку сам? Бабушка по очереди играла то саму себя, то мистера Уитли. Курочку заворачивали (происходила возня с Силией и газетой), приносили домой, фаршировали (опять возня), увязывали крылышки и ножки, насаживали на вертел (вопли восторга), ставили в духовку, подавали на блюде, и, наконец, наступало самое главное: «Сэра, Сэра, иди-ка сюда, курица-то живая».
Ну, с кем еще можно было так играть, как с бабушкой? Но и бабушка получала от игры не меньшее удовольствие. И она была очень доброй. В некотором отношении даже добрее мамы. Если долго ходить и просить, то бабушка уступала. Она давала даже то, что было нельзя.
Приходили письма от мамочки и папочки, написанные очень четкими печатными буквами.
«Моя дорогая маленькая куколка! Как моя малышка поживает? Славно тебе гуляется с Жанной? Нравится заниматься танцами? У людей здесь очень смуглые лица. Я слышал, бабушка собирается тебя сводить на рождественское представление. Ну разве она не молодец? Ты, разумеется, будешь ей очень за это признательна и изо всех сил постараешься быть ей маленькой помощницей. Ты, конечно, слушаешься милую бабушку, которая так добра к тебе. Угости за меня Золотко конопляным зернышком.
«Ненаглядное мое сокровище! Я так без тебя соскучилась, но ты, разумеется, отлично проводишь время с милой бабушкой, которая так к тебе добра, ты послушная малышка и делаешь все, чтобы ее порадовать. Здесь очень хорошо греет солнышко и цветут прекрасные цветы. Будь умницей, напиши за меня письмо Раунси. Адрес на конверте напишет бабушка. Скажи Раунси, чтобы она нарвала роз к Рождеству и послала их бабушке. И пусть нальет Томми на Рождество молока в большую плошку.
Целую тебя тысячу раз, мой дорогой ягненочек, моя тыквочка.
Какие милые письма. Два милых-премилых письма. Почему же у Силии комок в горле? Розы к Рождеству — с грядки у живой изгороди — мама ставит их в вазу со мхом… Мама говорит: «Смотри, как они красиво распустились». Мамочкин голос…
Томми — большой белый котище. А Раунси вечно что-то жует.
Домой, она хочет домой.
Домой, и чтобы дома была мамочка… Любимый ягненочек, тыквочка — вот так, смеясь, называла ее мамочка и вдруг крепко, рывком прижимала к себе.
Ох, мамочка, мамочка…
Бабушка, поднимаясь по лестнице, поинтересовалась:
— Что такое? Ты плачешь? По какому случаю? В море слез рыбы не наудишь.
Вечная бабушкина шутка.
Силия терпеть ее не могла. От шутки этой плакать хотелось еще больше. Когда ей горько, ей совсем не хочется быть с бабушкой, совсем. От бабушки все только хуже.
Она скользнула мимо бабушки вниз и пошла на кухню. Сэра пекла хлеб.
Сэра на нее посмотрела.
— От мамочки весточку получила?
Силия кивнула. Слезы хлынули с новой силой. Как пусто и одиноко на свете!
Сэра продолжала месить тесто.
— Она скоро вернется домой, милая, скоро вернется. Вот только листочки распустятся на деревьях.
И принялась раскатывать тесто. Ее голос звучал словно издалека и успокаивал.
Потом она отщипнула кусок теста.
— Ну-ка, поделай сама булочек, золотко. Я вместе с моими их и испеку.
Слезы тут же высохли.
— Какие: витые и круглые?
— Витые и круглые.
Силия взялась за дело. Для витой булочки раскатываешь три длинные колбаски, а потом перекручиваешь их, защипывая как следует на кончиках. А для круглой катаешь такой большой шар, на него сажаешь шарик поменьше, а потом — вот радость! — резко втыкаешь большой палец и получается круглая дырка. Силия слепила пять витых и шесть круглых булочек.
— Плохо ребенку быть вдали от мамочки, — бормотала себе под нос Сэра.
И глаза ее наполнялись слезами.
