После этого все словно оказались в тупике. Питер позвонил человеку по имени Марио – метрдотелю клуба «Фэнтези» в Нью-Йорке. Тот ответил, что Джейн у них часто бывала, как многие другие сотрудники журнала, в котором она работала. Приходила обыкновенно с компанией, но он не помнит, чтобы регулярно появлялась с одним и тем же мужчиной, тем более старше себя. Но кое-что в его словах нас насторожило. У Марио сложилось впечатление, что за кем-то в их компании – не обязательно за Джейн – следили. Некий тип – опыт подсказывал Марио, что он наверняка частный сыщик – в последнее время несколько раз приходил тогда же, когда и Джейн с друзьями.

Следующий звонок был редактору журнала Фрэнку Девери. У того не было никаких новостей. Этим вопросом занимался один из лучших сотрудников его журнала. К тому же Девери, чтобы ускорить дела, нанял частного детектива. Пока ни один из них ничего не докладывал, но Девери обещал сразу сообщить, если что-нибудь узнает.

Гарделла выполнял свою нелегкую черную работу: искал, перепроверял, задавал вопросы. Он получил от хозяев приюта список сорокалетних женатых мужчин. Надежды, что один из них признается, что задумал интрижку с девушкой, почти не было, но порядок требовал опросить каждого. Это утомительное занятие казалось единственным, что еще можно предпринять.

Энергия Гарделлы была неистощимой. Зато Питер, поднявшийся на ноги в три утра, был почти таким же сонным, как я. Инспектор уговаривал нас подняться в номер пару часов поспать. Клялся, что сразу позвонит, если что-то возникнет. Питер согласился на час, чувствуя, что его силы на исходе. Он тревожился за Лору и не соглашался ни на что иное – только на постоянный полицейский пост у дверей ее комнаты.

В двести пятый номер мы поднялись около одиннадцати часов. Питеру не хотелось разговаривать. Да и обсуждать было особенно нечего. Разве что снова и снова перебирать факты, которые никуда не вели.

Мы оба легли, не раздеваясь. Свалились на кровати, накрывшись одеялами и пледами. Питер открыл окно, и минусовая температура на улице вскоре превратила нашу комнату в холодильник.

Я заснул, как только голова коснулась подушки. Обычно мне ничего не снится. Но на сей раз одолели жуткие кошмары. И в довершение ко всему я услышал визгливый, гогочущий смех, от которого моментально сел в кровати.

Только это был не сон.

Смех прозвучал снова. Я взглянул на Питера. Он, сбросив одеяла, уже вскочил с кровати и бесшумно спешил к окну. Я было бросился за ним – он, требуя тишины, приложил палец к губам.

Мы плечом к плечу стояли у окна и смотрели наружу. Заметили внизу двоих мужчин в куртках, поднятые капюшоны скрывали их лица. И пока мы наблюдали за ними, один рассмеялся – тем самым смехом Ричарда Уидмарка.

Питер кинулся к двери, по дороге схватив с кровати куртку. В коридоре он обернулся ко мне, его глаза сияли, как алмазы.

– Теперь он наш! – услышал я его слова.

Помню, по дороге, пока мы торопливо спускались по лестнице в вестибюль, я взглянул на часы. Был час ночи. Мы проспали почти два часа.

В вестибюле было пусто, но в баре я заметил людей. Я считал, что нам нужна помощь, и про себя выругался, не встретив ни одного полицейского. Гарделла, решил я, скорее всего, в кабинете Макса.

За конторкой никого не оказалось, у коммутатора тоже.

– Позову Гарделлу! – крикнул я Питеру.

– Нет времени! – бросил он в ответ, устремляясь к выходу. – Не прощу себе, если он снова от нас удерет.

Я в последний раз безнадежно огляделся и потрусил за ним в пронизывающую ветреную ночь.

Все произошло настолько быстро, что я не понял, откуда грозила опасность. Меня толкнули, я только успел увидеть, как Питер летит со ступеней головой вперед на обледенелую дорожку. И тут мне дали такое ускорение, что я взвился в воздух следом за ним. Крепко приземлившись на четвереньки, на минуту потерял ориентацию.

А затем услышал визгливый смех, за которым грянул целый хор восторженных писклявых смешков. Поднял голову и увидел троих мужчин на спине Питера. Попробовал закричать, но получил удар сапогом в скулу, грохнулся о землю и на мгновение потерял сознание.

Я был в отключке недолго – всего несколько секунд – и вскоре вырвался из черного дурмана. Потряс головой, чтобы прояснить зрение, и не поверил тому, что увидел. Один из тех, кто повалил Питера, стоял над ним в своей куртке, до упаду хохотал и размахивал над головой его протезом. Второй, не давая подняться, заставлял лежать, уткнувшись лицом в снег. Первый кинул протез третьему, и они, хохоча, стали бросать его друг другу. Я готов был поклясться, что слышал слева, сзади от меня, женский голос.

Во мне вспыхнула багровая ярость. Я попытался пошевелиться и почувствовал, что меня держат за обе руки. Двое мужчин гоготали мне в уши.

– Твоя очередь вторая, старичок.

Хотел освободиться, но получил по шее ребром ладони. Перед глазами все снова поплыло, ноги подкосились.

Когда туман немного рассеялся, я увидел, что Питер поднимается на колени и глядит на стоящего над ним человека.

