Капитан Хан Притчер не привык к окружившей его роскоши, но тем не менее, она произвела на него впечатление. Самоанализ, как нечто абстрактное, приводил его в уныние — как и любая философия или метафизика, не связанная напрямую с его работой. Это помогало.

Его работа в основном заключалась в том, что Военное Ведомство называет «разведкой» и «слежкой». И к сожалению, несмотря на назойливую телевизионную болтовню, «разведка», «шпионаж» и «слежка» являются по своему характеру грязной работой постоянного предательства и торговли убеждениями. Общество оправдывает ее, если она ведется в «интересах государства». Но философия, казалось, всегда приводила Капитана Притчера к убеждению, что по такому святому поводу общество в целом всегда быстрее успокаивается, чем совесть отдельного индивидуума. Он боялся философии.

А сейчас, в роскошной приемной Мэра, его мысли невольно снова обратились к себе.

Постоянно кто-нибудь опережал его в повышении — даже не обладавшие такими способностями, как он, — и казалось, именно это им и помогает. Он выдержал нескончаемый поток нареканий и дисциплинарных взысканий и пережил все с честью. И упрямо придерживался убеждения, что несоблюдение субординации во имя этого святого «интереса государства» еще будет когда-нибудь наказано.

Итак, он был здесь, в приемной Мэра, с пятью солдатами почетного караула и с предчувствием военного трибунала.

Тяжелые мраморные двери бесшумно распахнулись, открывая атласные стены, красное пластиковое ковровое покрытие и еще одни мраморные двери, покрытые металлом с внутренней стороны. Два чиновника, одетые в строгие прямые костюмы по моде трехсотлетней давности, вышли из дверей и провозгласили:

— Аудиенция Капитану Хану Притчеру из Службы Информации.

Они отступили в церемониальном поклоне, а капитан прошел вперед. Его эскорт остался у внешних дверей, а он вошел во внутренние.

По другую их сторону в огромной комнате, до странности простой, за большим столом, до странности угловатым, сидел маленький человечек, почти потерявшийся в этой необъятности.

Мэр Индбур — третий, носящий это имя по прямой, — был внуком первого Индбура, жестокого и выдающегося, продемонстрировавшего свои лучшие качества, эффективно захватив власть. Подобные впечатляющие действия были возможны лишь после его указания положить конец последним смехотворным рудимента свободных выборов. И при еще одной, более достойной способности: установить относительно спокойное правление.

Индбур был также сыном второго Индбура, ставшим Мэром Фонда, получившим это название по праву наследования. Тот лишь наполовину был сыном своего отца, потому что его едва ли можно было назвать жестоким.

Таким образом, Мэр Индбур был третьим, носящим это имя по прямой, и вторым, кто получил свой пост по праву наследования, но он был самым никчемным из всех трех — потому что он не был ни жестоким, ни выдающимся, а всего лишь — отличным бухгалтером, который влез не в свое дело.

Индбур Третий представлял собой причудливую совокупность различных черт характера, и это замечали все, кроме него самого.

Высокопарная любовь к четкому порядку была для него «системой», неослабевающий лихорадочный интерес к самым незначительным аспектам ежедневной бюрократической рутины был «производством», нерешительность, когда она оправдывала себя, была «предусмотрительностью», а слепое упрямство, которое всегда было излишним, было «предопределением».

Вдобавок ко всему этому, он не растрачивал денег, не убивал людей без нужды, и все его намерения были просто благими.

Если мрачные мысли Капитана Притчера и приняли такое направление, когда он почтительно и неподвижно стоял перед большим столом Мэра, то его словно выточенные из дерева черты лица ничем этого не выдавали. Он не кашлянул, не переминался с ноги на ногу, пока тонкое лицо Мэра не поднялось к нему, а быстрое самопишущее перо не прекратило делать пометки на полях и листок бумаги, отпечатанный мелким шрифтом, не переместился из одной аккуратной стопки в другую, такую же аккуратную.

Мэр Индбур осторожно сложил перед собой руки, намеренно стараясь не нарушить безупречное расположение всех письменных принадлежностей на столе.

Он произнес, как бы убеждаясь:

— Капитан Хан Притчер из Службы Информации.

