Дом Эблинга Миса в не очень респектабельном районе Термину с-Сити был хорошо известен интеллигенции, литераторам и просто хорошо образованным людям Фонда. Субъективно, все значительные характеристики зависели от того материала, который читали люди. Для задумчивого биографа дом был «символом отхода от научной реальности», репортеры светских колонок воскуривали фимиам по поводу «невероятно мужской атмосферы безобразного беспорядка» в нем, доктор философии из университета бесцеремонно называл его «полным книг, но неорганизованным», а не имеющий университетского образования друг говорил о нем: «хорош, чтобы выпить в любое время и положить ноги на диван». А легкомысленная еженедельная радиопередача пускалась в разглагольствования по поводу «каменного, приземленного, не лишенного смысла жилища лысеющего левака и богохульника Эблинга Миса».

Бэйте, которая осматривала сейчас дом собственными глазами и у которой было преимущество информации из первых рук, он казался просто грязным.

Кроме первых нескольких дней, ее заключение не было слишком тяжелым. Оно казалось более легким, чем это получасовое ожидание в доме психолога — а может, за ней следят? Тогда она была с Тораном, по крайней мере.

Может, ей было бы и не так тяжело — если бы не уныло повисший длинный нос Магнифико, показывавший, что ему гораздо хуже.

Его ноги, как черенок трубки, были сложены под острым склоненным подбородком, как-будто он хотел свернуться и исчезнуть, — и рука Бэйты потянулась к нему с безотчетной нежностью, чтобы погладить, успокоить. Магнифико вздрогнул, потом улыбнулся:

— Конечно, моя госпожа, может показаться, что мое тело не слушается собственного разума и постоянно ожидает от других ударов.

— Нечего волноваться, Магнифико. Я с тобой, я никому не позволю обидеть тебя.

Он скосил на нее глаза, потом быстро отвел взгляд.

— Но раньше они держали меня подальше от вас и от вашего доброго мужа и, честное слово, вы можете смеяться, мне было так одиноко без вашей дружбы.

— Над чем же здесь смеяться. Мне тоже этого не хватало.

Клоун просветлел и еще ближе подтянул колени:

— Вы встречали этого человека, который должен повидать вас? — Очень осторожный вопрос.

— Нет. Но это знаменитый человек. Я видела его в телепередачах и довольно много слышала о нем. Я думаю, он хороший человек, Магнифико, который не причинит нам вреда.

— Да? — Шут беспокойно пошевелился. — Может, и так, моя госпожа, но он уже однажды расспрашивал меня. И он так громко и резко говорит, что я прямо пугаюсь. У него полно странных слов, и ответы не хотят выползать из моего горла. Я как-то даже поверил одному шутнику, который разыграл меня. Он говорил, что в такие моменты сердце заходит в дыхательное горло и не дает говорить.

— Но ведь сейчас все по-другому. Мы вдвоем против него одного, и он не сможет напугать нас обоих, правда?

— Да, моя госпожа.

Где-то хлопнула дверь, и дом наполнился ревом голоса. Миновав комнату, рев превратился в слова с резким:

— Убирайся отсюда к черту! — И два стража в форме, мелькнув в открывшейся двери, поспешно удалились.

Эблинг Мис вошел, положил аккуратно запакованный сверток на пол и подошел, чтобы пожать руку Бэйте с небрежной силой. Бэйта крепко, по-мужски, ответила на его рукопожатие. Мис изобразил притворное удивление, повернувшись к шуту, а потом наградил девушку более долгим взглядом.

Он спросил:

— Замужем?

— Да. Мы оформили это законно.

Мис помолчал. Затем снова спросил:

— Ну и как, счастливы?

— Пока да.

Мис пожал плечами, потом повернулся к Магнифико. Он развернул сверток:

— Ты знаешь, что в нем, дружок?

Магнифико вскочил со своего места и схватил инструмент со множеством клавиш. Он провел пальцем по рядам контактных кнопок и внезапно от радости сделал сальто назад, чуть не опрокинув стоявшую вблизи мебель.

