Память не автоматический счётчик. Она меньше всего беспристрастна.
История как область гуманитарного знания переживает на Западе глубокий кризис, и Россия, стремясь во всём подражать странам «первого мира», перенимает формы этого упадка. Отечественная академическая среда демонстрирует унизительное подобострастие перед западными коллегами и полную интеллектуальную несамостоятельность. Считается хорошим тоном презрительно относиться к собственной культурной и научной традиции и некритично и бессистемно перенимать чужие теории.
Поводом для разговора о патологическом состоянии умов западных и, как следствие, российских гуманитариев для меня послужит творчество Пьера Нора, которого у нас называют «признанным мэтром гуманитарных наук во Франции», «проводником ценностей разума в повседневном общественном быту», «властителем умов французской интеллигенции»[1] или просто «выдающимся французским историком»[2]. Его охотно издают и приглашают читать лекции в столичных вузах. В «первом мире» Нора также пользуется авторитетом (иначе как бы российские интеллектуалы догадались, что он «великий»?) Во Франции была издана его биография[3] (это при жизни!), наполненная всевозможными комплиментами. Собственно, издание его книги «Франция-память» в России было осуществлено Санкт-Петербургским университетом при поддержке Министерства иностранных дел Франции и Посольства Франции в России[4]. Как известно, сегодня академические репутации без денег не делаются: деньги необходимы для издания книг, для публикации статей, для заказа рецензий, короче, для раскрутки избранной личности (естественно, личность избирает тот, кто платит деньги). Если в шоу-бизнесе существуют «фабрики звёзд», то существуют они и в мире буржуазной науки. Именно деньги решают, кого завтра обыватели будут считать «великим».
И вот результат: Пьер Нора — заметная фигура в среде французских интеллектуалов, президент ассоциации «За свободу истории». В юности он провалил экзамены в колледж (французскую École normale supérieure), но впоследствии получил лиценциат, был стипендиатом при одном из отделений Французской академии наук, получил научную степень, с 1965 по 1977 преподавал в Институте политических исследований в Париже, а потом занял пост в одной из высших школ социальных наук, в общем, сделался влиятельной фигурой среди социологов и политологов Франции. При этом сам он скромно утверждает, что занимает место «на периферии» французской исторической науки.
Впрочем, разумеется, нас интересует не сам Нора, а то, какую тенденцию он выражает, какую позицию отстаивает в своих работах. Взглянем на то, что он пишет, что защищает в качестве преподавателя и чиновника.
Работа «Всемирное торжество памяти»[5], впервые опубликованная в журнале «Transit» (2002. № 22), как следует из заголовка, посвящена очень модной в гуманитарной среде теме памяти. В высших учебных заведениях и учреждениях культуры проводятся мероприятия, посвящённые теме «исторической памяти», издаются сборники статей, защищаются научные работы. Как правило, суть дискуссий на подобных мероприятиях сводится к защите той или иной концепции прошлого, которые их сторонники стремятся защитить от «мифологизации», занимаясь «демифологизацией», то бишь развенчивая и опровергая концепции прошлого своих оппонентов.
Память далеко не беспристрастна. Она избирательна и тенденциозна. Собственно, о политическом значении памяти писал ещё Герберт Маркузе, который утверждал, что память дестабилизирует «замкнутый универсум» вечного настоящего через «сознание его историчности». «Воспоминание о прошлом чревато опасными прозрениями, и поэтому утвердившееся общество, кажется, не без основания страшится подрывного содержания памяти», — писал он[6]. Таким образом, «память» становится ареной политической борьбы, в которой каждая из противодействующих сторон стремится представить свой образ прошлого: действующая власть старается при помощи своей версии истории оправдать и закрепить status quo, противники этой власти стремятся через анализ исторического процесса показать неизбежность перемен, вскрыть корни имеющихся в обществе противоречий.
