Не решусь утверждать, что Нора, подобно российским проповедникам, открыто призывает Францию вернуться в патриархальное прошлое. Но, как минимум, его может вовсе не заботить судьба народного просвещения, ведь сам он преподаёт в учебном заведении, в котором готовят высшие руководящие кадры, то есть «элиту», которая не особо заинтересована в том, чтобы другие слои населения могли конкурировать с ней в области понимания действительности. Думаю, не нужно объяснять, чем так милы крестьяне сердцу господствующего класса — своей покорностью, беспросветной необразованностью, консерватизмом. Потому аристократы и попы называли «русского мужика» опорой самодержавия. На спинах необразованных крестьян удобнее ездить, а главное, им на уши можно навешивать любую идеологическую лапшу, шеф-поварами по производству которой являются религиозные миссионеры и чиновные гуманитарии.

Стоит отметить, что торжество консерватизма во Франции началось с «демифологизации» темы Второй мировой войны. Нора утверждает, что во времена де Голля господствовала «сопротивленческая» версия, согласно которой, «все французы, за исключением горстки предателей и недоумков, восстали против немецкой оккупации». «Торжество памяти» началось с дегероизации французского Сопротивления. С одной стороны, демифологизация вещь хорошая, но в реальности во Франции разрушение «антифашистских мифов» привело к распространению правой идеологии (и правой мифологии) среди населения. Как верно отмечает Пьер Нора, «наметилась позитивная переоценка всего монархического прошлого». Кстати, похожую механику этот процесс имел и у нас: под лозунгом «демифологизации» с начала 90-х годов в общество внедряются националистические мифы и прочие элементы правой идеологии, причём главной мишенью борцов с прошлыми мифами (читай, творцов новых мифов) стали Великая Отечественная война[20] и Октябрьская революция. Борьба с героизацией Красной армии или французского Сопротивления преследует одну и ту же задачу — поставить под сомнение принципиальность борьбы против фашизма и имеет своими результатами уже упоминавшийся всплеск националистических настроений среди населения и рост неонацистских группировок[21].

Кстати, Пьер Нора сводит счёты и с Французской революцией. Он охотно цитирует слова типичного западного интеллектуала-ренегата Франсуа Фюре «Французская революция завершена». И это тоже весьма характерный шаг: отказавшись двигаться вперёд, общество неизбежно двинется назад. Так, после развала СССР борьба с «наследием Октября» велась под флагами социал-демократии, но довольно быстро переползла на православно-монархические позиции. То же самое произошло и во Франции: борьба с левыми после Второй мировой войны велась во имя сохранения результатов буржуазной революции, но теперь даже идеи отцов-основателей буржуазных государств кажутся чересчур опасными и вызывающими.

Надо отметить, что жизненная и карьерная траектория самого Ф. Фюре типична для западного интеллектуала. В 1947 году на волне послевоенного антикапиталистического движения он вступил в компартию (французскую), но в 1959 году покинул её — после «секретного доклада» Хрущёва на XX съезде КПСС и событий в Венгрии в 1956 году. С другой стороны, во время войны в Алжире он почему-то не совершил подобного жеста, то есть не отказался от французского гражданства. По мере работы на истеблишмент, от компромисса к компромиссу докатился до оголтелого антикоммунизма, принялся «развенчивать» марксизм. Несмотря на то, что в марксизме Фюре разбирается слабо[22], его «разоблачительные» работы охотно печатают буржуазные издательства.

Сознание Пьера Нора тоже удивительно похоже на сознание постсоветских либералов — он даже с почтением упоминает «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына, что вполне объяснимо контрреволюционной эпохой, в которой застряло их сознание. Совершенно в духе пропагандистов ельцинского режима Пьер Нора объявляет об «идейном крахе марксизма» и, подобно последним, он совершенно не способен объяснить, в чём же этот «крах» заключается.

Вместо этого он призывает заняться бессмысленным и бессистемным сбором любых свидетельств о настоящем для потомков. «Мы не знаем, что нужно будет знать о нас нашим потомкам, чтобы разобраться в самих себе. И эта невозможность предвидеть будущее, в свою очередь, ставит перед нами обязательство благоговейно и неразборчиво собирать любые видимые знаки и материальные следы, которым предстоит (может быть) стать свидетельствами того, что мы есть или чем мы были».

Если прежде историки пользовались разными источниками – письменными, в том числе официальными (законодательными актами, статистическими документами, деловыми документами, судебными делами, дипломатической перепиской и т. п.), и личными (переписка, мемуары, дневники, художественная литература исторического характера), данными археологии, этнографии, лингвистики и других дисциплин, то Нора призывает сузить этот объём до единственного источника информации — личных документов. Хотя эти документы являются самыми необъективными: память обманчива, в личных воспоминаниях людям свойственно забывать, путать, намеренно искажать факты[23]. Вот почему историческая наука требует привлекать всю совокупность источников, сравнивать их, проверять и перепроверять информацию, чтобы выстроить адекватную исторической реальности картину прошлого и с её помощью понять закономерности функционирования человечества в качестве социального организма.