Он каркнул:

— Визисонор, да такой, что мертвого заставит плясать! — Своими тонкими пальцами он медленно и нежно поглаживал его, слегка нажимая на контакты, останавливаясь ненадолго то на одной клавише, то на другой — и в воздухе перед ними появилось мягкое блестящее розоватое сияние, еле различимое для глаза.

Эблинг Мис сказал:

— Ну хорошо, малыш, ты говорил, что можешь потарабанить на одной из таких штучек, вот тебе шанс. Ты бы лучше настроил его. Он из музея. — Потом тихо Бэйте: — Насколько я понимаю, никто в Фонде не может из него к слова вытянуть.

Он наклонился ближе и быстро проговорил:

— Клоун не будет говорить без вас. Вы поможете?

Она кивнула.

— Хорошо! — сказал психолог. — Он почти все время боится, и я сомневаюсь, что его умственная сила позволит ему пройти через Психодетектор. Если мне понадобится вытащить из него что-нибудь как-нибудь по-другому, он должен чувствовать себя абсолютно спокойно. Вы понимаете?

Она снова кивнула.

— Этот визисонор — первый шаг вперед. Он говорил, что может заставить его играть, и теперешняя реакция достаточно ясно показывает, что это одна из величайших радостей в его жизни. Так вот — как бы он ни играл, будьте заинтересованной и подбадривайте его. Потом продемонстрируйте дружелюбие и доверие ко мне. Кроме того, соглашайтесь со мной во всем. — Затем он быстро взглянул на Магнифико, который, скрючившись в углу дивана, проворно что-то налаживал внутри инструмента. Шут был полностью поглощен своим делом.

Мис обычным тоном обратился к Бэйте:

— Вы когда-нибудь слышали о визисоноре?

— Однажды, — так же естественно ответила Бэйта, — на концерте редких инструментов. Меня это не впечатлило.

— Гм, я сомневаюсь, что вы слышали хорошее исполнение. Хороших исполнителей не так уж много. Не то, чтобы это требовало физической координации, — многоклавиатурный рояль требует гораздо больше, к примеру, — нужен определенный вид свободного мышления. — Потом потише: — Вот почему наш живой скелет может быть совсем не таким, как мы думаем. Чаще всего хорошие исполнители во всем остальном полные идиоты. Это как раз один из тех странных случаев, которые делают психологию такой интересной.

Затем он добавил с явным намерением изобразить непринужденный разговор:

— Знаете, как работает это штука? Я однажды специально разглядывал ее, и все, что мне удалось обнаружить, это что ее излучения стимулируют непосредственно оптический центр мозга, не затрагивая оптический нерв. Это действительно использование смысла, доселе не встречаемого в обычной природе. Замечательно, если подумать. Все, что вы слышите, хорошо. Это обычно. Барабанные перепонки, передняя часть ушного лабиринта и так далее. Но… шшш! Он готов. Нажмите на этот выключатель. Он лучше работает в темноте.

В темноте Магнифико был маленьким пятном, Эблинг Мис тяжело дышащей массой. Бэйта беспокойно напрягла зрение, сначала безуспешно. В воздухе почудилось тонкое, как тростник, дрожание, его неровное колебание все учащалось. Оно парило, падало и вновь поднималось, увеличивалось в размерах, обрушивалось, гудя — как шаровая молния, прожигающая занавески.

Маленький шарик, пульсирующий цветами, ритмично разросся и разорвался в воздухе бесформенными пятнами, которые кругами поднимались вверх и опускались вьющимися лентами, сплетавшимися в узор. Они соединялись в маленькие сферы, ни одна из которых не повторилась в цвете, и постепенно Бэйта начала ощущать что-то новое.

Она заметила, что, прикрывая глаза, отчетливее различает цвета; что каждое изменение цвета сопровождается соответствующим звуком; и что сами цвета трудно определить; и, наконец, что шарики уже не были шариками, а превратились в маленькие фигуры.

Маленькие фигурки, маленькие дрожащие огоньки, которые танцевали и колебались и которых были мириады; они исчезали и вновь появлялись из ничего, переливались один в другой и затем меняли свой цвет.