Однако Пьер Нора и иже с ним утверждают, что общественное значение исторической памяти их мало интересует. Стремясь убедить окружающих в своей абсолютной политической неангажированности, они демонстративно концентрируются на памяти как таковой, памяти как феномене. Свою статью Нора начинает с утверждения: «Мы живем в эпоху всемирного торжества памяти». Что это означает? Автор не даёт никакого определения понятия «память», хотя читателю, бесспорно, было бы интересно выяснить, в эпоху всемирного торжества чего он живёт. Пьер Нора не любит давать чётких определений, это вообще не принято у «современных гуманитариев». Следование принципам науки считается моветоном в нынешнем «учёном» сообществе. Вместо этого Нора, как средневековый богослов, познающий сущность бога, апофатически определяет её через растождествление с другими понятиями, например, с историей: «Память помещает воспоминание в священное, история его оттуда изгоняет, делая его прозаическим… Память укоренена в конкретном, в пространстве, жесте, образе и объекте. История не прикреплена ни к чему, кроме временных протяженностей, эволюции и отношений вещей[7]». Понятно? Зато как красиво! Ничуть не более внятен другой исследователь памяти, продолжателем дела которого называют Нора, — Морис Хальбвакс, ведущий бесконечные высокохудожественные разговоры, больше напоминающие романы Пруста, чем научные труды. Не стоит надеяться отыскать у него определение памяти. Вместо определения объекта исследования он предпочитает заниматься описаниями. Например, в работе «Коллективная и историческая память»[8], он легко смешивает понятия «память» и «знание», называя последнее «коллективной памятью».
Философский словарь даёт нам следующее определение: «Память — способность организма сохранять и воспроизводить информацию о внешнем мире и о своём внутреннем состоянии для дальнейшего её использования в процессе жизнедеятельности»[9]. Это что же выходит, Нора своей статьей хочет сказать, что мы живём в эпоху торжества функции организма? Конечно, нет. Автор имеет в виду нечто другое, но, не давая точных формулировок, оставляет за собой пространство для маневра в случае критики.
Далее автор перечисляет признаки этого грандиозного торжества неизвестно чего: «критика официальных версий истории и возвращение на поверхность вытесненных составляющих исторического процесса; восстановление следов уничтоженного или отнятого прошлого; культ корней (roots) и развитие генеалогических изысканий; бурное развитие всяческих мемориальных мероприятий; юридическое сведение счетов с прошлым; рост числа разнообразнейших музеев; повышенная чувствительность к сбору архивов и к открытию доступа к ним; возобновившаяся привязанность к “наследию” — тому, что в англоязычном мире называется “heritage”, а во Франции — “patrimoine”».
На первый взгляд может показаться, что в лексиконе Нора «память» обозначает «интерес к прошлому». Но если присмотреться внимательнее к предложенному списку и продраться сквозь сумбур формулировок, то мы увидим, что автор описывает элементы процесса переписывания истории после крушения Восточного блока, победы неоконсерваторов в странах «первого мира» и правых режимов в бывших странах Восточного блока. Эти печальные, но закономерные события получили в публицистике определение «новое средневековье». К ним относятся «критика официальных (позитивистских) версий истории» и «восстановление следов уничтоженного или отнятого прошлого», «культ корней», под прикрытием которого во Франции, в частности, происходил подъем Национального фронта Ле Пена, эксплуатировавшего тему дореволюционной Франции и Жанны д’Арк, а теперь, например, происходит клерикализация образования в России. Более того, все эти процессы напрямую связаны с реабилитацией фашизма и фашистского коллаборационизма.
Так, в 1999 году на федеральных выборах в Австрии 27 % получила Австрийская партия свободы (Freiheitliche Partei Österreichs) под руководством матерого фашиста Йорга Хайдера. С тех пор в правительстве Австрии различные комбинации и альянсы ультраправых стабильно занимают 20—27 %. Неонацистская партия «Золотая заря» на парламентских выборах 17 июня 2012 года получила 6,93 % голосов, заняв 18 мест в парламенте Греции. Стоит отметить, что и лидер «Золотой зари» Николаос Михалолиакос, и Хайдер начинали политическую карьеру с публичных восхвалений Гитлера[10]. В парламенте Венгрии также заседают открытые нацисты: большинство мест в нём находится в руках правой партии ФИДЕС[11], а на подхвате у них — откровенно фашистская «Йоббик», имеющая 26 мест. В Норвегии даже после бойни, устроенной Брейвиком, семь постов в правительстве достались ультраправой «Партии прогресса»[12]. В Швейцарии, помимо прочих казусов[13], даже президентом избран праворадикал, ненавистник иммигрантов и работающих женщин[14]. Всё более завоевывают электрорат выходцы из правоэкстремистского движения — «Демократы Швеции»[15]. В России «русские марши» и публичная расистская пропаганда выливаются в убийства и погромы[16]. Да и в Германии неонацисты уже замешаны в сотнях убийств[17]. Похожую картину видим в Италии, Дании, Голландии, Польше, Прибалтике, Румынии и Молдавии, на Украине: солидные фашисты заседают в парламентах, а братья их меньшие безнаказанно убивают на улицах. Фашисты различных мастей получают всё больше мест и в Европарламенте.
