Ренцо не сводил глаз с профиля Дарси.

– Ну… что ты думаешь? Тебе это подходит?

Они стояли в саду перед внушительным особняком. Над головами с писком пролетела чайка, направляясь к берегу, и Ренцо явственно ощутил запах соли в воздухе. Легкий ветерок растрепал рыжие кудри жены, ярко блестевшие под лучами солнца. Как она красива! И как недосягаема. Вот ирония – та, с которой он провел больше времени, чем с другими женщинами, оставалась самой непонятной из всех.

– Ты не передумала? Ты будешь здесь жить? Дом твой.

Дарси медленно повернула к нему лицо – в изумрудных глазах читалось столько чувств… которые он не понимал.

– Ты хочешь сказать – наш? Наш первый семейный дом.

Он покачал головой:

– Нет. Не наш, а твой. Я переговорил с юристами, и документы были оформлены на тебя. Дарси, дом твой.

С минуту она молчала, потом наморщила лоб и непонимающе заморгала.

– Но… как же так? Мы говорили об этом в Риме, и я думала, что мы все решили. Что дом в Англии – это самое для нас подходящее. – Она коснулась располневшей талии. – Для всех нас.

Он не понимал: она нарочно изображает наивность или необычно хитра? Она из него веревки вьет, а он до сих пор не знает, как подобрать к ней ключ. И все, вероятно, потому, что, несмотря на свой богатый опыт с женщинами, он совершенно не представляет, как поддерживать длительные отношения. Раньше ему ни разу не приходилось даже пытаться делать это. В прошлом он просто уходил, как правило, потому, что начинал скучать, а возрастающие требования утомляли. Но с Дарси он не смог так поступить. Более того – он и не хотел так поступать. Он очень сильно хочет этого ребенка, и такое сильное желание его страшило. Для человека, всю жизнь проектировавшего дома для других, – для человека, считавшего себя изощренным и хладнокровным, – он не предполагал, что можно испытывать примитивную гордость от того, что создал самое ценное, что только можно сотворить.

Жизнь.

А Дарси… Дарси оставалась загадкой, которую он не в силах разгадать. Она отгородилась от него начиная с той ночи в Риме. Она рассказала ему много всего, чего он не знал. Жуткие подробности ужаснули его, он представил себе, каким тяжелым было ее детство. Он долго сидел один в тот вечер после того, как она быстро ушла в спальню, смотрел в пустоту и пил виски, пока не ощутил во рту противный привкус. Он размышлял о том, что ему делать. Обычно он отодвигал от себя все, что касалось чувств, говоря, что чувства – это не для него. Может, когда-нибудь…

К тому времени, когда он тихонько улегся в постель рядом с Дарси, она уже спала, и спала она в его футболке, а это означало, что ему не следует к ней приближаться. Он вспомнил, как проснулся прекрасным утром в Риме, вдохнул свежий воздух, увидел голубое небо. Они пили кофе с cornetti[10], и он ни слова не произнес о ее признаниях, и она тоже больше об этом не упоминала. Он чувствовал, что спугнет ее, если не даст ей возможность самой решить, когда и о чем рассказывать, а когда допустить его к себе.

Это не сработало. Днем она настороженно смотрела на него, а ночью наряжалась в дурацкую футболку и лежала тихо как мышка, затаив дыхание, словно боялась, что он придвинется к ней. Неужели он неправильно себя вел? Будь это любая другая женщина, он обнял бы ее и зацеловал, пока она не возбудится и не потянется к нему сама. Ведь с Дарси раньше так и бывало.

Но она – не любая другая. Она – его жена. Его беременная жена. Как он может овладеть ею, когда она выглядит такой неуклюжей и одновременно хрупкой? Под фарфоровой белизной проступают голубые жилочки, у нее такая тонкая и прозрачная кожа, что даже дыхание может оставить след. А ребенок у нее в животе кажется немыслимо огромным. Это не переставало его удивлять. Последние недели Ренцо стал работать исключительно дома, отменил перелет в Нью-Йорк и еще один в Париж, потому что боялся, что у Дарси схватки начнутся раньше, хотя до родов еще три недели.

