В программной статье 1875 года «Набат» Ткачев так отозвался о взглядах сторонников Лаврова: «Мы признаем вместе с ними, что без пропаганды социальная революция не может осуществиться», но она только тогда даст результаты, «когда материальная сила, когда политическая власть будут находиться в руках революционной партии», говоря иначе, насильственный переворот должен предшествовать массовой пропаганде[28].
В «коноводы» Лавров не годился. Сначала лишь члены Большого общества пропаганды и осторожно, а затем, в 1874 году, сотни менее опытных и порой чересчур восторженных молодых людей уходили «в народ» и действовали там по собственному разумению. Конечно, идея поднять крестьян была обречена на провал, но молодежь получила опыт, добралась до корней. Они оказались горькими. Тюрьмы наполнились народниками, но и представления народников наполнились жизненным содержанием.
Сергей Кравчинский, метнувшись тогда к Бакунину, в сердцах бросил Лаврову о пропаганде: «Для Вас это — умственное перевоспитание, для меня — вербовка солдата»[29]. Кравчинский также раскритиковал журнал «Вперед!»: «Революционный орган это, так сказать, самосознание революционной партии. То, что бродит в умах революционной молодежи, то формулирует орган… Ну что ж, удовлетворяет Ваш орган таким требованиям? Нет, он не удовлетворяет и никогда не удовлетворял»[30]. Досталось от него и самому Лаврову: «У Вас этого [революционного] инстинкта нет. Вы человек мысли, а не страсти»[31].
В преддверие суда над народниками Лавров заклинал их погибать молча: «Ваш мартиролог есть, может быть, ваше последнее оружие». Но подсудимые лучше понимали обстоятельства, поэтому пользовались «юридическими уловками», сами судили судей в своих речах на процессах[32]. Лавров и здесь не попадал в тон.
Плодами горького опыта стали действия по созданию централизованной организации, основанной на практической программе, и постепенное обращение к политической борьбе. Волна этих настроений дошла и до Лаврова. В 1875—1876 годах он выпустил работу «Государственный элемент в будущем обществе». Это все тот же стиль Лаврова с растянутым теоретизированием. Здесь он признал, что государство понадобится и после революции. Уделил он внимание и созданию тайного социально-революционного союза, описав, каковы должно быть его устройство и как в нем не допустить диктаторства. Но все это оказывается не таким уж важным, главное для Лаврова — высокие нравственные качества деятелей. Будь они — победит организация в любой форме. Все это вновь ни к чему не обязывает.
Пока Лавров упражнялся в подобных исследованиях, в России революционеры разными путями переходили к политической борьбе и создавали настоящие подпольные общества. Народники южных городов в 1876 году начали истреблять шпионов и предателей, хотя Лавров их к этому не призывал. Рабочие Виктор Обнорский и Степан Халтурин подходили к созданию Северно-русского рабочего союза с требованием политических свобод, не желая к тому же идти в деревни, чем сильно опечалили в целом еще аполитичных народников[33]. Петр Ткачев установил связи с русскими «якобинцами» для создания «Общества народного освобождения»[34].
Прошедший в Париже в декабре 1876 года съезд народников Одессы, Петербурга и Лондона показал, что они не поддерживают лавровские идеи. «Отчеты с мест содержали решительную критику позиции Лаврова. Прежде всего, признавалось, что нельзя в революционной деятельности ограничиваться пропагандой идей социализма. Требуется пропаганда примером. Для этих целей необходима централизованная организация революционеров, способная возбуждать протест и руководить движением, направляя его в определенное русло»[35]. Такое противоречие просто бы не возникло, если бы Лавров, как утверждает Романов, был пропагандистом создания централизованной революционной партии.
Сергей Ковалик констатировал, что члены «кружков лавровского направления … во всем составляли правую сторону движения», они, «за ничтожными исключениям, в народ не пошли и в дальнейшей революционной деятельности участия не приняли»[36]. Ни один из них «даже случайно не был привлечен к “процессу 193-х”»[37].
На волне вызревания идеи политической борьбы и сложилась в России вторая «Земля и воля», с которой у Лаврова связей не было. Он порвал с петербуржскими правыми лавристами, отойдя и от «Вперед!». Седов по этому поводу замечает, что «с этого времени в революционном подполье севера России решительно победили идеи и тактические установки Бакунина»[38], но это явное заблуждение. Многие советские историки слишком прямолинейно представляли практику кружков молодежи как простое следование слову идеолога. Николай Троицкий заметил, что это, по факту, повторение точки зрения царских охранителей[39].
