Чарлз вытянул ноги поближе к огню, чувствуя, как его окутывает покой старого особняка. Фенфилд-Мэнор не относился к современным зданиям, но его надежная умиротворенность очень нравилась герцогу. Он проводил здесь куда меньше времени, чем ему бы хотелось, потому что его внимания требовали другие, более крупные имения, особенно то, что считалось родовым. Но, может быть, настало время все изменить? Чарлза беспокоила мысль, что шайка контрабандистов, на которую они наткнулись, проворачивает свои грязные делишки на его землях. Все выглядело слишком организованным, чтобы быть случайностью.

Он мог закрывать глаза — и регулярно делал это — на мелкие нарушения, которые совершали местные жители, потому что они зачастую едва сводили концы с концами. Но полномасштабная контрабанда на землях имения? По-настоящему опасная шайка? С этим он мириться не будет. Стоило подумать, что во время этой отвратительной стычки все могло сложиться гораздо хуже, и волосы на затылке вставали дыбом, а от мысли о том, что могло произойти с Джиллиан — и все еще может произойти, учитывая ее безрассудство, — кровь стыла в жилах, как вода в Северном море зимой.

Сидевшая в таком же кресле рядом с ним Элизабет устало вздохнула и покрутила в старинном хрустальном бокале бренди. Она спустилась в библиотеку вместе с братом после того, как Джиллиан с матерью отправились спать.

Сказать, что они ледяным тоном пожелали друг другу спокойной ночи, — значит, ничего не сказать. Джиллиан даже не взглянула на Чарлза. Впрочем, и он на нее. В конце концов, не каждый день юная леди, нашедшая приют под его крышей, говорит герцогу «проваливайте ко всем чертям». Это случилось впервые и так его удивило, что он едва не расхохотался. Сдержался только потому, что услышал, как в ужасе ахнули его дворецкий и экономка, а особенно контесса, явно перепуганная поведением дочери.

Зато его сестра даже не попыталась сдержать смешок.

Похоже, Джиллиан не в силах себя контролировать, особенно в тех случаях, когда это совершенно необходимо, — к примеру, когда их жизням угрожает опасность или, что тревожит еще сильнее, когда она оказывается в обществе. Эта девушка привыкла иметь дело с грабителями и убийцами, а не с чопорными аристократами.

— Нет, ну честно, Чарлз, я не понимаю: что ты собираешься с ней делать? — спросила Элизабет, словно прочитав его мысли. — Джиллиан прелестная девочка, но в высшей степени безрассудная и резкая на язык. Я не уверена, что ее можно подтянуть до стандартов светского общества.

Он поставил пустой бокал на столик между ними.

— Я начинаю думать, что это случай безнадежный. Просто чудо, что из-за нее нас всех не убили сегодня.

— Я бы сказала, чудо, что она никого не убила. Правда, если уж говорить честно, тот человек был настоящей скотиной. Он грозился утащить ее за дерево и… — Она махнула рукой, не желая произносить грубое слово.

При мысли о том, что грозило Джиллиан, Левертону сделалось дурно. Больше всего сегодня он боялся именно того, что женщины пострадают от физического насилия, потому и рвался скорее уладить дело с предводителем шайки, хотя за это Джиллиан, разумеется, сочла его трусом. Но он не мог рисковать, потому что они оказались в совершенной глуши и хорошо вооруженные контрабандисты во много раз превосходили их количеством.

К счастью, когда разбойники сообразили, что держат на мушке герцога Левертона, переговоры пошли довольно гладко. Чарлз отдал больше пятидесяти фунтов в обмен на обещание предводителя исчезнуть вместе со своими людьми — раствориться в вечернем тумане. И как раз когда он предупреждал предводителя контрабандистов, что начнет преследование по закону, если шайка будет продолжать проворачивать свои делишки на землях герцога Левертона, в карете раздался выстрел.

— Джиллиан должна была сразу отдать мерзавцу медальон.

Элизабет скорчила гримасу:

— Согласна, но, похоже, он имеет для нее большую ценность, так же как и драгоценности контессы.

— У контессы Патерини здравого смысла больше, чем у ее дочери. Она не стала возмущаться и устраивать шум. — Он прищурился, глядя на сестру. — В отличие от тебя.

— Да этот негодяй уже обобрал меня! — возмутилась Элизабет. — Я считаю, что внесла более чем достаточный вклад в их вечернюю добычу.

— Готов поспорить на что угодно, что наш объединенный вклад оказался намного больше, чем то, что они получат от своего ночного рейда.

