Ренцо настоял на медовом месяце, не слушая возражений Дарси, когда на следующее утро она спустилась вниз и застала его за разработкой плана. Дарси взглянула на карту, разложенную на обеденном столе, и заявила, что это лицемерие, а он сказал, что ему все равно.

– Это чтобы наш брак выглядел более достоверно, чем на самом деле? – Дарси взяла теплый ломтик хлеба из корзинки. – Мы ведь не осуществили положенных брачных отношений.

– Ну и что? А может, я хочу хоть немного показать тебе мою страну и чтобы ты отдохнула. Прошлой ночью ты спокойно выспалась. – Черные глаза заблестели, намекая на их целомудренную брачную ночь, и взгляд задержался на ее груди. – А наши брачные отношения… Осуществим их в любой момент, как только ты пожелаешь, – добавил он.

Своему голосу она не доверяла, но заалевшие щеки стали красноречивым ответом.

Спать в одной постели, чтобы он мог присматривать за ней… Это теория, а на практике? На практике широкая кровать не помеха, чтобы ночью не задеть ногу мужа. Так и случилось. Дарси инстинктивно едва не потерлась ступней о его голень, но поспешно отдернула ногу, словно обожглась.

Дарси убеждала себя, что их ситуация и так достаточно ненормальная, но она по крайней мере полностью управляет своими чувствами, а если у нее будет секс с Ренцо, то душевного покоя она лишится. И еще она боялась. Боялась, что беременность сделает ее слабой, ранимой. Ведь кое-что изменилось, и она не могла этого не заметить. Ренцо стал… нежным с ней, чем раньше не отличался. Да, понятно, что она носит его ребенка, но нежность не свойственна такому холодному человеку, как Ренцо, и Дарси вполне могла поддаться подобному перерождению… если бы интуитивно она не испытывала недоверия к любому проявлению доброты.

Но сопротивляться задуманному им «медовому месяцу» она не могла. Возможно, это и к лучшему – она отвлечется, а не будет бродить вокруг арендованной виллы, боясь даже встретиться взглядом с блестящими черными глазами из-за страха, что он догадается о том, как она его хочет. И тогда спасения ей нет – она пропала.

Поэтому она сложила в чемодан теплые вещи, также приобретенные в магазине Николетты, и Ренцо погрузил чемодан в багажник своего спортивного автомобиля. Воздух бодрил, они неслись вперед в сторону итальянской столицы мимо гор и зеленых холмов на фоне прозрачно-голубого неба. На ланч они остановились в маленьком городке на холме, ели пасту с трюфелями, torta della nonna[8], погуляли по узким, мощенным булыжником улицам, и с верхушки холма любовались пейзажем, похожим на клетчатую скатерть с зелеными и золотыми квадратами.

Дарси положила локти на балюстраду и выдохнула.

– Нравится? – спросил Ренцо, повернувшись к ней.

– Красиво. Так красиво, что кажется почти нереальным.

– Но и в Англии много красивых мест.

Дарси, глядя вдаль, пожала плечами.

– Но не там, где я выросла. Конечно, вокруг было много красот, но если это не находится рядом с твоим домом, то нужно иметь средства, чтобы туда добраться.

– Там, где ты жила, было ужасно? – вдруг спросил он.

Она ответила не сразу:

– Да.

Одно лишь слово, а сколько в нем печали. Ренцо не мог этого не услышать. Он слегка коснулся ее руки.

– Пойдем, пока не стемнело.

Дарси заснула почти тут же, как села в машину. Они ждали в потоке транспорта у шлагбаума, и Ренцо поймал себя на том, что не сводит глаз с ее бледного лица с вздернутым носом в веснушках. Рыжие кудри были заплетены в косу – она иногда так причесывалась, – и он подумал, что сегодня она выглядит подростком в джинсах и пушистом сером свитере. Лишь выпирающий живот напоминает ему, что ей почти двадцать пять лет и скоро у нее появится ребенок. Его ребенок.

Смогли бы они жить вместе? Руки в кожаных перчатках стиснули руль. Они должны! Выбора нет, потому что он не желает повторения собственного унылого детства без отца. Дарси очень мало рассказала ему о своем детстве, и выражение лица у нее при этом было загнанное. Он хочет узнать больше. Он обязан узнать все о Дарси, как муж и как будущий отец. И лучший способ добиться этого – рассказать ей о себе, ну, то, о чем женщины часто – и безрезультатно – расспрашивали его. Общение – это улица с двусторонним движением. Во всяком случае, так ему как-то сказала одна знакомая. Это была изящная брюнетка, с которой у него была связь. Она призналась, что она специалист по «семейной терапии» и что он может в любое время проконсультироваться с ней, если возникнут проблемы. Может, следует воспользоваться ее предложением сейчас, чтобы узнать, как вести себя в его теперешней ситуации?