«Мы не были ни лавристами, ни бакунистами», писал Чарушин[40]. Его поддержала Александра Корнилова-Мороз[41]. Леонид Шишко подтвердил, что «бакунистская пропаганда лишь совпала с тем главным выводом, к которому пришла внутренняя подготовительная работа и уже имевшаяся революционная практика данного поколения»[42]. Даже анархист Кропоткин не преувеличивал значение Бакунина и считал, что «причины движения в народ … обозначились уже в каракозовских кружках в 1866 году. Его видел еще раньше Тургенев в 1859 году и отметил в общих чертах»[43]. Одессит Соломон Чудновский сделал крайне любопытное замечание о том, что уже в 1873 году (!) в кружках не было равнодушия к политическим вопросам. Сам он был «государственником», считая, что современное человечество «не может, пока оно останется тем, что оно есть, — развиваться и прогрессировать иначе как в определенных государственных формах»[44]. И с ним не соглашалось отнюдь не большинство его кружка. В такой среде формировался молодой Андрей Желябов, будущий герой «Народной воли».
Более того, крайне странно зачислять в бакунистов тех, кто после 1876 года все меньше полагался на тактику хождения в народ, все яснее понимал неосуществимость анархических идеалов и отказывался от нацеленности на бунт. Они так действовали, имея опыт, которого не было у Лаврова и Бакунина. Ткачев, не видя себя вне движения в России, устанавливал организационные связи с тамошними кружками.
Александр Михайлов свидетельствовал, что в это время народники «находили более удобным создавать оппозицию на легальных основаниях и избегать открытого столкновения отдельных крестьянских обществ с властью, т.е. не доводить так называемых “недоразумений” и “бунтов” до их логических последствий, советуя вовремя отступать пред подавляющей и всеразрушающей силой штыка». Их деятельность все больше «связывалась и направлялась общерусскою революционною организацией, центром которой был петербургский кружок народников»[45]. Сам Михайлов приложил много усилий для создания централизованной политической структуры, хорошо законспирированной, получив за это прозвище «Дворник».
Организованные революционеры, готовые к действию, но наталкивающиеся на бездействие народа, стали смелее давать отпор жандармам и полиции. Об этом выразительно написал Ткачев в 1878 году в статье «Новый фазис революционного движения». Там же он напомнил, что индивидуальный террор — лишь средство, а цель — в политической революции. Требуется дальнейшая организация кружков, которые «должны сомкнуться в тесную, солидарную, строго дисциплинированную организацию. Только объединение деятельностей единичных кружков, только подчинение их общему плану и руководству предохранит нас от смешения частных средств революционной деятельности с ее главною целью»[46].
Ткачев предвосхитил возникновение строго централизованной партии «Народная воля», которая сочетала широкую кружковую работу, подчиненную единому центру, с политической борьбой.
Лавров вовсе не выступал «за планомерную работу по созданию революционной народнической партии» (это такая формулировка, под которую можно вообще всех подверстать!), он призывал присоединиться к ней. Например, в работе «Социальная революция и задачи нравственности» (1884) Лавров много раз повторил свой призыв присоединиться к действующей в России социалистической революционной организации. Причем название организации ни разу не было упомянуто. Что это могла быть за организация, кроме «Народной воли», непонятно. Но в 1884 году, как мы все понимаем, «Народная воля» была уже тотально разрушена полицейскими репрессиями, и как раз в этом году — с арестом Лопатина — рухнули последние надежды на ее восстановление. И Ткачев теперь молчал, так как уже находился в клинике. У Лаврова же в «Социальной революции и задачах нравственности» получалось, что в России действует мощная единая социалистическая партия. Это называется полный отрыв от действительности. О какой же «правоте Петра Лаврова» тут можно вести речь?
Итак, очевидно, что не Ткачев присоединился к позиции Лаврова, а наоборот, Лавров — с большим опозданием — к позиции Ткачева. Несмотря на гибель «Народной воли», просуществовавшей около двух с половиной лет, созданные ей организационные связи и сам образ ее героической борьбы стали объединяющей силой для целого поколения радикалов. Эта партия вывела революционную борьбу на качественно новый уровень. Сила Ткачева как теоретика в том, что он показал необходимость и неизбежность именно такой борьбы. Лавров теоретически этого не признавал, но принял практически, став соратником народовольцев, правда, уже в момент упадка партии.
Как видим, в течение полутора десятилетий Лавров был всегда в роли догоняющего. Брался писать о том, что передовые практики уже давно разъяснили. И делал это в тоскливом профессорском духе.
