Переустройство закончилось, жуткое оформление прежнего владельца было убрано, в том числе ворсистое ковровое покрытие и шест для стриптиза. К Фэрхоулму вернулся привычный блеск.

За окном ноябрьский холод, а в гостиной уютно: огонь в камине, пушистый турецкий ковер, натертый пол, удобные плюшевые диваны и кресла, мягкий свет ламп, семейные фотографии на стенах.

Летти свернулась калачиком на диване, муж сидел тут же с ноутбуком. Они недавно пообедали: жаркое из барашка и домашний хлеб, любимая с детства еда Летти, вкусно приготовленная миссис Поллифакс.

Экономка только что ушла навестить в бруклинской больнице знакомого, и они с Дариусом остались вдвоем.

Срок родов приближался, и Летти с радостью ждала этого события.

Детская уже готова. И – какая радость! – дорогая сердцу прабабушкина фреска окончательно не утрачена. Реставратор смог восстановить фреску почти полностью, правда утят и гусят стало меньше, почти исчезла баварская деревня, но девочка-пастушка осталась. Дариус снисходительно подтрунивал над этим так называемым искусством, а Летти была в восторге.

– Скоро, – громко прошептала Летти, поглаживая огромный живот. – Очень скоро.

– Снова с ним беседуешь? – поддразнил ее Дариус.

Летти держала в руке свою изрядно потрепанную любимую детскую книжку.

– Собираюсь прочитать ему сказку. В руководстве по беременности сказано, что ребенок может слышать, находясь в утробе.

Дариус с нежностью положил ей на живот свою большую ладонь.

– У меня есть для тебя кое-что поинтереснее сказки про кролика, малыш, – сказал он.

– Неужели? – засмеялась Летти.

Он нажал на пару клавишей на ноутбуке и начал, нараспев, читать последние деловые новости.

Голос Дариуса, низкий, глубокий, звучал успокаивающе. Летти потягивала травяной чай с привкусом апельсина и грызла сахарное печенье, которая сама испекла днем. Ее начало клонить ко сну.

– Летти? Ты не спишь?

– Почти сплю. – Она зевнула. – Пойду наверх.

– Спокойной ночи, агапи му.

На следующее утро Дариус, как обычно, уехал в Нижний Манхэттен. Он организовал там фирму для реализации своего нового проекта – создание программ для обучения математике и кодированию. Летти очень им гордилась. Сегодня, целуя его, она заметила какой-то особый блеск в его глазах.

Она поднялась в детскую, чтобы в который раз сложить милые детские вещицы и убедиться, что все готово. С утра она ощущала тянущую боль в пояснице и спустилась на кухню, чтобы узнать у миссис Поллифакс о каком-нибудь народном средстве от таких болей.

Она застала экономку в слезах.

– Что случилось? – переполошилась Летти.

– Мой знакомый… – Миссис Поллифакс вытерла глаза краем фартука. – Он умирает.

– Мне очень жаль.

– Конечно, вам должно быть жаль. – И обвиняющее посмотрела на Летти. – Это же ваш отец.

Летти, потрясенная, уставилась на нее.

– Простите, но я не могу больше молчать. Что бы там между вами ни было, но нельзя дать ему умереть в одиночестве. Вы до конца дней будете себя корить!

– Отец? Умирает?

– Вы не знали?

Летти покачала головой:

– Это какая-то ошибка. Он не болен. С ним все хорошо. Он живет ни о чем не заботясь… ходит в парк каждый день играть в шахматы…

– О боже. – Экономка подошла к Летти и обняла за плечи. – Простите. Я думала, что вы знаете. Он потерял сознание, и его отвезли в больницу. Он там уже больше месяца. Вчера, когда я его навещала, он плохо выглядел. Возможно, жить ему осталось пару недель. А может, дней.

У Летти стучало в ушах.

– Нет, – едва ворочая языком, сказала она. – Это ошибка. Вы ошиблись. – Она откинула руку экономки и вытащила телефон.

Номер Дариуса был переведен на голосовую почту.

Трясущимися пальцами она набрала номер бруклинской квартиры, понимая, что нарушает слово, данное мужу, не общаться с отцом. В автоответчике зазвучал отцовский голос, записанный два месяца назад.

Ее охватил ужас.

– В какой он больнице?

– Но вы не в том состоянии, чтобы самой туда ехать. Я скажу Коллинзу приготовить машину. Мне поехать с вами? – заволновалась экономка.

Летти покачала головой. Миссис Поллифакс сказала ей, где больница и какая палата.

