Первое, что пришло в голову Дарси в то утро понедельника, – что-то случилось. Такое бывает, когда смотришь на темное небо и знаешь, что вскоре упадут тяжелые дождевые капли, которые предвещают грозу.

Ренцо был в Лондоне, где на пресс-конференции представлял свой проект для токийской художественной галереи. Он уехал из дома на рассвете, спросив, не хочет ли она поехать с ним, но Дарси предпочла остаться. Она была в саду, снимая высушенное белье, когда позвонила одна из его секретарш и спросила, будет ли она дома во время ланча.

Дарси нахмурилась. Вопрос показался ей странным. Даже когда ее не бывало дома, Ренцо знал, что она не уезжала дальше соседней деревни или, в крайнем случае, близлежащего Брайтона. Все, что говорилось о беременных женщинах, которые стремятся к домашнему очагу, было абсолютно правильно, и Дарси жила в идиллическом гнездышке, ожидая появления на свет ребенка. Этот семейный инстинкт создавал ощущение благополучия, даже если иногда ее неожиданно охватывал стыд, потому что муж так и не узнал о ее самом страшном секрете. Но зачем раскачивать лодку? Зачем портить то хорошее, что у них есть? Ведь, возможно, что он начнет не только ее жалеть, но и презирать.

Положив ладонь на тугой мячик живота, Дарси с удивлением выслушала вопрос секретарши Ренцо.

– Да, я буду днем дома. Но почему он просит это уточнить?

– Синьор Сабатини попросил меня в этом удостовериться.

– Что-то случилось? – забеспокоилась Дарси. – Я могу поговорить с ним сама?

Ответ прозвучал вежливо, но твердо:

– Боюсь, это невозможно. Он на совещании. Он просил сказать вам, что приедет домой вскоре после полудня.

Дарси постаралась унять мрачные предчувствия. Наверное, из-за того, что это напомнило ей похожий телефонный разговор, когда она пыталась связаться с Ренцо, чтобы сообщить ему о своей беременности. Это не может быть та же самая секретарша, которая не дала ей поговорить с ним. Та секретарша неожиданно получила выгодное предложение в другой компании, и Дарси подозревала, что не без участия Ренцо. Он решил оставить прошлое позади.

«Хватит выдумывать несчастья там, где их нет!» – приказала себе она.

Но как бы она ни настраивалась на лучшее, ей не удалось избавиться от растущей тревоги. Дарси вошла в дом и убрала оставшиеся прищепки для белья. Муж-миллионер часто поддразнивал ее за провинциальную привычку развешивать белье, а она отвечала, что ей все равно. Она знала, что он хотел нанять уборщицу и экономку, держать постоянного шофера, чтобы она не водила машину сама, – к тому же она выбрала обычный семейный автомобиль, абсолютно не соответствующий стилю Ренцо. Единственная уступка Дарси мужу-миллионеру – это частная акушерка, которая жила поблизости и которую можно вызвать в любое время.

Дарси хотела, чтобы их семья была обычной, нормальной, насколько это возможно при всех деньгах и влиянии Ренцо. Ей необходимо, чтобы семейная жизнь у них сложилась. И вовсе не из-за ребенка или по причине несчастливого детства и у нее, и у Ренцо.

Она выглянула в окно – шелковая блузка развевалась на ветру. Она очень хотела, чтобы брак удался, потому что поняла – она любит Ренцо.

Она его любит.

Осознание этого пришло к ней как-то утром, когда она проснулась и посмотрела на него, спящего рядом. Во сне он уже не выглядел неприступным. Точеные черты лица и чувственные губы были мягче, темные полукружья ресниц распушились на оливковой коже щек, а волосы были взъерошены… это она их взъерошила в порыве страсти. Дарси помнила властное чувство, поднявшееся внутри и ударившее ее с такой силой, что она была потрясена. Как же раньше она этого не понимала?