— Не знаю, хорошо ли ты рассмотрел медальон Джиллиан. Она заявила, что камни фальшивые, но я подозреваю, что это настоящие рубины.

— Никакие драгоценности не стоят человеческой жизни.

Элизабет раздраженно выдохнула:

— Нет, но его ценность для Джиллиан не выражена в денежном эквиваленте. Ты оскорбил несчастную девочку, сказав ей это. Право же, Чарлз, такая бестактность совсем не характерна для тебя.

— Вынужден признать: это было не лучшее мое выступление.

Нет никаких сомнений: Джиллиан умеет вывести его из себя, — но почему ему так трудно справиться с упрямой девчонкой? Ради бога, он же Левертон! Обычно одного его взгляда достаточно, чтобы укротить самого закоренелого упрямца.

— Предложение возместить украденную драгоценность было и вовсе глупым, — сказала Элизабет. — Марбери не бедные — ты оскорбил их достоинство.

— Я пытался все исправить, — буркнул Чарлз, чувствуя, что вынужден обороняться.

— Джиллиан и ее мать расстроились, потому что отнятые вещи определенно имеют для них ценность, во много раз превышающую стоимость. И предполагать что-то взамен было просто вульгарным.

— Меня поражает, что люди считают меня снобом. Ты гораздо хуже.

Элизабет засмеялась.

— Какая чушь! Все знают, что я самый покладистый человек в семье. А ты не сноб, Чарлз, и никогда им не был.

Он кривовато улыбнулся. Их отец — вот кто был снобом в полном смысле этого слова, и Чарлз ненавидел саму мысль, что кто-то может счесть таким и его. Одно дело — иметь принципы, и совсем другое — смотреть на людей свысока.

— Ты только иногда ведешь себя покровительственно, — добавила Элизабет.

Он не выдержал и засмеялся.

Улыбка его сестры увяла. Она снова покрутила бренди в бокале и уставилась на огонь.

— Похоже, с Джиллиан тебя ждет непочатый край работы. Она определенно считает тебя деспотичным.

— Может быть, но я ни под каким видом не мог согласиться на ее безумный план.

Когда они после удручающего часа молчания прибыли в Фенфилд-Мэнор, Джиллиан потребовала, чтобы он немедленно организовал поисковую партию и арестовал контрабандистов. Чарлз попытался объяснить ей, что поиски будут бесплодными, в особенности потому, что наступила ночь, но Джиллиан потребовала, чтобы он дал ей лошадь и слугу для сопровождения. Она ясно дала понять, что не намерена сидеть сложа руки, пока преступники гуляют на свободе с их драгоценностями.

Чарлз отказал, пригрозив: если она не подчинится, он отправит ее назад в Лондон, к бабушке. Продолжая спорить, Джиллиан вынудила его дать сжатую и, пожалуй, чересчур жесткую оценку ее поведения. Вот тут она и велела ему проваливать ко всем чертям. Ее ни капли не волновало, что они орали друг на друга, как базарные торговки, в присутствии прислуги.

— Я понимаю, — сказала Элизабет. — Но заявить, что девочка страдает истерией, все равно что помахать красной тряпкой перед быком.

— Точнее было бы сказать, что она на грани убийства, но я никогда не любил указывать на очевидное.

— Если она и собиралась кого-то убить, так это тебя.

— Я это знаю, — угрюмо отозвался Чарлз.

Проект «Джиллиан» обернулся катастрофой. Его светский капитал был достаточно велик, чтобы дать девушке возможность восстановить репутацию, сильно пошатнувшуюся после лондонских скандалов, но она, похоже, собиралась сражаться с ним за каждый шаг на этом пути. Желания стать настоящей леди у нее не больше, чем у него стремления присоединиться к труппе бродячих жонглеров.

Чего эта девушка действительно хочет, так это вернуться на Сицилию — единственное место, которое она считает своим домом. Зная Джиллиан, можно предсказать, что она будет сражаться за ту жизнь, которая имеет для нее смысл, и, в конце концов, сломает сопротивление семьи.

Да, если она вернется, возникнут проблемы с ее безопасностью, но Чарлз не сомневался, что Гриффин Стил с ними прекрасно справится. Бывший авторитет преступного мира был человеком могущественным, опасным и, будучи ей братом, находился в самом лучшем положении, чтобы обеспечить ее благополучие. Если дело обстоит именно так, вероятно, Чарлзу пора сдаться, хотя он уже понимал, что будет скучать по проклятой девчонке гораздо больше, чем следует.