Дарси проснулась, когда в сгустившихся сумерках они въехали в город. Старинные улицы были хорошо знакомы Ренцо еще с детства. Он сделал круг и провез Дарси мимо Капитолия, Колизея и других известных мест. Она восхищенно вскрикивала, а он радовался, глядя на нее. Ренцо остановил автомобиль у палаццо XVI века на Виа Кондотти всего в пяти минутах ходьбы от Испанской лестницы, и у Дарси от изумления приоткрылся рот.

– Это… твой дом? – спросила она, когда они поднимались на третий этаж.

– Сейчас – да. Я купил его пару лет назад, – ответил Ренцо, распахивая двустворчатые двери в главный зал с высоким потолком, золотистой мебелью и бесподобным видом на древний город. – Здесь останавливался император Наполеон Третий в 1830 году.

– Здесь? Ничего себе… – Дарси стояла в середине зала. – Такое можно увидеть только в книгах. Почему ты здесь не живешь? Я хочу сказать – почему живешь в Лондоне?

– Моя работа – международная, и мне удобнее устроить основной офис в Лондоне, чтобы постоянно находиться в курсе дел. Конечно, следовало бывать здесь чаще, но, вероятно, когда-нибудь так и произойдет.

– Ренцо…

Он прервал ее:

– Знаю-знаю. Ты хочешь поговорить, но прежде распакуй вещи и отдохни. Нам надо подумать об обеде, а пока что я должен поработать.

– Конечно, – сдержанно ответила она.

– Пойдем, и я покажу тебе спальню.

Она шла следом за ним по коридору с высоким сводчатым потолком, не зная, чего еще ожидать. Широкая деревянная кровать стояла около стены с картиной огромных размеров, с двух сторон картины – шелковые занавески, создающие впечатление, что смотришь в окно на горы и деревья. Дарси спрашивала себя, каким образом она очутилась здесь. Она развязала на шее голубой шарф и огляделась: антикварная мебель, мягкие ковры и дорогие украшения. Ошеломляющая выставка богатства… Многие жаждут этого, но не она. Она не хочет никаких дорогих вещей, даже самых изысканных. Она хочет того, чему намного труднее дать определение и что всегда ускользает от нее.

Дарси приняла душ, переоделась в вязаную тунику и легинсы и босиком прошла в большую комнату, где ее новоявленный муж сидел за компьютером. На экране – очередной эффектный проект. Хотя она ступала бесшумно, он услыхал ее шаги и обернулся.

В очках в темной оправе он выглядел не только гиком – фанатом, зацикленным на компьютерах, – но и чертовски сексуальным, отчего у Дарси всегда подпрыгивало сердце.

И сейчас подпрыгивает, если быть честной.

– Понравилась спальня? – спросил он.

– Мебели многовато.

Он улыбнулся:

– Согласен. Есть хочешь?

– После обильного ланча? – Она сморщила нос. – Как ни странно, но хочу.

– Замечательно. – Он окинул ее взглядом, черные глаза поблескивали. – Тебе необходимо немного поправиться, набрать вес.

Она ничего на это не ответила. Она не собирается сообщать ему, что от его взгляда ей кажется, что грудь у нее и живот несуразно огромные. Ей хотелось сказать ему, чтобы не смотрел на ее фигуру без необходимости.

И тем не менее она хотела, чтобы он любовался ею постоянно, потому что тогда у нее поет душа.

– Мы могли бы пойти куда-нибудь пообедать, – сказал он. – Например, в Трастевере[9], где ты попробуешь настоящей итальянской еды, а не то, что рассчитано на интернациональный вкус. Или…

– Или? – Она подняла брови.

– Или мы закажем пиццу.

– Сюда?

– Почему нет?

Дарси посмотрела через арку на длинный полированный обеденный стол с высоким серебряным подсвечником.

– По-моему, здесь слишком роскошно для пиццы.

– Стол предназначен для того, чтобы на нем ели, Дарси, и не важно, что ты ешь.

Странно было сидеть за этим столом на стульях с позолоченной бронзой и есть руками пиццу, которую им доставили через час. Словно они зашли в музей, где решили переночевать.

– Вкусно? – спросил Ренцо, когда Дарси отправила в рот последний кусочек анчоуса и облизала с пальцев ярко-оранжевое масло.

– Божественно, – призналась она.

Но все равно это сон, в котором существует кто-то другой, а не она. Они перешли в гостиную, и Ренцо предложил ей чая с мятой. Дарси не знала, что заставило ее попросить горячего шоколада, и удивилась, когда спустя несколько минут он вернулся с высокой кружкой густого шоколада.