Ну конечно, она его любит. Он покорил ее с того момента, когда она бросила взгляд на переполненный зал ночного клуба и увидела мужчину, который пристально на нее смотрел. Лишь один раз в жизни появился мужчина, зародивший в ней страсть, и стал ее любовью, несмотря на то что он мог быть надменным, что он сложный и трудный человек. И если судьба – или в ее случае беременность – дала возможность страсти перерасти в любовь, то она должна не упустить этого. Он может не испытывать того же к ней, но это не важно, потому что с нее хватит и собственной любви. Она мать его будущего ребенка и его жена. Дружба, уважение и влечение… разве этого недостаточно? И если она иногда хочет большего, ну, тогда ей нужно научиться ценить то, что имеет, и прекратить гоняться за мечтой.

Дарси целый час занималась тем, что размельчала листья базилика и давила чеснок для соуса песто – хотела приготовить такой же вкусный, как попробовала в Риме за обедом в последний вечер их медового месяца. Затем она собрала букет из махровых желтых нарциссов, поставила в вазу и уселась за чашкой чаю.

Услыхав стук входной двери, она крикнула:

– Я здесь!

Дарси подняла голову, увидела на пороге Ренцо, и… улыбка исчезла, как только она посмотрела на его мрачное лицо. Рука дрогнула, и она опустила чашку на стол.

– Что-то случилось?

Он не ответил, и ее охватил страх. У него побелели костяшки плотно сжатых пальцев, под непокорной прядью черных волос пульсировала жилка на виске. От него исходила угроза, еще секунда, и он взорвется.

– Ренцо! Случилось что-то плохое?

Он пронзил ее взглядом, холодным и полным ненависти.

– Вот ты мне и расскажи.

– Ренцо, не пугай меня. В чем дело? Я не понимаю.

– И я не понимал. – Он рассмеялся. С горечью. – Но совершенно неожиданно понял.

Он достал из кармана конверт и швырнул на стол. Конверт был смятый, словно его долго сжимали в руке. На дешевой бумаге были напечатаны имя и фамилия Ренцо, фамилия напечатана неправильно – это Дарси машинально отметила.

– Это письмо от твоего дружка, – сквозь зубы процедил Ренцо.

– Какого дружка?

– Тебе будет нетрудно догадаться, от какого, Дарси. У тебя ведь не много друзей? Я раньше не понимал, почему так, но теперь знаю.

У Дарси кольнуло в сердце – она поняла, что нормальная жизнь, которую она себе придумала, закончилась.

– Что в письме? – спросила она.

– А ты как думаешь?

– Хочу услышать от тебя. – Неужели она надеется отсрочить крах? Вдруг ему написали какую-нибудь ерунду, ну, что она когда-то соврала полицейскому… или что не ходила в школу целых три месяца, потому что мать держала ее дома и не пускала. Дарси облизала пересохшие от волнения губы и посмотрела на Ренцо.

Он презрительно усмехнулся и, вытащив разлинованный листок из конверта, начал читать:

«Вы знаете, что Пэмми Дентон была проституткой? Самой известной во всем Манчестере? Спросите вашу жену о ее мамочке».

– Ни к чему спрашивать, узнаешь ли ты почерк – написано печатными прописными буквами, но предполагаю, что это Дрейк Брадли, и это всего лишь начало неуклюжих попыток шантажа. Разве не так? – холодно добавил он.

Первая реакция – сказать, что она не желает говорить об этом. Потому что… потому что только таким образом она в силах справиться с позором своего прошлого, но… Ренцо – ее муж, отец ее еще неродившегося ребенка. Она не может отмахнуться от грязи в надежде, что этого никто не узнает.

А может, пришла пора прекратить бегство от правды и найти в себе мужество быть тем человеком, каким она является сегодня, а не существом, которое бежит от вчерашних грехов? Сердце громко стучало, во рту была сухость. Надо быть храброй и рассказать Ренцо то, что следовало рассказать давно.

Глубоко вздохнув, она сказала:

– Я все объясню.

Он бросил на нее ледяной взгляд, открыл холодильник и вынул банку пива. Дарси смотрела на него оцепенев – Ренцо никогда не пил спиртного днем.

