Теперь нужно постоянно, при каждом удобном случае напоминать сглаживающиеся черты различий, подновлять стирающиеся границы противоположностей, иначе в близком будущем нам грозит опасность утратить всякое сознание об отличительных свойствах черного и белого, истинного и ложного, то есть опасность окончательно ослепнуть умственно и нравственно.
10 января 2016 года «Сен-Жюст» почтил память одного из трех основных теоретиков народничества Петра Никитича Ткачева, умершего 130 лет назад. Наш сайт опубликовал статью историка Б.П. Козьмина о Ткачеве[1] и две статьи самого Ткачева[2]. В этих статьях со всей ясностью выражены идеи Петра Никитича о необходимости создания строго дисциплинированной, готовой к боевым действиям революционной организации и о том, что политическая революция предшествует революции социальной, а не наоборот. Эти теоретические положения с тех пор не раз были подтверждены революционной практикой и актуальны поныне.
Во всех трех упомянутых материалах и в редакционной аннотации к нашей публикации 10 января обращается внимание также на расхождения во взглядах между Ткачевым и Лавровым. Лавровские идеи научной и пропагандистской деятельности Ткачев сурово критиковал, «Сен-Жюст» охарактеризовал их как «по сути леволиберальные».
Эта публикация вызвала странную реакцию в левых кругах Рунета.
29 января на нее весьма своеобразно откликнулся «Скепсис», в лучших традициях советской «интеллигенции» ничего не сказав прямо и утаив в кармане фигу. Этим ответом стала внезапная публикация статьи советского историка М.Г. Седова «П.Л. Лавров в революционном движении России» с предисловием редакции сайта[3]. Редакция «Скепсиса» решила защитить репутацию Петра Лавровича, показав, что он стоял не только за пропаганду, но и за действие, что его взгляды развивались по мере развития освободительной борьбы и т.д. В предисловии также было подчеркнуто, что главные идеи Лаврова ценны и сейчас, ибо «в нашей ситуации просвещение, пропаганда и контрпропаганда имеют особое значение, и одна из главных нынешних задач — придать им как можно больший масштаб».
В публикации «Скепсиса» никак не указывается, что она является ответом на ткачевские материалы «Сен-Жюста». Но трудно предположить, что такое совпадение случайно, а если и случайно, то заявленные позиции симптоматичны. «Сен-Жюст» в очередной раз призвал к пониманию определяющего значения создания дисциплинированной и структурированной боевой революционной организации в деле борьбы за власть, «Скепсис» в очередной раз заявил о важности просвещения.
Наконец, еще более оригинально отреагировал «Рабкор», наш «Космополитен» для креаклов с левым флером. 23 марта на сайте появилась заметка Бориса Романова «Русский якобинец»[4]. Она по-своему отразила присущие сайту черты. Самое главное то, что заметка эта написана очередным «экспертом по всем вопросам», лишена каких-либо оригинальных мыслей и в силу своей убогости не может быть названа даже ликбезом. Какой интерес сегодня может представлять, какое вообще право на существование в эпоху Интернета имеет пересказ, к тому же весьма пошлый, верхов биографической статьи из любого энциклопедического справочника? Тем более представляющий собой автоцитирование заметки 2015 года[5]. Редакторы «Рабкора», как это часто бывает с глянцевыми изданиями, оказались весьма ограничены и ленивы. Хотя привлекаемые ими авторы уже попадались на плагиате[6].
Кое в чем есть разница между двумя вариантами заметки Романова. В более раннем есть еще один, последний абзац, где говорится, что Ткачев умер в 1885 году. Это ошибка, он умер 4 января 1886 года в Париже. Зачем Романов решил перевести эту дату на старый стиль? Он что, воинствующий православный, уверенный, что Европа тоже жила и должна жить по юлианскому календарю?
К новому же варианту приделано еще одно, первое предложение, сообщающее о 172-летии Ткачева в этом году. Однако этот день наступит лишь 11 июля. И вообще довольно странно отмечать именно 172-летие кого бы то ни было. Поэтому не трудно сделать вывод, что «Рабкор», вслед за двумя другими сайтами, решил воспользоваться случаем и, отталкиваясь от личности Ткачева, заявить о своей позиции. Это и вообще дело хорошее, и в частности Ткачев — личность выдающаяся (а потому от нее удобно отталкиваться). Однако не Романову о Ткачеве писать. Под его рукой и 172-летие второй смертью окажется. И «Рабкор» действительно попытался по-своему похоронить Ткачева.