– Войдем внутрь. – Ренцо отпер парадную дверь и пропустил Дарси вперед.

Их шаги гулко стучали в пустом доме, в который завезли еще не всю мебель. Но по крайней мере было тепло, несмотря на прохладную погоду ранней весны. Агент по продаже недвижимости, видно, успел включить отопление, зная, что сегодня владельцы впервые приедут в дом. Дверь закрылась, и Ренцо увидел, что Дарси продолжает недоуменно смотреть на него.

– Ренцо… Почему ты приобрел дом на мое имя? Я не понимаю.

– Потому что тебе нужно иметь собственность со страховым полисом. Чтобы было место, которое можно назвать домом, если…

– Если с браком не получится?

– Вот именно.

Она наконец поняла, потому что побледнела, кивнула, и изумрудные глаза сделались совсем темными, выделяясь на белой коже.

– Видишь ли… я не учел, что трудностей может быть больше, чем я предполагал.

– Ты имеешь в виду мое общество?

– Нет, не твое общество. – И вдруг слова полились потоком. – Я имею в виду то, что чертовки сильно хочу тебя, а ты, как мне кажется, меня не хочешь. Я имею в виду то, что ты недосягаема для меня.

Дарси, пораженная, не мигая, смотрела на него. Значит, ей ничего не показалось. Выходит, она действительно видела в его глазах желание и сексуальную жажду, стоило ей войти в комнату. Тогда почему же он не притрагивался к ней? Почему приходил спать все позднее и позднее, а дни заполнял тем, что возил ее от одного сдающегося в аренду дома к другому, пока наконец она не выбрала дом в Восточном Суссексе всего в восьми милях от моря?

Он не приближался к ней с той самой ночи в Риме, когда она рассказала ему все про свою мать. У Дарси стянуло живот. Вообще-то не все, и потом она похвалила себя за то, что не выболтала всю правду. Можно вообразить, как бы он прореагировал, расскажи она ему все, если он уже пришел в ужас от того, что узнал.

Получается, что она все истолковала неправильно? Тогда что ей делать? Если он тоже ошибся, как и она, неправильно расценил ее поведение, то с какой стати ей быть такой сдержанной, ждать, чтобы Ренцо сделал первый шаг? Да – он мужчина, для которого потребность главенствовать является инстинктивной необходимостью, и он осторожничает из-за ребенка. Разве такое невозможно? У него никогда не было беременной любовницы. Ренцо так многому ее научил… А не научит ли и она его кое-чему?

Дарси подошла к нему и, поднявшись на цыпочки, прижалась губами к его губам. Он от удивления вздрогнул, но тут же его рука обвила ее талию. Еще мгновение – и их языки сплелись. Дарси начала млеть, но заставила себя отодвинуться.

– Нет, – прошептала она. – Не здесь. И не так. Пойдем наверх. Мне нужно лечь.

– На кровать?

Она взяла его за руку и потянула к лестнице.

– А куда же еще? У нас нет другой мебели.

В спальне стояла старомодная глубокая кровать в деревянной раме и занимала бóльшую часть пустой комнаты. Полиэтиленовая упаковка была снята, и на матрасе лежало вышитое покрывало, которое Дарси углядела на антикварном рынке в Риме. Увидев покрывало на матрасе, она расценила это как знак тому, что сейчас здесь произойдет. И сняла пальто. И все остальное.

– Разденься, – велела она Ренцо.

Ренцо, не сводя с нее глаз, снял пиджак, свитер и брюки. Их одежда валялась на полу, а перед ним стояла обнаженная Дарси. Наконец-то!

Ей было немного неловко, но страсть в глазах Ренцо растопила остатки смущения.