— Лиззи, тебе когда-нибудь бывает скучно? — внезапно спросил он.

Элизабет повернулась и посмотрела на него, удивленно вскинув брови.

— Святые небеса! Чарлз, откуда вдруг такой вопрос?

— Думаю, из любопытства.

Она всматривалась в него с проницательностью, которая его несколько смущала.

— Нет, мне не бывает скучно, — ответила наконец сестра. — У меня двое маленьких детей и муж, который, хотя и чудесный человек, все же требует немалых забот. Вспомните о нашей матери и сестре — обе весьма привередливы и капризны, как тебе хорошо известно. На моих плечах два имения и городской дом, также требующие моего внимания. Нет, Чарлз, у меня нет времени скучать. — Она склонила голову набок. — А у тебя?

— Иногда я скучаю. — Он снова уставился на огонь в камине. — Полагаю, это превращает меня в самодовольного хлыща.

— Ты весьма далек от такого определения, но, думаю, я знаю, в чем дело.

— Ну так расскажи, дорогая сестрица. — Чарлз кривовато усмехнулся.

— Все потому, что ты такой могущественный, такой… внушительный. Все тебе кланяются, и лебезят перед тобой, и немедленно с тобой соглашаются. Никто не осмеливается возразить тебе — кроме меня, разумеется. Тебе совершенно необходимо, чтобы хоть кто-то с тобой не соглашался. Бросал тебе вызов. — Элизабет одарила его, что называется, дьявольской усмешкой. — Мне кажется, я знаю, кто отвечает таким требованиям.

— Может, мне взять нескольких малышей, чтобы они бегали по дому? Или одалживать твоих, когда я почувствую приближение мрачного настроения?

— Может, тебе жениться и завести собственных детей?

— Вот на этой торжественной ноте, — сказал Чарлз вставая, — я и отправляюсь в постель.

— Трус, — пробормотала Элизабет.

— Элизабет, у меня нет ни малейшего желания снова начинать нашу дискуссию.

Вопрос о женитьбе неизменно повергал его в скверное настроение. Он уже пережил личную катастрофу и пока не нашел женщину, ради которой согласился бы на вторую попытку.

— Ты не молодеешь, Чарлз. И куда раньше, чем думаешь, начнешь пускать слюни в суп и ковылять по дому шаркающей походкой.

— Спасибо за прелестную картинку.

Их прервал короткий стук в дверь.

— Кто там еще? — вздохнула Элизабет.

— Остается надеяться, что Джиллиан не устроила очередную кутерьму. Мне кажется, я бы предпочел, чтобы меня еще раз ограбили, чем разбираться сейчас с ее новыми фокусами. Войдите!

Дверь приоткрылась — в библиотеку заглянула контесса Патерини.

— Можно войти?

— Конечно. — Чарлз взял ее за руку и подвел к креслу, с которого только что встал.

Леди Джулия, вздохнув, села. Выглядела она по-прежнему бледной и изнуренной, но при этом оставалась аккуратно причесанной и все еще не переменила дорожного платья.

Чарлз переглянулся с сестрой. Контесса собиралась лечь в постель еще часа четыре назад.

— Желаете что-нибудь выпить, мадам? Может быть, бренди или рюмочку хереса?

— Нет, спасибо. Я постараюсь не задерживать вас дольше, чем это необходимо. Мне очень нужно поговорить с вами сегодня же вечером, ваша светлость. — Контесса улыбнулась и на мгновение стала такой же юной и хорошенькой, как ее дочь. Она была все еще прелестной, женственной и обаятельной. Джиллиан очень напоминала ее, по крайней мере внешне.

— Я уверена, что вы хотите поговорить с моим братом наедине, — произнесла Элизабет вставая. — Желаю вам обоим доброй ночи.

Контесса подняла руку.

— Нет-нет, останьтесь, пожалуйста, леди Филби. Вы были так добры, оказывая нам моральную поддержку, и у меня нет от вас секретов. Кроме того, сегодняшнее поведение Джиллиан коснулось и вас. Мне бы хотелось объяснить, почему она поступила именно так.

— Вы не обязаны давать нам никаких объяснений, — с доброй улыбкой проговорила Элизабет.

И все-таки она снова опустилась в кресло, в чем Чарлз даже не сомневался. Его сестра любила личные истории больше всего на свете. Но еще он знал, что она принимает судьбу Джиллиан близко к сердцу.