Дорога в Бруклин показалась Летти вечностью. Когда наконец они туда приехали, то Летти кинулась к входу, поддерживая живот. Не останавливаясь у справочного окна, она влетела в лифт и нажала кнопку третьего этажа, как ей сказала миссис Поллифакс.

Она почти бежала до палаты отца.

– Папа! Я… – Летти распахнула дверь.

Комната была пуста. Неужели она вошла не в ту палату?

Или… о боже, не может быть, чтобы он…

– Извините, – раздался сзади женский голос.

– Разумеется, «извините», – ответил ворчливый голос отца.

Летти обернулась.

Отец сидел в инвалидной коляске и сердито взирал на медсестру, которая пыталась ввезти его в дверь.

– Вы чуть не врезались в стену! Чему вас только учили!

Летти расплакалась. Отец повернул голову, увидел ее, и его бледное, исхудавшее лицо озарилось радостью.

– Летти. Ты пришла.

Обхватив тощую фигуру в кресле, она, задыхаясь от рыданий, выговорила:

– Конечно же я пришла. Как только узнала, что ты болен. Но когда не увидела тебя на кровати, то…

– Подумала, что я умер? Ну нет! – И добавил, посмотрев на медсестру: – Хотя некоторые люди стараются меня уморить.

Медсестра фыркнула:

– Последний раз я согласилась помочь вам выиграть гонки на колясках, Говард.

– Выиграть? Да мы ничего не выиграли! Марджери обогнала меня на целых десять секунд, несмотря на лишние фунты.

– Гонки на колясках? – Летти не поверила своим ушам.

– Не лучшая из моих затей, особенно вместе с неуклюжей сестрой. Но в отделении хосписа это все-таки развлечение. Либо это, либо депрессия от теленовостей.

– Это нарушение больничных правил. Зачем только я вам уступила? В следующий раз попросите другого, а я нарываться на увольнение не буду.

Отец улыбнулся прежней обаятельной улыбкой:

– Гонки поднимают настроение всем, кто лежит в хосписе.

Медсестра со вздохом ушла.

Отец повернулся к Летти:

– Но почему ты плачешь? Ты действительно подумала, что я умер?

– Папа, ты тоже плачешь. – Летти заставила себя улыбнуться.

– Разве? – Отец дотронулся до лица. – Я просто рад тебя видеть, поэтому растрогался. Я уж боялся, что ты не придешь.

– Я пришла сразу, как узнала.

Говард кивнул:

– Я знал, что он, в конце концов, тебе скажет.

– Кто?

– Дариус. Конечно, я обещал не звонить тебе, но в нашем уговоре не было слов о том, что я не могу связаться с ним. Я оставил ему сообщение месяц назад, когда упал на улице и «скорая» привезла меня сюда.

Месяц? Летти онемела. Дариус целый месяц знал, что отец в больнице всего в часе езды от Фэрхоулма?

Отец потер иссохший подбородок.

– Хотя я почти уверен: он и раньше знал, что я болен. Он нанял человека следить за мной с того дня, как ты ушла с ним. Этот парень видел, что я посещаю врача три раза в неделю.

Летти зажала рот ладонью. Выходит, не месяц, а два? Дариус знал, что отец болен, умирает, и намеренно скрывал от нее, а ей говорил, что отец играет в шахматы.

Холодный пот выступил на коже. Дариус лгал ей. Как он мог быть таким черствым, бессердечным и жестоким?

Ответ очевиден: он ее не любит. И никогда не любил.

Она едва не задохнулась от гнева и боли.

– Дариус тебе ничего не сообщил? – произнес отец. Она помотала головой, и он вздохнул: – Как же ты тогда узнала, что я здесь?

– От миссис Поллифакс.

– Понятно. – Тут его взгляд переместился на живот Летти, и лицо у него просветлело: – Наверное, до срока неделя или две?

– Да.

– Я почти успел, – довольным голосом заявил он. – Врачи говорят, что я не жилец, а я им сказал, что пока никуда не тороплюсь. Я твердо настроен увидеть своего внука до того, как умру.

Летти трясло от горя и ярости.

– Перестань говорить о смерти.

– Прости, Летти, но я ведь умираю.

– Неужели нет никакой надежды? – дрогнувшим голосом спросила Летти. – Может, операция? Или… еще чье-то мнение?

– Я еще до того, как вышел из тюрьмы, знал, что умираю.

– Почему ты мне не сказал? – Летти едва устояла на ногах.