Дарси вдохнула сладкий запах, и вдруг у нее вырвалось:

– Вау! Я не пила этого с тех пор… – Она замолкла, но было уже поздно.

– С каких пор? – спросил Ренцо.

– О, ничего интересного, – отмахнулась она.

– А мне интересно.

У Дарси дрогнула рука, когда она поставила кружку на стол. Заметил ли он, что она занервничала?

– Раньше тебе не было интересно.

– То было раньше, а теперь ты носишь моего ребенка, и мне нужно получше тебя узнать.

Дарси поняла – от ответа не уйти. И если не ответит, то его интерес возрастет. И даже хуже: он начнет разузнавать сам, и тогда… Сердце упало. Она точно знала, чтó именно он выяснит. Он узнает причину ее стыда, который до сих пор ее преследует и разъедает душу. Дарси смотрела на стынущий шоколад. Как она могла проговориться!

– Это мелочь…

– Дарси… – Голос Ренцо прозвучал почти нежно.

– Шоколад напомнил мне о том, как я маленькой девочкой была в кафе – меня повели встретиться с новыми приемными родителями.

Она все помнила. Помнила украшенные клубникой пирожные за стеклянным прилавком и официанток в крахмальных фартуках. Сопровождающая Дарси социальный работник должна была наблюдать за тем, как общаются маленькая девочка и двое взрослых, которые хотели дать ей дом и семью. Они купили ей горячий шоколад в стеклянной кружке с целой горкой взбитых сливок и блестящей вишенкой на верхушке. Дарси долго не сводила глаз с лакомства, не осмеливаясь нарушить такое великолепие, а когда наконец выпила шоколад, то сливки оставили на верхней губе белые усы, и все засмеялись. Смех ей запомнился больше всего.

– Приемные родители? – Голос Ренцо стер картинку.

– У меня не было… нормального детства. Моя мать в семнадцать лет осталась сиротой. На скользкой, обледеневшей дороге ее отец сделал слишком быстрый поворот. Сказали, что он якобы был пьян. Полицейские пришли домой в канун Рождества и сказали, что ей лучше сесть. Она мне рассказывала, что, когда они ушли, она посмотрела на елку и на подарки под елкой. Подарки, которые никогда не откроют… – Голос у Дарси замер. Это было редкое ясное воспоминание матери, прожившей жизнь в постоянном поиске наркотиков. – И это… это ее сломило.

– Неудивительно. А какие-нибудь родственники у нее были?

– Близких – нет. Кто-то жил на западном побережье Ирландии, но она не успевала туда добраться на праздники. Да и не захотела свалиться им на голову. Не захотела, чтобы ее жалели. Поэтому она провела Рождество в одиночестве, а потом уехала в Манчестер. У нее были деньги – остались от родителей, но чем заняться, она не знала. Никаких особых талантов у нее не было, только внешность и умение нравиться.

– Она была похожа на тебя? – вдруг спросил он.

– Да. Вначале по крайней мере. – Дарси закрыла глаза. Она видела обидчивую рыжеволосую девушку с зелеными, как у нее, глазами. Видела робкую улыбку, с которой мать смотрела на маленькую Дарси у себя на коленях. Дарси не хотелось говорить Ренцо, что сделалось с внешностью той девушки – ей было трудно даже думать об этом – до того, как пристрастилась к наркотикам. – Меня забрали от нее, когда мне было два года, и я жила в детском приюте до восьми лет – тогда мать через суд попыталась меня вернуть.

– И ей удалось?

– Да. Она умела притворяться, когда нужно.

– И каково это было… вернуться к ней?

Дарси не сразу ответила. Что она может позволить себе рассказать ему? Сколько ему надо узнать, прежде чем лицо у него исказится от отвращения и он начнет задаваться вопросом, а не унаследовала ли она пагубного пристрастия… или, может, что-то еще более страшное.

– Она использовала меня, – голос у Дарси дрогнул, – заставляла общаться с торговцем наркотиками или отвечать на стук в дверь, когда приходили те, кому она задолжала деньги. Мир взрослых… он жестокий и ломает ребенка.

– Тебя сломали?

– Мне повезло. Одна сотрудница из социальной службы отнеслась ко мне не формально и вытащила меня из этой клоаки. Я попала в детский приют, и… честно говоря, я была этому рада.

– А что ты делала после приюта?

– Я приехала в Лондон, стала посещать вечернюю школу и получила образование. Но дальше официантки я не продвинулась. Всем наплевать, что у тебя в аттестате о среднем образовании хорошие отметки по математике, если ты умеешь носить поднос с напитками, не пролив ни капли.