Таким образом, Нора, подменяя исследовательскую деятельность набором субъективных точек зрения (а субъективный взгляд на вещи есть даже у клинического идиота), выступает как сознательный разрушитель исторической науки. Хаотичным и бессистемным накоплением отрывочных сведений о прошлом Нора стремится доказать свою беспристрастность исследователя. Однако благодаря вышеприведённым доказательствам легко догадаться, что отбор исторических свидетельств, ведущийся под флагами «торжества памяти», мягко говоря, тенденциозен. Подобным образом поступают многие современные интеллектуалы.

Например, почётный доктор гуманитарных наук Кентского университета Энтони Бивор, рассказывая в книге «Падение Берлина» о зверствах Красной армии на отвоёванных у нацистов территориях, заявляет о 15 миллионах изнасилованных советскими солдатами немок. А одну из статей в «The Guardian» он без затей назвал «Они изнасиловали всех немок в возрасте от 8 до 80 лет»[24]. При этом автор пытается прикрыться позицией беспристрастного собирателя воспоминаний о прошлом: якобы все те мерзости, которые он описывает, Бивор взял из рассказов очевидцев, а не из британских фильмов ужасов.

Причём, если бы Э. Бивор и десятки ему подобных «историков» потрудились заглянуть в исторические документы[25], коих и в России после 1990 года было опубликовано предостаточно, у них получились бы совсем иные и далеко не сенсационные цифры. Да, как и на всякой войне, на завоёванных территориях происходили эксцессы: изнасилования, грабежи, убийства, но эти преступления карались по законам военного времени, поскольку были невыгодны, прежде всего, самим победителям — разлагали армию и подталкивали местное население к сопротивлению.

Да, некоторые престарелые немки под прицелом телекамер и микрофонов внезапно «вспомнили», как их изнасиловали советские солдаты. С другой стороны, по утверждению ученых Университета Северной Каролины, каждая двухсотая американка точно помнит, что зачала своего ребёнка непорочно[26]. И как тут быть? Срочно писать научную книгу о массовом оплодотворении гражданок США потусторонними существами? Господи, да иные не совсем порядочные или не совсем адекватные личности легко «вспомнят», что их не только изнасиловали, но и съели! Память вещь гибкая, без подкрепления иными источниками свидетельства очевидцев, особенно десятки лет спустя, вызывают мало доверия.

Приведём ещё один пример — на этот раз с Украины, столь волнующей сегодня россиян. Там тоже есть свои поборники «памяти». Научный сотрудник Украинского центра культурных исследований в Киеве Микола Рябчук так и назвал свою статью: «Культура памяти и политика забвения»[27]. Здесь мы встретим весь стандартный набор «воспоминаний»: и яростный антикоммунизм, уравнивающий СССР с нацистской Германией (то есть заодно отчасти реабилитирующий Третий рейх); и попытку переписать историю Второй мировой войны; и крайний национализм, прекрасно уживающийся с восторженным отношением к «демократическому Западу»; и прочие неолиберальные «идеалы». Главная претензия автора к властям Украины заключается в том, что бойцов Организации украинских националистов - Украинской повстанческой армии до сих пор нет на почтовых марках и денежных банкнотах. Если для российских правых главным способом решить любые проблемы является захоронение тела Ленина, то украинские «патриоты» считают, что курс гривны поднимется, если на ней нарисовать портреты нацистских коллаборационистов. Сам автор утверждает, что ОУН-УПА воевала «и против нацистов, и против большевиков»[28]. При этом Рябчук готов закрывать глаза на иные преступления нацистов: например, он свято верит в легитимность Третьего рейха, заявляя, что «за господином Шикльгрубером и его Национал-социалистической рабочей партией стояло ещё больше избирателей, чем за Януковичем». Рябчук предпочитает не вспоминать фальсификации, подтасовки и прямое принуждение, сопровождавшие приход нацистов к власти, а также то, что даже на момент поджога Рейхстага их партия не имела большинства в правительстве[29].

В то же время Рябчук не жалеет эпитетов, чтобы унизить коммунистов и приравнять их к гитлеровцам. Кстати, кто такие эти «коммунисты», из статьи не совсем понятно. В одну обойму он упаковывает и революционеров-большевиков, и контрреволюционеров-сталинистов, которые этих большевиков уничтожали, и международное антифашистское коммунистическое движение, и даже правительство Януковича! Дело в том, что, по словам Рябчука, членом «компартии» является каждый человек, обладающий соответствующей «ментальностью». А поскольку в дальнейшие объяснения автор предпочитает не вдаваться (видимо, чтобы окончательно не запутаться в собственных рассуждениях), то он с лёгкостью раздаёт партийные билеты налево и направо, зачисляя в компартию всех тех, кто не является достаточно горячим сторонником евроинтеграции Украины. Таким образом, «коммунистами» легко назвать почти всё население земного шара: всех, кто не в курсе или не интересуется политической обстановкой на Украине, либо занимает менее шовинистическую позицию, чем Рябчук. Стоит отметить, что, несмотря на свой ультрапатриотизм, Рябчук несколько лет прожил в США, и свои книжки печатал на американские гранты.