Главным специалистом по Ткачеву у Романова оказывается Бердяев: аж четыре ссылки в небольшой заметке. Почему, интересно, не все тот же Б.П. Козьмин, не Б.М. Шахматов, не Е.Л. Рудницкая?[7] И вообще, с каких это пор Бердяев стал главным авторитетом для левых? Почти во всех этих цитатах говорится о близости организационных и политических взглядов Ткачева и Ленина. Само по себе это верно, но явно не достаточно для характеристики собственно Ткачева как революционного деятеля. К тому же Бердяев, написав это в конце 1930-х годов, не сказал ничего нового, поскольку в России в первые послереволюционные годы этот вопрос много раз и систематически обсуждался[8]. В ходе этого обсуждения, например, старый большевик С.И. Мицкевич писал гораздо содержательнее Бердяева и с необходимым историзмом замечал, что «русских якобинцев (Заичневский, Ткачев) можно рассматривать как предшественников большевизма», что «некоторые взгляды их вошли, как элементы, в большевизм»[9].
Теперь о той единственной собственной мысли, которую себе позволил Романов. В качестве вывода он заключает: «В конце жизни Ткачев отошел от жестких нападок на представителей других народнических течений и призывал их объединиться для создания единой революционной организации, чтобы свергнуть самодержавие и расчистить дорогу для будущего коммунистического общества. Тем самым он косвенно признал правоту Петра Лаврова — лидера народников-пропагандистов, выступавшего за планомерную работу по созданию революционной народнической партии»[10].
Это очень смело: Лавров оказался заядлым партстроителем, а Ткачев — с трудом преодолевающим свой бранчливый анархизм эпигоном Лаврова. Неплохо было бы еще это доказать. Но сделать это невозможно, потому что это неправда.
М.Г. Седов пишет: «Наличие элементов аполитичности — характерная черта лавризма», Лавров говорил о важности политической борьбы лишь позднее, во времена «Народной воли»[11].
Б.П. Козьмин: к моменту бегства из ссылки за границу Лавров «еще не был вполне сложившимся в политическом отношении человеком. Ему были присущи гуманистические стремления и демократические симпатии, но у него не хватало твердо установившихся революционных взглядов»[12].
Лавров стал популярен среди народнической революционной молодежи в 1868—1869 годах, когда были опубликованы написанные им в ссылке «Исторические письма», призывавшие мыслящего интеллигента к борьбе с устаревшими формами и, вслед за всей отечественной демократической литературой, к уплате долга народу. Революционер Сергей Ковалик позднее писал: «Ни одна статья того же Лаврова, написанная более свободным языком в нелегальном журнале “Вперед!“, не могла сравниться в отношении влияния на молодежь с “Историческими письмами”»[13].
Но Ткачев тогда же выступил с критикой субъективизма Лаврова в оставшейся неопубликованной статье «Что такое партия прогресса». Взявшись судить о прогрессе, Лавров не смог дать ему определение, а потому он, говорил Ткачев, остался на почве субъективизма и индивидуализма и никаких социалистических идей не выразил. «Ответы слишком общи и неопределенны»[14]. Никакого ясного призыва и рецепта в них не было. Субъективизм и не позволял Лаврову встать на твердую почву — как научную, так и политическую.
Вывезенный из ссылки за границу Германом Лопатиным, в 1872—1873 годах Лавров по запросу от российских кружков берется за организацию эмигрантского издания, для которого пишет программу. Первые два ее варианта были либеральны и совершенно не устроили революционеров. Офицер, революционный публицист и, как и Лавров, беглец, Николай Соколов так после этого аттестовал нашего «лидера народников-пропагандистов, выступавшего за планомерную работу»: «Можно быть чем угодно: дураком, подлецом, даже шпионом, но быть Лавровым — это недопустимо»[15]. Ну ладно буян Соколов, который как-то даже избил одного эмигранта-лавриста. Но вот слова корректного Николая Чарушина: «Роль политического вождя для Лаврова, человека кабинетного и не знающего жизни, будет не совсем по плечу»[16].
Сформулировать эту умеренную программу для русских радикалов Лаврову не помешало даже то обстоятельство, что в это время он под воздействием извне уже сдвинулся влево от совсем уже кондовых либеральных образцов. Он был натурой увлекающейся и зависимой: прочитал Конта — увлекся, познакомился с Марксом — проникся, увидел Парижскую коммуну в 1871 году — впечатлился. Но эклектиком, субъективистом и более идеалистом, чем материалистом, Лавров не переставал быть никогда. В отличие от Ткачева. Только в патологических условиях царской России такая фигура, как Лавров, могла приобрести репутацию «выдающегося революционного теоретика».