Только четырнадцать лет спустя, когда Сэра умерла, выяснилось, что надменная и манерная племянница ее, которая, случалось, навещала тетку, была на самом деле Сэриной дочкой, «плодом греха», как выражались в дни Сэриной молодости. Хозяйка, у которой она прослужила более шестидесяти лет, о прегрешении, от нее отчаянно скрываемом, понятия не имела. Единственное, что она припомнила, — это болезнь Сэры, из-за чего Сэра запоздала с возвращением из одной из очень редких своих отлучек. Припомнила она и то, что Сэра вернулась необычайно худой. Через какие муки ада прошла Сэра, таясь от всех, туго-натуго затягиваясь в корсет, в душе доходя до отчаяния, навсегда останется тайной. Она хранила свой секрет до тех пор, пока смерть не выдала его.
Комментарии Дж. Л.
Странно, как слова — брошенные вскользь, бессвязные слова — заставляют разыграться воображение. Убежден, что вижу всех этих людей куда отчетливее, чем видела их Силия, когда рассказывала мне о них. Очень легко могу себе представить бабушку — такую энергичную, со всеми слабостями, присущими ее поколению, с ее раблезианским языком[184],— могу представить, как донимает она прислугу и как по-доброму относится к бедняжке швее. Могу заглянуть в еще более отдаленное прошлое и увидеть ее мать — существо милое и хрупкое, которое «наслаждалось этим своим месяцем». Обратите, кстати, внимание на разницу в описании мужчин и женщин. Жена чахнет от изнурения, муж — от скоротечной чахотки. Страшное слово «туберкулез» не используется. Женщины чахнут, мужчины скоротечно умирают. Обратите внимание — ибо это забавно, — какими живучими оказались потомки этих чахоточных родителей. Из тех десяти детей, как сказала мне Силия, когда я поинтересовался, только трое умерли рано и то — случайной смертью: моряк от желтой лихорадки, сестра попала в аварию в дилижансе, еще одна сестра — от родов. А семеро дожили до семидесяти лет. Что же в самом деле мы знаем о наследственности?
Мне по душе картина дома с его ноттингемскими кружевами, с гарусным ковриком и солидной полированной мебелью красного дерева. В этом — основа основ. То поколение знало, чего оно хочет. И брало свое от жизни, и наслаждалось, и находило острое, живое и здоровое удовольствие в искусстве самосохранения.
Заметьте, что бабушкино обиталище видится Силии куда более отчетливо, чем ее собственный дом. Должно быть, она попала туда уже в том возрасте, когда все подмечаешь. Ее дом — это скорее характеры, чем вещи: няня, Раунси, громыхающая Сьюзен, Золотко в клетке.
А потом она открывает для себя мать — забавно, что, по-видимому, она не открыла ее для себя раньше.
Ибо Мириам, на мой взгляд, личностью была необыкновенной. Мириам, мелькнувшая перед моим мысленным взором, обворожительна. Было в ней, по-моему, обаяние, которое Силии не передалось. Даже меж обычных строк ее письма малышке (как передают характер эпохи эти письма с упором на мораль!), — даже, как я сказал, среди обычных наставлений быть добродетельной проглядывает лицо настоящей Мириам. Мне нравится, как выражает она свою любовь: любимый ягненочек, тыквочка, — и ласку: на мгновение крепко прижимает девочку к себе. Не сентиментальность, не истеричность, а импульсивность, — женщина со вспышками интуитивного озарения!
Отец — фигура менее ясная. Силии он кажется великаном с каштановой бородой, ленивым, добродушным весельчаком. На свою мать вроде бы не похож — наверное, пошел в отца, который в рассказе Силии представлен венком из восковых цветов, упрятанным под стеклянный колпак. Отец Силии, думается мне, был добродушным малым, всеобщим любимцем — пользовался большим успехом, чем Мириам, — но не было в нем ее обаяния. Силия, думаю, пошла в него — сдержанностью, ровным мягким характером, приятностью.
Но кое-что она унаследовала и от Мириам — опасную способность любить глубоко и беззаветно.
Вот так мне все это видится. Но, может, я чего-то не додумываю. В конце концов, эти люди ведь созданы мной.