Отец потер слезящиеся глаза.

– Надо было, конечно. Но я не хотел тебя волновать, чтобы ты, как всегда, все хлопоты взяла на себя. Я хотел хоть раз позаботиться о тебе. Я хотел возместить то зло, которое причинил, и вернуть тебя туда, где ты должна быть по справедливости. Чтобы ты вышла замуж за человека, которого любила.

«Любила…» – с горечью подумала Летти.

– Это стало моей единственной целью, – сказал отец. – Я хотел быть уверен, что ты будешь окружена заботой и любовью после моей смерти. Теперь вы с Дариусом поженились, ждете ребенка. – Он улыбнулся: – Я умру со спокойной совестью, счастливым человеком.

– Дариус не сказал мне, что ты болен. – Горло у Летти стянуло. – Я никогда его не прощу.

– Не вини Дариуса. Это просто доказывает его разумный подход. Он позаботится о тебе лучше, чем я. – Отец помолчал. – Спасибо тебе, Летти.

– За что? – спросила она, чувствуя себя самой плохой дочерью на свете.

– За то, что ты всегда верила в меня, – тихо сказал он, – даже когда у тебя не было на это причин. За то, что не переставала меня любить.

Летти сквозь слезы обвела взглядом больничную палату, узкую кровать, плиточный пол, медицинские приборы. Она не вынесет, если отец проведет свои последние дни здесь, устраивая гонки в инвалидной коляске.

– Тебе так уж необходимо находиться в больнице?

Говард пожал плечами:

– Врачи мало чем могут мне помочь, дают лишь обезболивающее.

Летти решительно тряхнула головой:

– Тогда ты поедешь со мной. Я забираю тебя в Фэрхоулм.

– В Фэрхоулм? – Отец был поражен, глаза у него засветились радостью. Потом он растерянно заморгал: – Но Дариус…

– С ним я разберусь. – Летти обняла отца за худые плечи, поцеловала в поредевшие волосы на макушке. Последние дни отца будут счастливыми – она поклялась в этом.

И еще она объяснится с Дариусом. И прощения ему не будет.

Дариус пружинистой походкой и с улыбкой на лице вошел в свой офис около Бэттери-Парка. Он опоздал по уважительной и замечательной причине – зашел в ювелирный магазин на Пятой авеню, чтобы купить подарок жене в честь рождения ребенка. Он читал о таких подарках – их дарят мужчины женам после родов в знак благодарности. Срок у Летти приближался, и Дариус решил не терять времени. Он нашел идеальный подарок – изысканные серьги с изумрудами и бриллиантами в золотой оправе. Серьги когда-то принадлежали французской королеве. Зная любовь Летти к истории, он был уверен, что доставит ей удовольствие.

Он поймал себя на том, что насвистывает ту же самую колыбельную, которую жена сегодня утром напевала, принимая душ, их еще не родившемуся ребенку.

Ему нравился ее голос.

Ему нравился их дом.

Ему нравилась его новая работа, новая компания.

Летти научила его, что такое хорошо жить.

Он чувствует ее любовь, это согревает его подобно огню зимой.

Есть только одно пятнышко.

Один секрет, который он не раскрывает.

Он знает, что это может все разрушить.

Отец Летти умирает, а он не знает, как сказать ей об этом.

Как объяснить свое молчание в течение нескольких недель, когда он знал, что ее отец умирает в бруклинской больнице?

Дариус уговаривал себя, что поступает правильно. Они с Летти с самого начала брака договорились, что она не будет общаться с отцом, а он, Дариус, лишь соблюдал их договоренность. Ему не за что чувствовать вину. Он не просто заплатил долги Спенсера, но и оплачивал его проживание в квартире и даже его медицинские счета. Да он вел себя как святой.

Но почему-то он не был уверен, что Летти его поймет.

Дариус боялся разговора с ней. Она ведь вот-вот родит. Не рисковать же ее здоровьем и здоровьем ребенка. Он все расскажет после рождения их малыша… когда убедится, что мать и ребенок здоровы.

Она, конечно, рассердится – он в этом не сомневался. Но потом, обдумав все, поймет, что он всего лишь хотел ее оберечь. А в ее характере – прощать. Она умеет прощать. И она любит его.

Успокоившись, Дариус направился мимо стола личной помощницы в свой кабинет.

– Доброе утро, Милдред.

Подняв брови, Милдред вместо приветствия сказала:

– Ваша жена на линии.

– Моя жена? – На лице у него появилась улыбка, как всегда, когда он думал о Летти.