Скорее всего, не имея связи с русской молодежью на родине, Лавров был убежден в невозможности революционного движения в России. Однако там студенты тоже наблюдали за Парижской коммуной, а также за первым гласным «процессом нечаевцев» в том же 1871 году. Студенты сделали более радикальные выводы, чем Лавров. Главное — они перешли к делу. В этой атмосфере в Петербурге сложилось общество «чайковцев» (Большое общество пропаганды), ориентировавшееся на деятельность нелегальную. И уже под воздействием опытных «чайковцев» Лавров в 1873 году составил более революционную программу с организационно-пропагандистскими установками. Видимо, оказали на него влияние и более искушенные в политике русские эмигранты, члены Русской секции Интернационала[17].
Однако позднее, когда многие «чайковцы» уже погибли или находились на каторге и в ссылке, Лавров не постеснялся заявить, что этот третий вариант был его «личною программою» с его полной ответственностью за журнал, а предыдущие — лишь тактическими уступками[18]. Похоже, так считал он один. Народник и в будущем выдающийся этнограф Дмитрий Клеменц в 1875 году писал: «Не Лавров создавал петербургскую и московскую молодежь, не он сказал ей, что пора действовать, а напротив, эта самая молодежь создала Лаврова. Она вытащила его из мира трансцендентальной метафизики, в изучении которой он до того времени мирно проводил дни свои, на путь более живой деятельности; не он — ей, а она — ему крикнула: “вперед!”»[19].
Фридрих Энгельс позднее иронизировал над Лавровым: «Он очень славный старик, но со своей “русской молодежью” он всегда оказывается в роли курицы, которая высиживает утиные яйца и потом с ужасом видит, что утята лезут в страшную воду»[20].
Согласившись сотрудничать с Лавровым, члены Большого общества пропаганды остались недовольны содержанием журнала «Вперед!», появившегося в конце 1873 года. Хотя издание имело, как выразился Николай Чарушин, «будирующее значение», но его «статьи общего и руководящего характера в значительной своей части страдали излишней теоретичностью и недостатком практической деловитости, … что для руководящего органа было крупным недостатком»[21]. Как видим, мнение Николая Чарушина полностью совпадает с оценкой Ткачева, данной за несколько лет до этого. Лавровская проповедь о «всестороннем развитии личности» вообще подавляла энергию молодых народников, каждый из которых, будучи честен перед собой, мог обнаружить у себя много пробелов в знаниях, а значит, должен был бросить практическое дело и надолго засесть за книжки по всем областям науки и культуры. Такой благоглупостью Лавров подменял руководство.
Вопрос к почитателям Лаврова: кого он таким образом смог радикально просветить и направить на революционную борьбу?
Лаврову были присущи анархические взгляды, потому он отвергал политические идеи Ткачева, провозглашая, что «в революционную организацию русских социалистов могут войти только те, которые борются против правительства для облегчения народного восстания, для того, чтобы государственная власть преобразовалась прямо в самодержавие народных общин, народных собраний, народных кругов»[22].
Лаврову политическая борьба представлялась лишь дворцовым переворотом, а слово «диктатура» его пугало. По его рассказу, при выяснении политических разногласий в редакции «Вперед!» в 1874 году Ткачев употреблял понятие «диктатура», но не решился использовать его в своей опубликованной затем программе[23]. Понятно, что это было вынужденной уступкой Ткачева, и что направление его мысли было совершенно верным. Без диктатуры революция не выживет — чем дальше, тем все более справедливой представляется эта мысль.
Лавров же предлагал вести пропаганду для всенародного распространения идей социализма, что, по его мнению, предохранило бы от захвата власти меньшинством. Он убеждал молодежь, что 100 пропагандистов за 6 лет смогут завербовать в народе ровно 36 тысяч человек![24] Точно отвесил, как в аптеке! Ложная математическая точность только подчеркивает иллюзии Лаврова. Ткачев еще несколькими годами ранее словно предвидел такие арифметические изыскания Лаврова и писал, что «прогресс математика — не то, что прогресс историка»![25]
Чарушин, снова совпадая в оценке с Ткачевым, с горькой иронией заметил, что такая пропаганда, «якобы в геометрической прогрессии увеличивающая число прозелитов-революционеров, вызывала невольную улыбку на устах лиц, хоть немного знакомых с жизнью. Кому же было неизвестно, что, в особенности в русских условиях, сегодняшний яркий революционер завтра становится заурядным обывателем, что это — самое обычное явление, аннулирующее все арифметические выкладки!»[26].
Любопытно заблуждения Лаврова сопоставить с фантазиями Бакунина. Тот был в плену собственного принципа полной готовности народа к революции, потому всех учащихся в стране считал революционерами. Таковых получалось 40 тысяч[27]. Удивительное совпадение с выкладками Лаврова! Но вряд ли это говорит о правильности методов и точности подсчетов обоих.