Совершенно неожиданно Бэйта подумала о том, что когда до боли закрываешь веки и затем терпеливо вглядываешься сквозь них, возникают маленькие цветные кружочки. Точно так же возникали движущиеся узоры в горошек, меняющие цвет, сжимающиеся концентрические круги, бесформенные пятна, ежесекундно дрожавшие. И все это увеличенное, многоцветное — каждая мельчайшая цветная точечка, представляющая собой фигуру.

Они стремительно неслись к ней парами, и Бэйта, внезапно задохнувшись, подняла обе руки, но фигурки закувыркались, и на мгновение она очутилась в центре сверкающей снежной метели, холодный свет соскальзывал с ее плеч и вниз по руке светящимся потоком, сползая с ее одеревеневших пальцев и медленно фокусируясь затем в воздухе. Под всем этим в жидком паре плавали звуки сотен инструментов, и она уже не могла отличить звук от цвета.

Ей было интересно, видел ли Эблинг Мис то же самое, а если нет, то что он видел. Удивление прошло, а потом…

Она снова стала смотреть. Маленькие фигурки — да были ли это маленькие фигурки? — маленькие, просто крошечные женщины с горящими волосами, которые поворачивались и быстро наклонялись, так что их можно было отчетливо рассмотреть — соединялись друг с другом в группки в форме звезд, которые тоже поворачивались, — затем музыка стала тихим смехом — девичьим смехом, зазвеневшим в ушах.

Звезды сблизились, засверкали навстречу друг другу, медленно переросли в структуру — и снизу внезапно быстро возник дворец. Каждый кирпич был своего цвета, каждый цвет был отдельной искоркой, каждая искра — пронзительным светом, который менял формы и направлял взгляд вверх к двадцати украшенным драгоценностями минаретам.

Появился блестящий ковер, кружась, плетя несуществующую паутину, которая заполнила все пространство, и светоносные вспышки вырвались вверх и стали деревьями, которые пели под музыку.

Бэйта сидела, поглощенная происходящим. Музыка закручивалась вокруг нее быстрыми лирическими потоками. Она вытянула руку и коснулась хрупкого дерева, и, распустившись, соцветия поплыли вниз и растаяли, каждый с чистым тоненьким звяканьем колокольчика.

Мелодию разорвали двадцать тарелок, и вся поверхность сосуда перед ней разгорелась и каскадами по невидимым ступенькам потекла вниз на колени Бэйте, где затем растеклась и полилась быстрым потоком, подбрасывая до пояса яростные искры, а через ее колени протянулась радуга, а на ней — маленькие фигурки…

Все вместе — и сад, и крохотные мужчины и женщины на мостике радуги, протянувшейся насколько хватало глаз, — плавали в завитках музыки, которые струились к ней…

А потом… почудилась испуганная пауза, колеблющееся внутреннее движение, быстрый спад. Краски разлетелись, собрались в шар, который съежился, поднялся и растаял.

И снова стало темно.

Тяжелая нога нащупывала педаль, нашла ее, и свет залил помещение, плоский свет прозаического солнца. Бэйта до слез заморгала, как будто снова желая приблизить то, что только что завершилось. Эблинг Мис выглядел приземистой инертной массой, со все еще круглыми глазами и раскрытым ртом.

Только Магнифико был самим собой и в тихом экстазе ласкал свой визисонор.

— Моя госпожа, — выдохнул он, — это действительно волшебный эффект. Здесь и равновесие и ответ, на который я почти не надеялся, во всей своей нежности и постоянстве. На нем я, кажется, мог бы творить чудеса. Как вам понравилась моя композиция, госпожа?

— А это была твоя? — задохнулась Бэйта. — Твоя собственная?

От такого благоговения его тонкое лицо стало пунцовым от кончика носа до самых ушей:

— Да, моя собственная. Мулу она не нравилась, но очень часто я играл ее для своего собственного удовольствия. Однажды, когда я был еще молод, я увидел дворец — огромный дворец, сверкающий драгоценностями, на который я смотрел издали во время веселого карнавала. Там были такие красивые люди, которых и во сне не увидишь, такие великолепные, что потом я нигде таких не видел больше, даже среди слуг Мула. То, что я создал, — лишь бледная копия, но мой слабый ум не может ничего лучшего. Я называю ее «Воспоминания о Рае».