И Капитан Притчер в строгом соответствии с протоколом низко, почти до земли преклонил одно колено и наклонил голову, пока не услышал слова, позволяющие расслабиться:

— Встаньте, Капитан Притчер!

Мэр заговорил, и в его голосе послышалось теплое сожаление:

— Вы здесь, Капитан Притчер, потому, что ваш старший офицер без вашего ведома наложил на вас определенное дисциплинарное взыскание. Бумаги, касающиеся этого, уже поступили ко мне, и так как ни одно событие в Фонде не безынтересно для меня, я решил вызвать вас для предоставления мне дальнейшей информации по этому поводу. Вы, я надеюсь, не удивлены.

Капитан Притчер бесстрастно сказал:

— Нет, Ваше Превосходительство. О вашей справедливости ходят легенды.

— Неужели? Да ну? — Его тон был довольным, и затемненные контактные линзы так поймали свет, что в глазах появился странный сухой блеск. Педантично Мэр развернул веером несколько обшитых металлом папок перед собой. Находящиеся внутри пергаментные листы громко хрустнули, когда он перевернул их и заговорил, водя пальцем по строкам:

— У меня здесь ваши данные, Капитан, все. Вам сорок три года, и семнадцать лет вы были офицером Вооруженных Сил. Вы родились на Лорисе, от анакреонских родителей, никаких серьезных детских болезней, приступ мио… хотя это неважно… образование, до поступления на военную службу, в Академии Наук, специальность «гипердвигатели», научная должность… гм, очень хорошо, вас можно поздравить, пошел в армию в чине Младшего Офицера, на сто второй день двести девяносто третьего года Эры Фонда.

Он поднял глаза, пока закрывал одну папку и открывал вторую.

— Видите, — сказал он, — в моей администрации ничто не подвластно воле случая. Порядок! Система!

Он поднес к губам розовый пахучий желейный шарик. Это был единственный порок, в котором он никогда не мог себе отказать. Ведь на столе не было почти всем необходимой пепельницы с атомным ликвидатором остатков табака. Мэр не курил.

Впрочем, его посетители тоже не курили.

Речь Мэра журчала дальше, методично, нечетко, бормочуще — то и дело украшаемая еле слышными комментариями, одинаково мягкими и бесполезными похвалами или порицаниями.

Наконец, он сложил все папки, как и раньше, в одну аккуратную стопку.

— Ну, Капитан, — сказал он оживленно, — у вас очень неординарные данные. Вы человек необычных способностей, и ваши заслуги несомненны. Я знаю, что вы были дважды ранены при исполнении служебных обязанностей и награждены орденом «За Заслуги» за храбрость, которая выходила за рамки исполнения долга. Такие факты нельзя недооценивать.

Безучастное лицо Капитана Притчера не смягчилось. Он остался стоять неподвижно. Протокол предполагал, что подданный, удостоенный аудиенции у Мэра, не может сесть, и это положение еще больше подчеркивалось тем фактом, что в комнате имелся всего один стул — и находился он под Мэром. Протокол также предписывал не произносить никаких других слов, кроме тех, что были ответом на поставленный вопрос.

Взгляд Мэра тяжело остановился на воине, и его голос стал четче и громче:

— Тем не менее, вы не продвигались по службе последние десять лет, а ваше начальство снова и снова докладывает о вашем несгибаемом упрямстве. Докладывают, что вы хронически не подчиняетесь субординации, не можете выработать правильное отношение к вышестоящим офицерам, явно заинтересованным в установлении доброжелательных отношений со своими подчиненными, и к тому же вы неисправимый смутьян. Как вы можете это объяснить, Капитан?

— Ваше Превосходительство, я делаю то, что мне кажется правильным. Мои действия в интересах Государства, а также мои раны, полученные в боях, свидетельствуют, что то, что кажется мне правильным, полезно и для Государства.

— Утверждение настоящего солдата, но это опасная доктрина. Но об этом позже. В частности, вас обвиняют в троекратном отказе принять назначение, невзирая на приказы, подписанные моими полномочными представителями. Что вы можете сказать на это?

— Ваше Превосходительство, пост не имеет значения в трудные времена, если вопросы первостепенной важности игнорируются.