– Давай, объясняй. – Он сорвал крышку и налил пиво в стакан. Но пить не стал, а поставил стакан на стол, прислонился к подоконнику, продолжая сверлить ее все тем же суровым взглядом. – Я слушаю.

Было бы легче, если бы он кричал, в гневе бросал ей в лицо обвинения. Она встретила бы их с высоко поднятой головой, выстояла бы против его бешенства, привела бы… ну, если не причины, но призвала бы его встать на ее место. А как это сделать, когда он смотрит на нее с холодным презрением? Это все равно что вести разговор с каменной глыбой.

– Моя мать была проституткой.

– Мы вроде уже это выяснили. Представь, но я знаю, что такое проституция. Что конкретно ты хочешь мне объяснить, Дарси?

Все хуже, чем она думала. Он в тихой ярости, ей страшно, она едва его узнает. Словно его тело покрылось толстым слоем льда. Словно вместо крови у него по венам бежит ледяная вода. Каким образом донести до него, что между ними есть что-то ценное, за что стоит бороться? Он очень серьезно относится к ответственности родителя, но в глубине души Дарси знала, что он не женился бы на ней и не остался бы с ней, если бы у них не было чего-то общего помимо ребенка у нее в чреве.

– Мать была наркоманкой. Ну, тебе это известно. А наркотики стоят дорого.

– А женщина всегда может торговать своим телом? – язвительно заметил он.

Она кивнула – отступать некуда.

– Она это и делала, пока внешность позволяла. Моя мать когда-то была красавицей, но очень скоро красота ушла… волосы начали редеть, и тогда…

Дарси покраснела от стыда, вспомнив, как дети в школе издевались над ней. Она думала, что никогда этого ему не расскажет, но сейчас должна. С какой стати защищать память о матери, когда той было безразлично, чью жизнь она рушила, лишь бы добыть дозу и вколоть себе в руку?

– Потом у нее выпали зубы, – еле слышно сказала Дарси, опустив голову и глядя на стиснутые на коленях ладони. – И это было началом конца – она теряла протезы, когда одуревала от наркотиков. Но она продолжала находить клиентов, хотя их уровень падал, а вместе с потерей богатых клиентов становилось все труднее доставать деньги в долг.

И вот тогда-то и наступил настоящий кошмар. Дарси не хотела возвращаться домой после школы, да и на уроках была настолько подавлена, что почти ничего не усваивала. Она не знала, что ждет ее дома, какого подонка она увидит рядом с матерью или, что еще хуже, он может плотоядно смотреть и на дочь. Вот когда она начала опасаться мужчин.

Если бы не появилась добросердечная женщина из социальной службы, Дарси не представляла, чем бы все кончилось. Для большинства возвращение в детский приют означало бы конец всего, но для Дарси это стало спасением.

– Какой-то страшный сон, – бесцветным голосом заметил он.

– Да, страшный сон. Я просто хочу, чтобы ты понял…

– Нет, – прервал ее он. – Я не хочу ничего понимать, Дарси. Больше не хочу. Чего я хочу, так это чтобы ты знала: когда я получил это письмо, то была уничтожена очень важная для меня вещь…

– Я понимаю… это было потрясением…

Он покачал головой:

– Дело не в этом. Не в потрясении. Я говорю о доверии.

– Доверии?

– Да. Вижу, я тебя озадачил. Неужели это понятие тебе чуждо? – Он скривился. – Догадываюсь, что чуждо. Дарси, я не один раз, а дважды спрашивал тебя, скрываешь ли ты от меня что-нибудь еще. Я думал, что мы с тобой стали открыты друг другу, что наш ребенок родится в честной семье. А не в той, что запачкана ложью.

– Но ты же не можешь не понимать, почему я не рассказала тебе об этом?

– Нет, не могу, – отрезал он. – Я знал, что твоя мать наркоманка. Ты что, ожидала, что я буду осуждать тебя за это, когда узнаю, какую цену ты заплатила за все ее пороки?