– Она говорит, что вы не отвечаете на мобильный.

Дариус сунул руку в карман брюк. Пусто. Он, должно быть, оставил телефон в машине.

– Миссис Кириллос очень расстроена. Она сказала, что это срочно.

Летти никогда не звонила ему на работу. Могла быть только одна причина, почему она ему позвонила.

– Я возьму трубку в кабинете. – И торопливо скрылся за дверью. – Летти? Это ребенок? У тебя схватки?

Голос жены звучал безжизненно:

– Нет.

– Милдред сказала, что-то срочное…

– Срочное. Я от тебя ухожу. Я подаю на развод.

Дариус долгое время просто сжимал трубку.

Смысл сказанного до него не доходил.

– О чем ты говоришь? Это шутка?

– Нет. – На другом конце линии прозвучал нескрываемый гнев. – Я развожусь с тобой, потому что ты мне лгал. Ты лгал не один месяц! Мой отец умирает, а ты мне об этом и не заикнулся!

У Дариуса сердце подкатило к горлу.

– Как ты узнала?

– Миссис Поллифакс не могла понять бессердечности дочери к умирающему, брошенному отцу. Я сказала ей, что бессердечный – это ты.

Дариус облизал губы.

– Летти, ты расстроилась…

– Расстроилась? Нет. Я не расстроилась. Я… счастлива.

Такого Дариус не ожидал и не знал, как реагировать.

– Позволь мне объяснить.

– Ты уже объяснил, давно объяснил, что ты меня не любишь. Что та любовь была детской. Ты сказал это, а я, видно, не услышала. Теперь-то я поняла. И поэтому не хочу больше видеть тебя в своей жизни.

– Летти…

– Я привезла отца в Фэрхоулм.

Дариус пошатнулся:

– Говард Спенсер… в моем доме?

– Да, – ледяным голосом ответила Летти. – Я не оставлю его в больнице среди чужих людей. Он проведет свои последние дни окруженный любовью, в доме, где жил с моей мамой.

– Ты не можешь одна решать. Я купил дом и…

– Вот именно, – презрительно произнесла она. – Ведь мужчину делают деньги. И ты этому следуешь, не так ли? Покупаешь все. Ты купил мою невинность и продолжал меня покупать. Чем? Браком, деньгами. Ты так и не понял, что денег мне от тебя не нужно. – Голос у нее перешел на шепот. – Мне был нужен ты, Дариус. Моя мечта о тебе. О замечательном мальчике, каким ты был. – Она вздохнула. – Я думала, что в том мужчине, каким ты стал, все еще живет тот мальчик.

– Так и есть. Я не изменился. Летти… я собирался рассказать тебе. Я просто не хотел тебя огорчать.

– Огорчать? Тем, что мой отец умирает?

Дариус вздрогнул от едкости в ее голосе.

– Вероятно, это было неверное решение, но я пытался оберечь тебя.

– И ты счел, что я тебя прощу?

– Ты же всегда всех прощаешь.

Она рассмеялась:

– Как это тебе удобно. Надо быть дурой, которая тебя любит, чтобы все тебе прощать.

Это говорит не Летти, не его добросердечная жена, поцелуями встречавшая его каждый день, женщина, так много отдававшая и так мало требовавшая взамен.

А ей было нужно лишь одно – чтобы он простил ее отца. Он же снова и снова ей отказывал.

Он, ничего на свете не страшившийся, впервые ощутил страх.

– Только выслушай меня…

– Я уложила твои вещи в чемоданы, и Коллинз отвезет их в пентхаус. Не беспокойся. Я не останусь здесь навсегда. Ты получишь обратно Фэрхоулм. После… – Голос у нее прервался. – Потом получишь. Я ничего не хочу от тебя, когда мы разведемся. Мы с ребенком уедем из Нью-Йорка. Поппи Александер сейчас живет в Лос-Анджелесе. Она предлагает мне там работу.

– Нет.

– Только посмей меня остановить. Только посмей. – Она задыхалась. – Ты назвал моего отца чудовищем. Настоящее чудовище – ты, Дариус. Ведь твой отец умирал в одиночестве, и ты знаешь, что это такое. Это причина твоей ненависти и мести? По этой причине ты не позволял мне видеться с отцом? Из-за тебя мой отец тоже едва не умер в одиночестве.

– Летти…

– Держись от меня подальше. Я не желаю больше тебя видеть. Лучше, чтобы у нашего сына совсем не было отца, чем такой бессердечный, как ты.