Контесса разгладила юбку на коленях, вероятно собираясь с мыслями.

— Даже не знаю, с чего начать, — так все сложно…

Чарлз прислонился плечом к каминной доске.

— Почему бы не начать с реакции Джиллиан на грабеж? Мне показалось, она полностью сосредоточилась на том, чтобы вернуть украденное, хотя не могла не понимать, что это почти невозможно.

— Есть две причины, по которым Джиллиан так повела себя, — ответила леди Джулия. — Во-первых, ее отчима убили бандиты.

— Мне так жаль, — сказала Элизабет. — До чего это ужасно для вас обеих.

— Чувства Джиллиан по поводу гибели моего мужа очень сложны и запутанны, — продолжала контесса. — Она обладает тем, что можно назвать непомерным чувством справедливости.

— Я не понимаю, — сказала Элизабет.

— Те, кто убил моего мужа, так и не предстали перед судом. И моя дочь не смогла забыть об этом.

Чарлз вскинул брови.

— Неужели Джиллиан не исправила это сама?

— Господи, Чарлз! — воскликнула его сестра. — Не говори ерунды. Как может юная девушка предать правосудию банду убийц?

— После того как местные власти не сумели найти убийц моего мужа и прекратили поиски, Джиллиан несколько лет выслеживала их.

Элизабет приоткрыла от удивления рот.

— И что она сделала, когда отыскала?

— Убила, — буднично ответила контесса.

От лица Элизабет отхлынула кровь.

— Теперь ты понимаешь, почему я не стал рассказывать тебе подробности ее прошлого, — сухо заметил Чарлз.

— Да, правда, — согласилась контесса. — Мы старались никому об этом не рассказывать. Но то, что сделала Джиллиан, было не правосудием, а местью. И хотя она действительно убила непосредственных виновников гибели моего мужа, бандиты по-прежнему рыщут по Сицилии, требуя дань с местных аристократов и терроризируя крестьян.

Леди Джулия подалась вперед, напряженно глядя на Чарлза.

— Если бы мы остались на Сицилии, это означало бы неминуемую гибель Джиллиан. Те ужасные люди рано или поздно отыскали бы ее и отомстили. Они не успокоятся, пока не добьются своего, и неважно, как много времени у них на это уйдет. Тут задеты их честь и репутация.

— Боже милостивый! — слабым голосом произнесла Элизабет.

Чарлз и раньше знал, что положение сложное, но даже Гриффин Стил не сможет уберечь сестру, ведь впереди годы и годы.

— Значит, для Джиллиан возврата на Сицилию нет?

— Да, но она не понимает этого, — мягко сказала ее мать. — Все еще не понимает. Я надеюсь, вам удастся убедить ее, потому что мы с ее бабушкой потерпели неудачу. Может быть, это и не бросается в глаза, но она уважает вас.

В этом Чарлз очень сомневался, но разве у него был выбор?

— Отвращение Джиллиан к людям, остановившим нас сегодня, вполне понятно, учитывая ее историю. Но я все-таки не понимаю, почему она так настроена вернуть украденное. Должна же она осознавать, что это практически невозможно.

— Этот медальон подарил ей на день рождения отчим незадолго до того, как его убили. Это его последний подарок.

— Бедная девочка, — вздохнула Элизабет. — Но кажется, она еще более огорчена от потери ваших драгоценностей, верно?

Контесса кивнула.

— Муж подарил мне такой же медальон и еще несколько довольно ценных украшений. Я очень сожалею об утрате, но не могу допустить, чтобы кто-нибудь рисковал своей жизнью, стремясь вернуть их. Мне не нужны драгоценности, чтобы помнить о муже или о том, что я потеряла.

— Вы объяснили это дочери? — спросил Чарлз.

— Потратила на это весь последний час, — сказала леди Джулия. — Однако дочь не верит мне.

— Да почему же? — ахнула Элизабет.

— Потому что считает, что в огромном долгу передо мной. Помимо всего прочего Джиллиан винит в трагической гибели моего мужа себя.

Чарлз нахмурился.

— Но в то время она была еще совсем ребенком.

— Однако ребенком значительно старше своего возраста, — отозвалась контесса. — Джиллиан выросла в имении мужа. Мы часто уезжали ко двору, в Палермо, а она оставалась: предпочитала деревню, потому что там редко становилась мишенью для сплетен. — Она поморщилась. — И еще, Джиллиан таким образом избегала моего отца, который относился к ней вовсе не с той добротой, с какой следовало бы. Мы с мужем считали, что для Джиллиан гораздо лучше проводить больше времени там, где она счастлива и чувствует себя в безопасности.