В комнате царила тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов, которые, как догадывалась Дарси, наверняка находились здесь с тех времен, когда в доме останавливался Наполеон.

– Дарси… – Черные глаза Ренцо серьезно смотрели на нее исподлобья. – Ты провела детство среди людей, которые все решали за тебя. А где ты хотела бы жить, когда родится наш ребенок? Какое место тебе по душе?

Мало того, что она не ожидала такой реакции, но тактичный и полный заботы вопрос ей никогда никто не задавал. Дарси едва не расплакалась. Ну как тут не расплакаться, когда ты за всю жизнь не видела настоящей доброты? Но ложных надежд у нее вполне хватало, чтобы строить радужные планы, рассчитывая на предложения Ренцо.

– Я бы предпочла жить в Англии. Италия – прекрасная страна, но я чувствую себя иностранкой. – Она усмехнулась. – Наверное, я и есть иностранка.

– Тогда, может, моя квартира в Белгрейвии?

Она отрицательно замотала головой:

– Нет. Только не это. Я не хочу туда возвращаться.

Он, кажется, удивился. Еще бы! Кто угодно удивится, если его новобрачная только что отказалась от роскошных апартаментов стоимостью в миллионы фунтов стерлингов.

– И почему же? – спросил он.

Сказать ему, что она там словно жила другой жизнью? Что вела себя так, что сама себя не узнавала… со всеми этими бюстгальтерами-балконет и эротическими трусиками-панти? Она – ничто, она его игрушка, его неизменная и безотказная любовница. Так было, пока не произошло того, что произошло. Как ей примирить ту Дарси с женщиной, которой она стала сейчас, с матерью, которой она готовится стать? Вынесет ли она напоминания самой себе о том, что Ренцо никогда не собирался сделать ее пребывание в его жизни постоянным?

– Потому что это не место для ребенка, – прозвучал ее ответ.

Темные брови взметнулись вверх.

– Ты же не предлагаешь, чтобы мы переехали в тот крошечный домик, который ты арендуешь в Норфолке?

– Нет, разумеется, – натянуто произнесла она. – Но я бы хотела растить ребенка подальше от большого города. – Дарси провела языком по губам, ощутив соленый вкус каперсов. – Там, где есть трава, цветы и парк поблизости. И где ты сможешь работать, поэтому не обязательно это место должно быть далеко от Лондона. Главное – там должна быть зелень.

Он кивнул и еле заметно улыбнулся:

– Думаю, это можно устроить.

– Спасибо.

От Ренцо не укрылась дрожь в ее голосе, и он озабоченно нахмурился:

– Тебе нужно лечь. У тебя усталый вид.

Она неловко поднялась. Босые ноги утопали в пушистом персидском ковре. Дарси рассказала ему больше, чем рассказывала кому-либо, но, как ни странно, на душе стало легче. И еще она была ему благодарна за то, что удалось не показать своего шока и отвращения – большинство людей не были бы настолько деликатны. А сейчас все, чего ей хотелось, – это забраться в постель, и чтобы он ее обнял, и обнимал крепко-крепко, и сказал, что все будет хорошо. Дарси прикрыла глаза. Вообще-то ей хотелось большего: интимной близости. Возможно ли это? Ведь в руководстве для беременных указано, что секс на последних месяцах разрешен… ну, если не использовать слишком рискованные позы.

Она почистила зубы и дрожащими руками взяла шелковую ночную рубашку, которую надевала брачной ночью. Тонкая ткань скользила между пальцев. Какая красота… но в ней она будет ощущать себя чужой, ненастоящей. Или, вернее, той, кем она больше не является. А как быть с желанием снова оказаться в жарких, страстных объятиях Ренцо? Может, лучше, если это будет медленное узнавание, а не стремительный удар, особенно при теперешних обстоятельствах?

Дарси натянула одну из футболок Ренцо, доходившую ей до середины бедра. Она залезла под стеганое одеяло и стала ждать, когда он придет.

Но он не пришел.

Она отгоняла мысли, гудящие в голове подобно москитам, но мысли настойчиво ее преследовали. Потому что помимо поцелуя на публике, которым он наградил ее как свою новобрачную, он к ней больше не приближался. Что, если он ее уже не хочет? Не желает ее, как мужчина желает женщину?

Дарси ворочалась с боку на бок под тончайшими простынями из хлопка, следила за медленно двигающейся стрелкой на часах. Вскоре сердце стало биться в такт с ритмичным тиканьем. Одиннадцать часов. Двенадцать. Около часа ночи усталость взяла свое, и Дарси так и не узнала, когда Ренцо пришел спать в ту ночь, потому что она его не услышала.