– Я такая… толстая…

– Ничего подобного, – хрипло возразил он. – Ты великолепная… словно спелый плод, который вот-вот упадет с дерева. – И обнял ее.

У Дарси по телу пробежала дрожь.

– Тебе холодно? – спросил он.

Голова у нее кружилась от его слов, его рук, его взгляда.

– Нет, мне не холодно. Наоборот – я вся горю.

– Я тоже, – тихонько засмеялся он, развернул покрывало и расстелил на матрасе.

– Мы с тобой будто на пикнике, – заметила она.

– У нас намечается пиршество. Я буду наслаждаться тобой, mia bella. – Она очутилась в его крепких руках, и их обнаженные тела впервые за долгое время соприкоснулись. – Дарси… – простонал он. – Я ни разу не был с беременной женщиной. А вдруг я сделаю тебе больно? Скажи, что мне делать.

– Просто поцелуй меня, – прошептала Дарси, когда они опустились на матрас. – Мы постепенно решим, как нам быть.

Он осыпал ее поцелуями, сначала легкими и нежными, потом крепкими и даже злыми, словно наказывал за то, что долго не подпускала его к себе. Но злость скоро прошла, а поцелуи становились все более чувственными, их языки начали свою собственную эротическую игру.

А затем… затем он касался ее так, как она жаждала столько одиноких ночей, поджидая, когда же он придет в ее постель. Ренцо водил ладонями по ее телу, заново открывая изменившиеся очертания и изгибы. Ни одно местечко на ее коже не избежало осторожного прикосновения его пальцев, и каждая нервная клеточка вибрировала. Он медленно обвел пальцами грудь, облизал заострившиеся соски. Дарси извивалась от нетерпения. Она хотела поторопить его, и в то же время хотела, чтобы он ласкал ее целый день. Но ритмичные движения его рук полностью ее расслабили.

Когда его рука легла на ее тугой живот, он вопросительно и с тревогой посмотрел на нее и шепотом произнес:

– Все нормально?

– Все замечательно, – ответила она и с трудом справилась с дыханием, потому что его пальцы скользнули вниз под шелковый пушистый треугольник.

Дарси едва могла ясно соображать. Она запустила ладони в густую черную шевелюру, потом стала гладить твердые мышцы под гладкой атласной кожей. Широкие, мощные плечи, стальные, четко обозначенные мускулы на груди… Ей нравилось трогать жесткие волосы у него на торсе. Она вела ладонь по животу к пупку и ниже, пока пальцы не сомкнулись вокруг напрягшегося члена. Ренцо вдруг помотал головой и отстранил ее руку.

– Я должен сделать это сию секунду, а не то сойду с ума. Единственный вопрос – как?

В ответ Дарси повернулась на бок и оказалась к нему спиной.

– Наверное, вот так.

– Но я тебя не вижу.

– Не важно. Ты сейчас можешь меня почувствовать, а посмотришь на меня потом.

Он глухо засмеялся, сказал что-то по-итальянски и, уже не раздумывая, послушался ее совета. Его стоны были похожи на ликование, но вдруг он на мгновение замер и спросил:

– Хорошо?

– Это прекрасно, – задыхаясь, ответила она.

– Я не делаю тебе больно?

– Нет, но ты изводишь меня. Не останавливайся, Ренцо.

У него вырвался смех, но он продолжил двигаться осторожными толчками, ладони стиснули ей грудь, губы не переставая целовали ее в шею прямо в россыпь кудрей. Дарси закрыла глаза, отдавшись наслаждению, забыв о том, что это единственный раз, когда они действительно равны и никто не главный. Она забыла обо всем на свете, каждая клеточка тела пульсировала, она чувствовала, что миг неописуемого восторга приближается. И это так же неотвратимо, как приближение несущегося поезда. Задержать движение невозможно, хотя и сладкое ожидание восхитительно, хочется, чтобы оно продлилось. Но Ренцо тоже на грани взрыва – она успела его изучить. Его движения убыстрились, он вздрагивал и дергался, и, наконец, у себя внутри она ощутила взрыв – он достиг своего пика.