Теперь, когда все вдруг заговорили, к Мису снова вернулась его активность.

— Послушай, Магнифико, — сказал он, — ты не смог бы сделать то же самое для других?

На минутку клоун испугался:

— Для других? — Он вздрогнул.

— Для тысяч народу, — вскричал Мис, — в Большом зале Фонда. Ты не хотел бы сам стать мастером, всеми уважаемым, богатым и… и… — У него не хватило воображения. — И все такое? Что скажешь?

— Но как я могу стать всем этим, сэр? Я ведь бедный клоун, не способный на великие вещи.

Психолог выпятил губы и тыльной стороной ладони провел по бровям. Затем сказал:

— Но твоя игра, дружище… Мир станет твоим, если ты сыграешь так для Мэра и Торгового Треста. Разве тебе этого не хотелось бы?

Клоун мельком взглянул на Бэйту.

— А она тоже там будет?

Бэйта рассмеялась:

— Конечно, глупыш. Разве похоже на то, что я оставлю тебя, когда ты скоро станешь знаменитым и богатым?

— Это все будет принадлежать вам, — ответил он искренне, — но даже если все богатства Галактики станут вашими, и этим я не смогу отплатить вам за вашу доброту.

— Но, — сказал вдруг Мис, — если ты сначала мне поможешь…

— В чем?

Психолог замолчал и улыбнулся:

— Лишь один поверхностный анализ, который не причинит боли. Он совсем не затронет кору твоего мозга.

Глаза Магнифико наполнились смертельным страхом:

— Только не анализ! Я видел, как он действует. Он высасывает мозг и оставляет череп пустым. Мул делал его на предателях, и они, безумные, ходили по улицам, пока кто-нибудь из жалости их не убивал. — Он поднял руку, чтобы оттолкнуть Миса.

— Это был психический анализ, — спокойно объяснил Мис, — но даже он может навредить человеку, только когда его неправильно применяют. Мой анализ всего лишь поверхностный и не опасен даже для младенца.

— Правильно, Магнифико, — подтвердила Бэйта. — Это нужно только для того, чтобы помочь победить Мула и держать его подальше отсюда. Как только это будет сделано, мы оба станем богатыми и известными до конца наших дней.

Магнифико протянул дрожащую руку:

— Тогда вы подержите меня за руку?

Бэйта взяла ее в обе руки, а шут широко раскрытыми глазами следил за приближением полированных терминальных пластин.

Эблинг Мис спокойно раскинулся на чересчур шикарном кресле в личных апартаментах Мэра Индбура, упорствующий в своей неблагодарности за то снисхождение, которое к нему проявили, и с неодобрением отметил, что Мэр ведет себя несколько нервно и суетливо. Он отбросил окурок сигары и выплюнул табак, попавший в рот.

— И кроме того, если тебе надо что-нибудь для следующего концерта в Мэллоу-Холле, Индбур, — сказал он, — ты можешь вышвырнуть этих электронных роботов обратно в их сточные канавы и заставить этого маленького уродца сыграть для тебя на визисоноре. Индбур, это нечто потустороннее.

Индбур сварливо заметил:

— Я не для того звал вас сюда, чтобы слушать здесь лекции о музыке. Какие сведения о Муле? Расскажите мне об этом. Есть что-нибудь о Муле?

— О Муле? Я же уже говорил тебе — я использовал поверхностный анализ и добился немногого. Я не могу применить психический анализ, потому что уродец до смерти боится, и его сопротивление может развеять психические связи, как только возникнет контакт. Но вот что мне удалось выяснить — если ты прекратишь тарабанить ногтями…

Во-первых, снимем со счетов физическую силу Мула. Возможно, он и силен, но большинство рассказов шута преувеличены из-за того, что у него в памяти один только страх. Он носит странные очки и его глаза способны убивать, он несомненно обладает силой воздействия на умы.