«И где ей, конечно же, позволяли вести жизнь дикарки», — добавил про себя Чарлз.

Однако он знал, что заговаривать об этом бессмысленно.

— Я все же не понимаю, почему она считает себя ответственной за убийство вашего мужа.

— Джиллиан настаивала, чтобы он сделал что-нибудь с бандитами, — объяснила контесса. — Сицилийские банды опасны и безжалостны. Они терроризируют всю округу и превращают жизнь местных крестьян в мучение. Джиллиан каждый день видела этих нищих бедолаг и прониклась к ним большим сочувствием. Она хотела помочь им.

— Боже, до чего она необычная девушка! — заявила Элизабет.

— У моей дочери добрая душа, — с гордостью отозвалась контесса. — Муж постоянно поощрял ее врожденное чувство сострадания. Частично ради Джиллиан он и взялся за невыполнимую задачу избавить округу от этого бедствия. Как и она, мой муж верил, что это правильное решение.

— И тогда его убили… — с сочувствием произнес Чарлз.

— Да. На него и его телохранителей устроили засаду, когда они возвращались от соседа-землевладельца. Моего мужа и всех его людей убили.

— До чего это трагично, — пробормотала Элизабет.

Контесса кивнула.

— Джиллиан это просто сокрушило. Да еще чувство вины. Она решила, что, если бы держала язык за зубами, с отчимом ничего бы не случилось. Но это не так, ведь мой Марио был человеком благородным и справедливым, делал то, что считал нужным.

— Но вы ведь объяснили это дочери? — спросил Чарлз.

— Мне, разумеется, следовало это сделать, но тогда я не могла. Узнав о гибели мужа, я тяжело заболела. Моя мать ухаживала за мной, а Джиллиан в самый сложный период жизни оказалась предоставлена самой себе. И еще ей пришлось положиться на милость моего отца, который, как я уже сказала, не был к ней расположен.

Чарлз с трудом подавил вспыхнувший гнев.

— Надеюсь, он хотя бы не обижал ее физически?

Контесса даже вздрогнула.

— О нет! Он никогда не поднимал на нее руку. Но его нельзя назвать человеком добрым или ласковым. Он болезненно переносил позор, который навлекло на нашу семью рождение Джиллиан. — Она вздохнула. — Как будто это она виновата, а не я. К несчастью, у меня никогда не хватало мужества противостоять отцу. Я стыжусь своей трусости.

— Чушь, — отрезал Чарлз. — Вы отказались подчиниться ему, никому не отдав Джиллиан. Это храбрый поступок.

— О, молодчина, братец, — одобрила Элизабет.

Он пожал плечами. Они знали, какой урон может нанести отец.

Контесса с благодарностью улыбнулась герцогу.

— Мне повезло, потому что мать поддерживала меня, но Джиллиан всегда болезненно осознавала, на какие жертвы мне пришлось пойти, чтобы оставить ее у себя, как она выражается. Моя дочь считает себя обязанной мне за то, что я от нее не отказалась. Иногда мне кажется, что я совершила ошибку. Возможно, девочка была бы куда счастливее, если бы ее вырастила любящая семья, ведущая простой образ жизни где-нибудь в деревне. А вместо этого ей приходится разрываться между двумя мирами, толком не принятой ни в одном из них.

— Какой смысл об этом думать? — заметил Чарлз. — Джиллиан находится там, где ее место.

«Возле меня».

Он моргнул, испуганный легкостью, с какой эта мысль проскользнула в его сознание. Чарлз заставил себя прогнать ее и сосредоточился на ближайшей задаче — как помочь Джиллиан.

— Я считаю, вы отлично справились с воспитанием дочери, — решительно заявила Элизабет. — Она чудесная девочка.

Контесса просияла.

— Спасибо, дорогая. Я тоже думаю, что она чудесная девочка. Просто хочется, чтобы и другие заметили это.

— Это возвращает нас к сути разговора, — сказал Чарлз. — Что именно вы ждете от меня?

Леди Джулия посмотрела ему в глаза. До него начало доходить, что, несмотря на хрупкое здоровье и тяжелое душевное состояние, она может стать тигрицей, если понадобится защитить дочь.

— Пожалуйста, не ставьте на ней крест, — сказала контесса. — Джиллиан заслуживает счастья.

Как он может отказаться от нее после всего, что только что услышал?

— Даю вам слово, мадам.