Линия отключилась. Дариус стоял и тупо смотрел на трубку в руке.

Одеревенев от шока, он обвел пустым взглядом кабинет, где на всех вещах лежал отпечаток руки Летти. Их фотография во время медового месяца в Греции. Снимок УЗИ их ребенка.

По крыше стучал дождь. Похоже на стук детской погремушки.

Он брошен, абсолютно одинок. Он потрясен, словно получил удар в зубы. В зубы! Да у него вырвали все внутренности.

Ему пришлось опереться на стол, чтобы устоять на ногах.

И вдруг он понял, почему Говард Спенсер превратился в преступника, когда потерял жену. Дариусу захотелось поджечь все кругом.

Едва передвигая ноги, словно постарел на пятьдесят лет, он вышел из кабинета.

– Все в порядке, сэр? – спросила Милдред Харрисон. – Вы едете в больницу к миссис Кириллос?

«Миссис Кириллос». Он чуть не расхохотался.

Дариус обвел взглядом открытое офисное пространство с высоким потолком, со служащими за компьютерами и тихо ответил:

– Нет. – И ушел не оглядываясь.

Он провел день в одном из подвальчиков на Манхэттене, пытаясь напиться шотландским виски.

Даруис вернулся в темный пентхаус уже поздней ночью. Через высокие окна сверкал огнями Манхэттен, но он не видел ничего кроме темных теней. Он – один на свете. Он всегда будет один. Пришло время принять это как данность.

В холле были оставлены три дорогих чемодана. Чемоданы, которые Летти упаковала, когда узнала, что он ничтожество, и выбросила его из их семейного дома.

Дариус медленно огляделся: модная дорогая мебель в безликом помещении пентхауса.

Этот пентхаус – не его дом.

Его дом – Фэрхоулм.

Дариус закрыл глаза, представляя открытый ветрам, стоящий на океанском берегу особняк с окнами, выходящими на Большой Южный залив и простор Атлантики. Розы в саду, поля и пляж, лужайка, где он учил Летти танцевать. Где впервые узнал, что такое любить.

Он открыл глаза и вздохнул.

Его дом там, где Летти.

Она сказала, что это он чудовище, а не ее отец.

Дариус прижался лбом к холодному стеклу.

Говард Спенсер когда-то был хорошим человеком, хорошим хозяином. Он был добр со всеми, включая испуганного одиннадцатилетнего мальчугана, только что приехавшего из Греции в чужую страну. Но он изменился, когда потерял любимую жену.

Дариус невидящим взглядом смотрел в окно. Почему он так решительно хотел отомстить ее отцу? Настолько решительно, что ему было все равно, как сильно он ранит Летти.

Он убедил себя, что его действия оправданны, потому что винил Говарда Спенсера в преждевременной смерти своего отца, смерти от несчастья.

Летти права: он лжец. И самому себе он тоже лгал.

Правда, спрятанная глубоко в душе, заключалась в том, что единственный человек, виновный в смерти отца, – это он. Но ему слишком тяжело посмотреть правде в глаза.

Мысли, которые он десять лет отгонял от себя, обрушились на него.

Он помнил все. Помнил, как Юджиниус позвонил ему и сказал:

– Я потерял все, сын. У меня был сертификат на все мои сбережения… и я вложил их в фонд мистера Спенсера. И все пропало.

Дариус тогда работал в своем первом арендованном офисе на Манхэттене, подвале без окон. Накануне он спал всего три часа, и впервые они с отцом разговаривали с тех пор, как Летти отказалась от него, а Юджиниус лишился работы в Фэрхоулме. От одного звука его голоса Дариус вспомнил все, что пытался забыть. И он взорвался:

– Так вот как тебе отплатил Спенсер за твою верность, а, папа? Столько лет он был у тебя на первом месте, важнее собственной семьи.

Сейчас ему противно это вспоминать.

– Такая уж у меня работа. – Голос отца дрожал. – Я дорожил этой работой, боялся ее лишиться, чтобы снова не повторился тот кошмарный день, когда я обнаружил тебя на пороге… У меня не было ни денег, ни работы. Я не мог допустить, чтобы моя семья голодала. Ты не знаешь, что такое для мужчины ничего не иметь…

Так долго отец с ним никогда не говорил. Холодный ответ отцу преследовал Дариуса с тех пор:

– Значит, папа, у тебя ничего не было, да? Ну, и сейчас у тебя ничего нет. А ты всю мою жизнь не обращал на меня внимания, и что ты получил? Да ничего. Ты – ничто. – И отключил телефон.