А потом они, утомленные, лежали припав друг к другу, тепло и покой переполняли их. Дарси хотела смаковать этот момент. Она ждала его слов после того, что они пережили. В ушах еще звучало его нежное бормотание. Что он скажет сейчас? Но когда он заговорил, то… словно нож с треском разорвал тонкий шелк.

– Это была твоя награда мне, да, cara mia?

Дарси отпрянула от него. Ей было унизительно даже смотреть в его сторону. Особенно когда лежишь совершенно голая, а у тебя большой живот. Она приказала себе не вкладывать ненужный смысл в его слова.

«Он ведь сказал тебе, что хочет тебя и что желал тебя все это время. Хватит и этого».

– Боюсь, что все не так, – ответила она.

– Не так? – Он перевернулся на спину и зевнул. – Выходит, что ты не таким образом благодаришь меня за покупку тебе собственного дома? Ты наконец получаешь независимость, к которой так долго стремилась.

Дарси замерла. Она перегнулась через край кровати и подняла с пола свое пальто. Прикрыв наготу, она нетвердым голосом произнесла:

– Давай это проясним. Ты считаешь, что у меня был с тобой секс, потому что ты сделал мне сверхщедрое предложение, о котором я не просила?

– Не знаю, что мне считать, Дарси. – Он произнес это таким тоном, словно молотком забивал гвозди, а когда повернулся к ней, то глаза были похожи на льдинки. На черные льдинки, которые иногда попадаются на дорогах зимой. – Я никак не могу с тобой договориться. То мне кажется, что я знаю тебя, и вдруг вижу, что совсем не знаю.

– Но разве так бывает не у всех? В одной песне даже говорится, что если мысли можно было бы видеть, то наши головы оказались бы на гильотине.

Он прищурился.

– А если я пообещаю быть мягким и снисходительным, то ты прямо сейчас расскажешь, о чем думаешь?

Дарси не ответила. Она могла бы рассказать ему остальное из своей жизни. Могла бы, будь на месте Ренцо другой человек. Но он уже успел оскорбить ее, сказав, что она согласилась на секс с ним лишь потому, что он купил ей этот дом. Для него все сводится к сделке, и он ни во что другое не верит. Он обо всем мыслит в понятиях бартера, в том числе и об отношениях между мужчиной и женщиной, потому что он вообще плохо думает о женщинах. Он ей раньше так прямо и заявил. Да, он хочет ее, но не доверяет ей. Она могла бы попытаться завоевать его доверие, признавшись в своем самом большом секрете, но… это слишком серьезный риск.

– Ренцо, у нас есть возможность счастья, а ты почему-то полон решимости все испортить, – сказала Дарси. – У нас с тобой красивый новый дом и скоро родится ребенок. Мы оба здоровы, и нас безумно тянет друг к другу. У нас только что был потрясающий секс. Разве мы не можем просто радоваться?

Черные глаза прожгли ее, и после долгого молчания он кивнул. Рука обвила Дарси за талию. Она слышала размеренные удары его сердца.

– Хорошо. – Он погладил ее по волосам. – Я согласен. Прости. Мне не следовало говорить этого. Просто все на меня навалилось столько всего нового, а я не склонен легко доверять.

Дарси молча кивнула, сдерживая слезы. Все, чего она хочет, – это жить приличной жизнью с мужем и ребенком. Хочет, чтобы у нее появилось то, чего никогда не было. Неужели она просит слишком много? Рука Ренцо переместилась ей на спину, кончики пальцев рисовали дорожку по позвоночнику. Следует ли ей доказать ему, что она – самая лучшая жена? Доказать не словами, а действием.

Ренцо склонился над ней, глаза сияли.

– Ты не устала?

– Совсем не устала. Почему ты спрашиваешь?

– Потому что я опять хочу тебя, – с извиняющейся улыбкой ответил он.