– Да, – жалким голосом призналась она. – Конечно, ожидала. Потому что кто только меня не осуждал. Да все, кто знал об этом. Быть дочкой самой известной манчестерской проститутки… Какая репутация может быть хуже? Надо мной насмехались. Я постоянно слышала у себя за спиной смех. Ты не представляешь, как это больно и обидно. Вот почему я уехала в Лондон. Вот почему у меня не было ни одного мужчины до тебя.

Дарси искала хоть какую-нибудь щелку в его непроницаемой броне. Она искала лучик понимания в его глазах. Искала надежду.

И не увидела.

– Дарси, как ты не понимаешь, что я не могу жить, окруженный тайнами?

– Но их нет… больше нет. Теперь ты знаешь обо мне все. – Сердце дико колотилось о ребра. Она молит его, как молят, находясь на скамье подсудимых.

– Вижу, ты не понимаешь, – устало произнес он. – Ты ведь знаешь, что мое детство было омрачено секретами и враньем. Я говорил тебе, что для меня доверие превыше всего. Как, черт возьми, я смогу снова верить тебе? Не смогу. – Он с горечью рассмеялся. – Да я и не хочу верить.

Дарси едва не бросила ему в лицо собственные обвинения, не сказала, что он прежде всего сам не доверял ей. А как он отреагировал, когда узнал, что она беременна? Обрушил на нее град вопросов с подозрениями. Да он к тому же решил, что она вовлекла его в секс за то, что он купил ей дом. Но свои обвинения она оставила при себе. Какой смысл о них говорить? Не важно, что она сделала или сказала, но в Ренцо что-то умерло – она прочла это в его глазах.

– Что ты хочешь, чтобы я сделала?

Он наконец взял стакан с пивом и залпом выпил, затем медленно поставил пустой стакан на стол.

– Я возвращаюсь в Лондон, – сказал он. – Потому что не в состоянии находиться с тобой рядом.

– Ренцо…

– Пожалуйста, не надо. Давай не будем говорить ничего такого, о чем потом пожалеем. Нам все же предстоит стать родителями. Поэтому, очевидно, нам придется прийти к официальному соглашению, но сию минуту обсуждать это ни к чему. Полагаю, ты успела достаточно хорошо меня узнать и понимаешь, что я не поведу себя безрассудно.

Дарси вдруг показалось, что у него дрогнул голос, когда он произнес эти слова. Словно он ранен не меньше, чем она. Не может быть… Никто не сумеет разделить страшную боль, обжегшую ее и разорвавшую сердце на миллион мелких осколков.

– Я нанял акушерку – она в твоем распоряжении, – продолжал Ренцо. – Я позвонил ей из машины, когда ехал сюда, и договорился. Она готова переехать во флигель, если тебе будет так спокойнее.

– Нет, мне не будет спокойнее! – крикнула Дарси. – Я не хочу, чтобы здесь со мной жил кто-то посторонний.

Он саркастически рассмеялся:

– Ну конечно. С трудом могу представить, чтобы ты этого захотела.

Сказав это, он развернулся и вышел. Дверь за ним со стуком закрылась. Дарси смотрела в окно, как он идет по садовой дорожке мимо веревок с бельем. Блузка развевалась на ветру и задевала его, будто хотела вернуть. Может, побежать за ним, неловко переваливаясь из-за большого живота, ухватить за рукав дорогого итальянского дизайнерского костюма и еще раз попросить поверить ей и остаться?

Но гордость – это все, что у нее есть. Единственное.

Поэтому она стояла и смотрела, как он уходит, как садится на заднее сиденье роскошного автомобиля. Темные, иссиня-черные волосы, блестели под солнцем, челюсти решительно сжаты, он смотрит прямо перед собой. Он не обернулся, и автомобиль уехал. Ни одного последнего взгляда на нее. И он не увидел ее молящих глаз.

Все, что осталось в ее памяти, – это его суровый профиль. Ренцо Сабатини исчез из ее жизни.