Спустя час отец тихо умер от сердечного приступа в своей квартире в Куинсе, жилом районе к востоку от Манхэттена.

Дариус прижал кулаки к стеклу.

Отец не умел показывать свои чувства. В детстве Дариуса не было ни поцелуев, ни похвалы. Да и ругал он его редко. Но Дариус и бабушка никогда не голодали, Юджиниус обеспечивал их всем необходимым. Работа была для него смыслом жизни, и он делал все возможное, чтобы у сына была жизнь лучше, чем у него.

А когда он потерял работу и деньги, Дариус с презрением оттолкнул его.

Стыд, невыносимый стыд, разрывал Дариусу сердце. Он умышленно выкинул из головы последние слова, сказанные своему гордому отцу-греку, и вместо этого отомстил Говарду Спенсеру, возложив на него всю вину.

Дариус считал, что раз он никого не любит, то защищен от сердечной боли, что если он богат, то, значит, он счастлив.

И вот он в окружении богатства и совершенно одинок.

Ему не хватало Летти.

Он хотел ее, безумно хотел.

«Он ее любит».

Потрясенный этим открытием, Дариус поднял голову.

Он не переставал ее любить. Десять лет он притворялся, что не любит Летти. Делал вид, что не любит, трусливо прятал свою любовь, в то время, как Летти позволила своей любви ярко сиять.

В этом ее слабость? Да она самая сильная из всех, кого он знал. Он получил от нее верность, дружбу, самопожертвование. И не только это – она отдала ему свою душу и сердце. А в ответ он предложил ей деньги.

Она права: он пытался ее купить. Но мужчину делают не деньги.

«Любовь».

Он любит ее. Безумно любит. Он хотел быть ее мужем. Жить с ней. Воспитывать их ребенка. Быть счастливым. Иметь дом.

Как ему доказать ей, что он может предложить больше, чем деньги? Как убедить ее простить его?

Прощение… Он иронически усмехнулся. Именно в этом он отказывал ее отцу столько месяцев и теперь будет сам молить о прощении.

Но ради нее он сделает все, что угодно. Дариус упрямо стиснул челюсти. С таким же упорством, с каким он создавал себе состояние, он вернет жену.

За следующий месяц он перепробовал все.

Он уважал ее требование не приближаться к ней и, даже узнав о рождении сына, не ринулся в больницу, а скупил все цветы в магазине и послал вместе с игрушками в родильное отделение. Анонимно.

И ждал с затаенной надеждой.

Позже он узнал, что она отправила все в палату, где лежали больные дети.

Он не сдался и отослал в Фэрхоулм королевское украшение, тоже анонимно.

Через несколько дней он получил открытку с благодарностью от миссис Поллифакс – серьги были проданы, а деньги пожертвованы для содержания приюта для животных на Лонг-Айленде, который экономка опекала.

Дариус заскрежетал зубами, и на следующей неделе он послал подарки на имя Летти вместе с открыткой, поздравляя ее с рождением ребенка. На День благодарения он оформил доставку в Фэрхоулм десяти пирогов из ее любимой пекарни.

И подарки, и пироги были переданы в приют для бездомных.

Ноябрьские дожди сменились декабрьским снегом, и упорство Дариуса пошло на убыль. Как-то в минуту слабости он поздно вечером проехал мимо закрытых ворот Фэрхоулма.

На его звонки она не отвечала, а письма вернулись к нему нераспечатанными.

Его маленькому сыну уже исполнилось месяц, а Дариус так его и не видел, не держал на руках. Он даже не знает, как его зовут.

Он мог бы добиться полной опеки над сыном, но поступать так с Летти он не хотел.

Он хотел Летти.

Он хотел вернуть свою семью.

Приближалось Рождество. Дариус понимал, что исчерпал себя. У него осталась всего одна выигрышная карта, которую он мог выложить. Но когда он сказал об этом своему юристу, у того глаза полезли на лоб.

– Если вы так поступите, то вы, простите, дурак.

Юрист прав. Он дурак. Но это его последняя отчаянная надежда. Хватит ли у него смелости пойти на это? Это – как прыжок с утеса. Либо он вернет любимую женщину, либо этот поступок будет стоить ему в полном смысле всего.

Днем в канун Рождества, когда Дариус получил пакет от своего юриста, раздался телефонный звонок. На дисплее – номер Фэрхоулма.

Сердце неистово заколотилось.

– Летти?

Но голос принадлежал тому, от кого он меньше всего мог ждать звонка.