Ну, а на родине Нора, как уже говорилось, набирает очки Национальный фронт Ле Пена под руководством его дочки.
При этом важно понимать, что фашисты современного образца пока что весьма осторожно выражают симпатии по отношению к нацистам прошлого, стараются не использовать их терминологию. Сегодня они борются не за «чистоту расы», а за «культурную идентичность», за «уважение к коренной культуре и государствообразующей религии», за «сохранение европейских/христианских/общечеловеческих ценностей». Таким образом, их ненависть в первую очередь направлена против иммигрантов, представителей «неправильных» религий и культур. А чтобы правильно о чём-то помнить, необходимо, видите ли, что-то активно забывать; чтобы сохранить традиции и культуру, необходимо физическое устранение, изгнание или насильственная культурная ассимиляция инакомыслящих и инаковерующих.
Вот о чьём «всемирном торжестве» говорит Нора, совершенно правильно связывая бурный всплеск «обретения памяти» в Восточной Европе с падением Берлинской стены. Стена рухнула, а самые тяжелые камни полетели на Восток. Действительно, вслед за этим мы наблюдаем рост националистических настроений в странах бывшего СССР, ряд чудовищных кровавых конфликтов на национальной и религиозной почве (Нагорный Карабах, Приднестровье, Югославия и другие). Видимо, геноцид Пьер Нора и подразумевает под «вытесненными составляющими исторического процесса», которые, наконец, вернулись на политическую арену. Так что о декларируемой неангажированности и аполитичности Нора можно забыть.
Кстати, во Франции «торжество памяти» (читай, торжество неоконсерватизма) Нора жёстко привязывает к 1975 году, «когда особенно явно совпали результаты экономического кризиса, последствия постголлизма и исчерпанность революционной идеи». Не будем забывать, что в этот год к власти пришёл неолиберал Валери Жискар д’Эстен, который взял курс на интеграцию Франции в военные структуры НАТО и поддержал решение развернуть в Европе американские ядерные ракеты. Неудивительно, что провал Красного мая 1968 года, и консолидация правых сил привели к росту консервативных настроений. В статье «Всемирное торжество памяти» Жискар д’Эстен подобострастно именуется «блестящим молодым экономистом», воплощавшим собой «глубины французской натуры». Не будем забывать, что именно при либерале Жискар д’Эстене в 1977 году Пьер Нора занял руководящий пост (directeur d'études) в одном из самых престижных французских вузов, — Высшей школе социальных наук Франции. Вот уж действительно «торжество»: есть, что вспомнить.
Далее не менее интересно:
«Экономический кризис 1974 года... во Франции он ощущался особенно остро, поскольку положил конец трем десятилетиям ускоренного подъема, интенсивной индустриализации и урбанизации, которые смели в ураганном порыве целый набор традиций, пейзажей, ремесел, обычаев, жизненных укладов, не менявшихся во Франции дольше, чем в соседних индустриальных странах[18]. Когда этот стремительный подъем внезапно оборвался, Франция вдруг осознала не только масштабы убытков, нанесенных прогрессом, но и окончательную утрату фундамента, на который страна опиралась вплоть до первых послевоенных лет, в частности тысячелетней незыблемости своих аграрных основ».
Итак, по мнению прославленного интеллектуала, «ускоренный подъём» и «прогресс» приносят «убытки». Казалось бы, раз «прогресс», стало быть, не одни лишь «убытки». Но Нора интересуют не экономический рост, развитие науки и техники, повышение всеобщей грамотности и элементарной средней продолжительности жизни. Его, видите ли, печалит разрушение культурного «фундамента», который покоится на «аграрных основах», то есть на крестьянском слое. Возможно, ностальгия по патриархальной старине является неотъемлемой частью мышления французских интеллектуалов, однако нелишне здесь привести слова Джорджа Оруэлла, который пытался понять причины любви к деревне английских поэтов 1910—1925 годов: «Большинство ребят из среднего класса росли неподалёку от фермы и, естественно, им была близка живописная сторона сельской жизни — пашни, страда, молотьба и прочее. Пока сам этим не занимаешься, трудно почувствовать, какая это нудная и тяжёлая работа — полоть турнепс или доить в четыре часа утра коров, у которых задубело вымя[19]».
Но дело, конечно, не только в восторженной ностальгии. Куда важнее идеологическая подоплёка этой тоски по «утраченным корням». Не только во Франции крестьянина объявляют носителем и хранителем «патриархальных ценностей». Так нас сегодня учат идеологи РПЦ, так рассуждали царские чиновники в Российской империи, так учили идеологи нацистской Германии и фашистской Италии.