— А… а кто вам сказал, что эти вопросы, о которых вы говорите, вообще являются вопросами первостепенной важности? А если они именно и таковы, то кто сказал вам, что они игнорируются?

— Ваше Превосходительство, эти вещи для меня вполне очевидны. Мой опыт и мое знание событий — те качества, которые никто из моих начальников не отрицает, — подсказывают мне это.

— Но, мой добрый Капитан, вы слепы, если вы не видите, что, присваивая себе право определять политику Разведки, вы тем самым узурпируете права вашего начальства.

— Ваше Превосходительство, мой долг принадлежит Государству, а отнюдь не начальству.

— Ошибаетесь. Потому что ваше начальство имеет свое начальство, а это начальство — я сам, а я сам — это Государство. Ну ладно, вам не придется жаловаться на мою справедливость, о которой, как вы говорите, ходят легенды. Расскажите своими словами, что это за дисциплинарное взыскание, из-за которого разгорелся весь сыр-бор.

— Ваше Превосходительство, последние полтора года я был вынужден вести жизнь матроса-пенсионера торгового флота на Калгане. В мои обязанности входило обеспечение интересов Фонда на планете, улучшение организации действий по контролю за военным правителем Калгана, особенно за его внешней политикой.

— Это мне известно. Продолжайте.

— Ваше Превосходительство, в моих докладах постоянно подчеркивалась стратегическая позиция Калгана и систем, которые он контролирует. Я докладывал об амбициях военного правителя, его силах и о его намерении распространить свое управление и свое исключительное дружелюбие — или, возможно, позиции нейтралитета — до самого Фонда.

— Я внимательно ознакомился с вашими докладами. Продолжайте.

— Ваше Превосходительство, я вернулся два месяца назад. В то время не было никаких признаков надвигающейся войны, никаких, кроме излишнего внимания к обороне, способной отразить любое мыслимое нападение. Месяц назад один неизвестный наемник занял Калган без боя. Того, кто когда-то был военным правителем Калгана, скорее всего, уже нет в живых. О предательстве речь не идет, говорят лишь о силе и гении этого странного кондотьера, этого Мула.

— Этого кого? — Мэр наклонился вперед, он казался оскорбленным.

— Ваше Превосходительство, он известен под именем Мула. О нем мало что знают, но я собрал все малейшие данные и отобрал только самые достоверные из них. Он человек явно незнатного происхождения и не имеющий положения. Его отец неизвестен. Мать умерла при родах. Он воспитывался как сирота. Его образование — это скитания по мирам и темные дороги космоса. У него нет иного имени, кроме «Мул», и как говорят, он сам дал себе такое имя. Что означает, как объясняют, его невероятную физическую силу и упрямство в достижении цели.

— Какова его военная мощь, Капитан? Какое нам дело до его физической силы.

— Ваше Превосходительство, люди рассказывают об огромных флотилиях, но эти рассказы могут быть вызваны лишь странным падением Калгана. Территория, которую он контролирует, невелика, хотя ее точные границы нельзя определить. Тем не менее, об этом человеке необходимо разузнать побольше.

— Гммм. Так-так! — Мэр погрузился в задумчивость, и медленно двадцатью четырьмя черточками своего пера вывел шесть квадратов в гексагональном узоре на чистом верхнем листе подушечки для печати, которую он затем оторвал, аккуратно сложил трижды и просунул в отверстие для использованных бумаг по правую руку от себя. Бумага соскользнула и тихо без следа исчезла в атомном распылителе.

— Ну хорошо, скажите мне теперь, Капитан, каковы же альтернативы? Вы уже сообщили мне, что следует выяснить. А что же конкретно вам приказали разузнать?

— Ваше Превосходительство, в космосе есть одна крысиная дыра, которая, кажется, не платит налогов.

— А, и это все? Вы разве не знаете, разве вам не говорили, что эти люди, которые не платят налоги, — потомки диких торговцев начала нашего времени? Анархисты, смутьяны, социальные маньяки, которые заявляют, что ведут свою родословную от Фонда, — и глумятся над его культурой?.. Разве вы не знаете, что это крысиная дыра в космосе не единственная, что таких крысиных дыр гораздо больше, чем мы знаем, что эти крысиные дыры объединяются и вбирают в себя уголовные элементы, которые разбросаны по всей территории Фонда? Даже здесь, Капитан, даже здесь.