Инерционность во взглядах Лаврова не в последнюю очередь объясняется его поздним вступлением в революционное движение. В период первой «Земли и воли» (1861—1864) Лавров был главой Шахматного клуба, созданного революционерами для прикрытия нелегальной деятельности. Разумеется, радикала и активного заговорщика они бы не выдвинули на эту подотчетную властям должность. Профессорская работа Лаврова и его просто сочувственное отношение к революционному движению закончились в 1866 году, когда после выстрела Каракозова он был арестован и выслан «на всякий случай». После этого он стал леветь и позднее присоединился к подпольщикам. Все это с ним приключилось в возрасте 43 лет.
Ткачев же до этого возраста вовсе не дожил. С юных лет он участвовал в нелегальных организациях. Отсюда и берет начало его страстная защита принципа централизованного объединения. Вопреки романовским интерпретациям, именно Ткачев был провозвестником принципа партийной организации и борцом, а Лавров — хвостистом, леволибералом и кабинетным философом.
Где же успехи его пропаганды?
Кого он просвещал? Еще бóльших хвостистов?
Кто из его последователей стал выдающимся революционером?..
В советской науке Маркса, Энгельса и Ленина превратили в фетишей. Под светом их заслуженного авторитета выросли маленькие фетиши, которые не могли похвастаться сравнимыми достижениями. Этакие луны без собственного тепла и света раскатились по небосклону. Началось, как известно, со Сталина. Лавров тоже оказался в своеобразном пантеоне. Советские историки, занимавшиеся Лавровым, любили повторять, что он был знаком с Марксом и Энгельсом, взаимодействовал с ними и даже называл себя их учеником. Но рассказы эти были своего рода «охранной грамотой»: как правило, в советский период те, кто писал о тех или других деятелях революционного движения, был увлечен ими, любил их — и такие заявления делались (начиная со сталинского периода), чтобы оправдать свой интерес и свою работу: почему они пишут именно о Лаврове, а не о каких-то других, «более правильных» персонажах. Конечно, эти историки очень любили повторять, что Маркс и Энгельс Лаврова хвалили, а вот Ткачева — ругали. Так и сложился фетиш Лаврова, представление о нем как о «выдающемся революционном теоретике». А Ткачев был отодвинут на задворки и провозглашен «заговорщиком» и «террористом».
Должны ли мы и сегодня довольствоваться этими фетишами, лунами, мерцающими отраженным светом? Стоит ли левым повторять набившие оскомину постулаты, противоречащие исторической действительности? Полезно ли для дела революции интеллектуально зависеть от догм, навязанных, пусть и опосредованно, сталинизмом? Продуктивно ли изучать «солнце», не сводя глаз с «лун»? «Рабкор» и «Скепсис» своими публикациями отвечают «да» на все эти вопросы.
Ткачев признавал необходимость единства пропаганды, агитации и организации — или, как еще он выражался, единства между подготовителем, экспериментатором и якобинцем. В своей легальной литературной деятельности на страницах российских журналов он вел пропагандистскую работу, насколько позволяла цензура. Каких бы тем он не касался — статистика, юриспруденция, история, литература, философия — он горячо защищал принципы разума и прогресса.
Но в своем политическом издании «Набат», где можно было выражаться открыто, он не довольствовался сочувствием общепрогрессивным идеям и даже прямо критиковал их защиту в нелегальной публицистике Лаврова. Сам Ткачев сосредоточился на утверждении прежде всего принципов необходимости боевой дисциплинированной революционной организации и необходимости политической борьбы, принципов, забытых тогда многими. Он так подвел итоги этой своей деятельности: «… я никогда не придавал особого значения распространению “Набата” в России. “Набат” был не агитационный революционный листок; его задача состояла лишь в том, чтобы вернуть революционеров к тем единственно практически верным идеям и принципам революционной деятельности, от которых они, под влиянием реакции, под влиянием анархистских и л[авровски]х бредней, стали было открещиваться. Эти идеи и принципы не заключали в себе ничего нового, но их недурно было напомнить. И “Набат” мог выполнить (и действительно выполнил) эту задачу, не будучи даже распространен в России. Достаточно было, чтобы с его программой и с основными принципами ознакомились лишь некоторые революционные деятели, чтобы среди них он возбудил толки и распри, достаточно было напомнить забытые идеи небольшому числу революционеров, а затем уже сама революционная практика не замедлила доказать разумность, практичность этих идей и распространить их среди большинства революционеров. Я очень хорошо знаю, что в России мало кто имеет в руках “Набат”, но о его существовании, о его программе, о его принципах известно было во всех почти революционных кружках. Вкривь и вкось обсуждая эту программу и эти идеи, извращая их, клевеща на них, анархисты и лавристы распространили их среди молодежи и подготовили их окончательное торжество, торжество, выразившееся в образовании партии “Народной Воли”, в образовании целого ряда “исполнительных” и иных комитетов, в программе, принятой на Липецком съезде, и, наконец, в целом ряде удачных и неудачных покушений»[47].