На наших глазах крайние украинские националисты демонстрируют бурный всплеск «обретения памяти», который реализуется через вытеснение «памяти неправильной» и выражается, например, в уничтожении памятников Ленину. Впрочем, и наши доморощенные нацисты точат зубы на «символы ненавистного прошлого».

Конечно, активная работа по пересмотру истории Второй мировой войны (в пользу оправдания нацизма) проводится и в самой Германии. Реабилитация нацистов идёт рука об руку с демонизацией коммунистов[30].

Итак, вернёмся к Пьеру Нора. Какие ценные сведения он предоставляет нам в качестве исторического экспоната? Ведь он явно скромничает, заявляя о «периферийности» своего положения во французской науке: Нора с 2001 года является членом Французской академии, а также представляет собой третье поколение школы «Анналов», её закономерное вырождение. Школа «Анналов» как направление в исторической науке была основана Люсьеном Февром и Марком Блоком под влиянием идей марксизма, она концентрировала внимание на социальных и экономических двигателях исторического процесса, а теперь вот докатилась до Нора и Фюре, которые пытаются перевернуть всё вверх дном и подсунуть в качестве фундамента общества «культуру и дух».

В отличие от подлинной интеллигенции, занимающейся познанием истины и революционным преобразованием общества, у интеллектуалов на первом месте стоит задача идеологического обслуживания правящего класса, а уж потом — наука, да и то постольку, поскольку она востребована всё тем же правящим классом. Поскольку этот правящий класс занимается разрушением и разворовыванием достижений предыдущих поколений, соответственно, и интеллектуалы-«историки» занимаются непримиримой борьбой с научной традицией недавнего прошлого, то есть отучают общество от критического мышления, от методов изучения прошлого, чтобы под видом «демифологизации» навязывать оболваненным гражданам новую мифологию, более отвечающую требованиям момента. Огульное осуждение наследия вчерашнего дня не приблизило новый день, а развернуло общество ко дню позавчерашнему — культу старины, беспомощной ностальгии и воинствующему черносотенству.

Собственно, вся эта деятельность — насаждение новой, правой, идеологии под лозунгом «сохранения памяти» — идёт у нас с конца 80-х годов прошлого века, не переставая считаться актуальной и новой (видимо новая «русская идея» внедряется в мозги населения с большим трудом). О необходимости «вступить в память» любит рассуждать Игорь Чубайс[31]. Наши гуманитарии как возьмутся вспоминать, так непременно поднимут ахи и охи по поводу «загубленной большевиками России» и навспоминают таких сказок, что хватило бы на лишний том «Лета господня»!

Вон, во время вакханалии по поводу 400-летия династии Романовых было проведено огромное количество псевдоисторических конференций, творческих вечеров и выставок. В одном только Свердловске на это дело выделили 12,2 миллиона рублей бюджетных средств[32]. И во всех без исключения городах, в которых проходили посвящённые юбилею мероприятия, период правления Романовых представляли в нежнейше-розовых тонах: всё, что только можно было счесть достижением, раздували до треска и приписывали исключительно мудрости царей, плохое либо забывали, либо приписывали проискам врагов. Вот фрагмент анонса выставки в московском «Манеже»: «За 300 лет правления династии наша страна пережила великие события: освоение Сибири и Дальнего Востока, воссоединение Руси и Украины, основание новой столицы — Петербурга, победу над Наполеоном, вхождение в состав России южных регионов, отмену крепостного права, небывалый культурный, научно-технический и индустриальный подъем и многое другое»[33]. Своей целью авторы выставки поставили «возрождение чувства причастности к нашей неразрывной и общей истории, в том числе и через почти забытое сегодня чувство благодарности»[34]. Как говорится, «прошла зима, настало лето — спасибо партии за это». Оказывается, именно чувство благодарности царям позволяет приобщиться к отечественной истории. А почему не чувство благодарности цареубийцам? Авторы выставки подобострастно обсасывают подробности быта царской семьи, но считают лишним продемонстрировать убогий нищенский быт подавляющего большинства населения в Российской империи, более 90 % которого составляли крестьяне. Они даже умудрились обозвать «сподвижником трехсотлетней династии» Пушкина, которому царь всячески отравлял жизнь, практически подтолкнув к трагической развязке. Но все эти противоречия не вписываются в слепленный для нас лубок. Во время отчётной экскурсии[35] «историк» Александр Мясников выболтал одну из главных идей, которую стараются вдолбить посетителям организаторы: в мире есть только две благие силы — церковь и власть, и самое страшное, что только может быть, это недоверие народа к одной из этих сил.