Внезапная вспышка Мэра быстро прошла.

— Разве вы не отдаете себе в этом отчета, Капитан?

— Ваше Превосходительство, мне обо всем этом рассказывали. Но как слуга Государства, я должен быть ему предан. А верно служит тот, кто служит Истине. Каковы бы ни были политические замыслы этих отбросов древних торговцев — власть там принадлежит военным правителям, которые унаследовали осколки старой Империи. У торговцев нет ни вооружений, ни средств. У них нет даже единства. Я не сборщик налогов, которого можно послать с таким поручением…

— Капитан Притчер, вы солдат и становитесь под ружье. Было ошибкой выдвигать вас до такой должности, где вы можете проявлять неповиновение мне. Моя справедливость — это не просто слабость. Уже было доказано, Капитан, что генералы Века Империи и военные правители сегодняшнего дня одинаково беспомощны против нас. Наука Селдона, которая предсказывает путь развития Фонда, построена не на личном героизме, как, кажется, считаете вы, а на социальных и экономических путях развития истории. Мы уже успешно преодолели четыре кризиса, разве не так?

— Да, Ваше Превосходительство. И все же наука Селдона известна одному только Селдону. У нас же нет ничего, кроме веры. Во время первых трех кризисов, как меня научили, Фондом руководили мудрые лидеры, которые предвидели природу кризисов и соблюдали необходимую предосторожность. Иначе — кто знает?

— Да, Капитан, но вы не говорите о четвертом кризисе. Ну же! Тогда у нас не было руководства, достойного упоминания, и мы столкнулись с умнейшим врагом, мощным вооружением, самой крупной силой. И все же мы победили — это было исторически неизбежно.

— Это правда, Ваше Превосходительство. Но история, о которой вы упомянули, стала неизбежной лишь после того, как мы отчаянно сопротивлялись целый год. Неизбежная победа, которую мы одержали, стоила нам полутысячи кораблей, полумиллиона людей. Ваше Превосходительство, План Селдона помогает лишь тем, кто помогает себе сам.

Мэр Индбур нахмурился и внезапно почувствовал, что устал от своего терпеливого объяснения. Ему вдруг пришло в голову, что снисходительность — это ошибка, так как она была принята за разрешение спорить без конца, становиться сварливым, погрязнуть в диалектике.

Он жестко сказал:

— Тем не менее, Капитан, Селдон гарантирует победу над военными правителями, и я не могу в это напряженное время попусту тратить силы. Эти торговцы, о которых вы разглагольствуете, произошли из Фонда. Война с ними будет гражданской войной. В этом случае План Селдона не дает нам никаких гарантий — так как и они, и мы представляем Фонд. Их надо образумить. Приказ вы получили.

— Ваше Превосходительство…

— Вам не задавали вопросов, Капитан. Вам отдали приказ. Вы будете подчиняться приказам. Дальнейшие любого рода споры со мной или моими представителями будут считаться изменой. Можете идти.

Капитан Хан Притчер снова поклонился, затем вышел, медленно пятясь.

Мэр Индбур, третий носящий это имя по прямой и второй в истории Фонда мэр по праву рождения, снова пришел в равновесие и взял очередной лист бумаги из аккуратной стопки слева от себя. Это был рапорт об экономии фондов благодаря уменьшению количества металлических нашивок по краям униформы полицейских войск. Мэр Индбур вычеркнул лишнюю запятую, исправил неверно написанное слово, сделал три пометки на полях и положил лист в аккуратную стопку справа. Он взял следующий лист бумаги из аккуратной стопки слева…

Капитан Хан Притчер из Службы Информации, вернувшись в казармы, обнаружил дожидавшуюся его персональную капсулу. Она содержала приказы, скупые и наискось подчеркнутые словом «СРОЧНО», каждый из которых начинался с четкого заглавного «Я».

Капитану Хану Притчеру предписывалось отбыть «на мятежную планету Гавен» в кратчайшие сроки.

Капитан Хан Притчер на своем легком одиночном быстроходном корабле тихо и спокойно взял курс на Калган. Этой ночью он спал сном удачливого упрямого человека.