— Так же много мы знали в самом начале, — кисло прокомментировал Мэр.

— В таком случае, анализ подтверждает это, и, начиная отсюда, я действовал с помощью математических расчетов.

— И что же? Как много это займет времени? Ваше жонглирование словами меня оглушает.

— Я бы сказал, около месяца, и у меня могут появиться сведения для тебя. А может, и нет, конечно. Но что с того? Если это все выходит за рамки Плана Селдона, то наши шансы чрезвычайно малы, чертовски малы.

Индбур яростно набросился на психолога:

— Ну вот я и поймал тебя, предатель! Ложь! Попробуй скажи, что ты не из тех преступных разносчиков слухов, которые распространяют пораженческие теории и сеют панику по всему Фонду, делая мою работу в два раза тяжелее!

— Я? Я? — Мис медленно начинал сердиться.

Индбур ругнулся ему в лицо:

— Потому что, клянусь пылевыми облаками Космоса, Фонд выиграет, Фонд должен выиграть.

— Несмотря на потерю Хорлеггора?

— Это было не поражение. Ты тоже проглотил эту ложь? Нас превосходили в числе, и мы были преданы…

— Кем? — презрительно спросил Мис.

— Вшивыми демократами из сточной канавы — закричал ему в лицо Индбур. — Я давно знал, что Флот был просеян сквозь демократическое решето. Многих убрали, но осталось достаточно, чтобы сдача в плен двадцати кораблей в самой гуще происходящей битвы была объяснима. Достаточно, чтобы вызвать явное поражение.

Кстати, мой грубиян, простой патриот и олицетворение всех примитивных добродетелей, какие лично у вас связи с демократами?

Мис презрительно пожал плечом:

— Ты безумец, знаешь? А что ты скажешь по поводу второго отступления и потери половины Сайвенны? Снова демократы?

— Нет, не демократы, — маленький человечек опасно улыбнулся. Мы отступили, как всегда отступает Фонд, пока неизбежный ход истории не будет снова за нас. Я уже вижу результаты. Уже так называемое демократическое подполье издало манифесты, где оно клянется в верности и обещает помощь правительству. Это, может быть, и предательство, и прикрытие более глубокой измены, но я все равно хорошо пользуюсь этим. А пропаганда извлечет из этого все полезное, каковы бы ни были планы коварных предателей. А еще лучше…

— Куда уж лучше, Индбур?

— Судите сами. Два дня назад так называемая Ассоциация Независимых Торговцев объявила войну Мулу, и Флот Фонда был одним махом укреплен еще тысячей кораблей. Вы видите, Мул заходит слишком далеко. Сначала он видел нас разобщенными и грызущимися друг с другом, а теперь под давлением его атак мы объединяемся и становимся сильнее. Он должен проиграть. Это неизбежно — как всегда.

Мис все еще был настроен скептически:

— В таком случае, ты утверждаешь, что Селдон предусмотрел даже случайное появление мутанта?

— Мутанта! Я не отличаю его от простого человека, да и вы тоже, за исключением разве что бреда бунтаря-Капитана, нескольких нездешних юнцов да вонючего фокусника и шута. Вы забываете самые достоверные показания — ваши собственные.

— Мои собственные? — Мис на мгновение опешил.

— Ваши собственные, — ухмыльнулся Мэр. — Камера Времени открывается через 9 недель. И что? Открывается в случае кризиса. Если эта атака Мула не является кризисом, то где же тот «настоящий» кризис, которым открывается Камера Времени? Ответь мне, ты, нашпигованный мяч.

Психолог пожал плечами:

— Ну хорошо, если тебе так хочется. И все же сделай мне одолжение. Просто в случае… на случай, если старый Селдон будет держать речь и что-нибудь будет не так, позволь мне присутствовать на Большом Открытии.

— Ладно. Убирайся отсюда. И чтобы я тебя не видел. Девять недель!

— С огромным удовольствием, ты, высохший кошмар, — пробормотал про себя Мис, уходя.