– Мы так и решили, что смехом выманим тебя на улицу, папаша. – Это был Брейден.

Они перестали перебрасываться протезом, и один из них водрузил его на верхушку сугроба. Питер медленно огляделся, словно искал опору, которая помогла бы ему подняться. На секунду взгляд остановился на протезе, который торчал из снега в добрых пяти метрах от него.

– Я же тебя предупреждал, что в следующий раз будем играть по моим правилам, – хихикнул Брейден.

– Вам, подонки, – прошипел я державшим меня негодяям, не сомневаясь, что они из компании Брейдена, – советую сразу меня убить. Потому что, если вы этого не сделаете, убью вас я, как только представится возможность.

– Закрой рот! – Меня снова саданули ребром ладони по шее.

Мир опять померк, но я различил голос Брейдена:

– Как тебе ситуация, папаша?

Послышался глухой звук удара и крик Питера от боли или ярости. Это был первый звук, который он издал с начала драки. Зрение вернулось ко мне, и я увидел, что Брейден стоит над ним и методично то с правой, то с левой лупит по голове. Питер откинулся на снег, и в тусклом свете луны я увидел темные пятна – кровь!

– Вставай, герой, получи все сполна! – рявкнул Брейден.

Он схватил Питера за грудки куртки и вздернул вверх.

– Подопри-ка его, малыш.

Один из мужчин подошел ближе и поддержал стоявшего на одной ноге Питера.

– Негодяи! – закричал я.

– Притихни!

Мне съездили по скуле. Никогда в жизни я не испытывал подобной боли.

Брейден отошел от Питера, примерился и нанес в подбородок страшный удар справа. Державший Питера отскочил, и тот повалился на снег. Хоть бы потерял сознание и ничего не чувствовал, подумал я.

– Не такой уж он крутой, – заметил кто-то, и все загоготали. Посмотреть на расправу подошли две девчушки. Их глаза сияли от возбуждения. Они подхватили Стайлса, словно куль, и посадили, привалив к сугробу.

Брейден наклонился, набрал снегу и принялся скатывать в твердый ком.

– Твоя очередь, дорогуша. – Он протянул снежок жене.

Та от восторга взвыла. Прицелилась и угодила Питеру прямо в лоб. Стайлс, как мертвый, повалился на бок. Брейден как будто потерял интерес к происходящему.

– Я думал, он повыносливее. – Мерзавец повернулся ко мне: – Посмотрим, каков на пробу наш болтун.

Меня пихнули вперед, и я, повалившись лицом в снег, остался лежать, ясно представляя, что меня ждет: на потеху двум ржущим идиоткам забьют до потери сознания. Но в отличие от Питера, у которого всего одна нога, у меня их две. Надо попытаться ответить – двинуть ему лыжным ботинком между ног.

– Поднимите его! – приказал Брейден.

Меня схватили сзади и, не выпуская скрученных за спиной рук, поставили на ноги. Я думал только об одном – как бы его убить. Сейчас он нанесет удар, меня отпустят, и я повалюсь. Он встанет надо мной, и тут я его достану.

Брейден встал передо мной, и в его глазах сверкнуло злорадство. Садист – это слово было в самую точку.

– Скажешь Стайлсу, когда придет в себя… если придет, что я дал ему такой же шанс, как он мне, когда запустил мне в брюхо лимон.

– Хочешь сказать, когда он остановил твои издевательства над калекой со сломанной шеей? – Я говорил неразборчиво; губы распухли, затылок ломило.

– Хочу сказать: когда он полез не в свое дело, – огрызнулся Брейден. – Никто не смеет поставить меня на карачки и не поплатиться за это. Вот так-то, тявка. – Он потер костяшки пальцев затянутой в перчатку руки. И снова рассмеялся. – Думает, что всегда прав, этот твой папахен. Интересно, тявка, что он скажет жирняку? Мол, опять услышал смех и побежал сюда. Истинная правда – слышал. И прошлой ночью тоже. Мы спрятались в коттедже и смотрели, как он суетится и ловит убийцу. Это мы смеялись, тявка, и вчера и сегодня – очень уж хотелось поржать над твоим папахеном. И тот, кто смеялся над ним год назад, тоже, должно быть, здесь и очень потешается. А теперь займемся делом – обеспечим твоего дантиста работой на пару лет вперед.

Он отвел кулак назад, и я внутренне собрался, молясь: Боже, дай мне силы, как можно дольше оставаться в сознании.

Что-то взорвалось. Я решил, что от удара грохнуло у меня в голове. Помню, что, подогнув колени, прыгнул ногами в лыжных ботинках вперед и плашмя упал на спину.

Но Брейден не ударил меня. Я заметил на его лице испуг и понял, что звук донесся из-за спины. А затем увидел, как мимо него к Питеру пробежал Гарделла. Я с трудом поднялся на ноги. За мной оказались двое полицейских с пистолетами в руках. Это они стреляли поверх головы негодяя. Шесть его дружков, заметно позеленев, сгрудились и со страхом озирались.

Вот тогда, собрав последние силы, я бросился на обидчика.

– Стой! – заорал на меня инспектор. – Еще не время.

Передо мной возникла блеклая, порочная улыбка Брейдена.

– Ты слышал, что я сказал? – повторил Гарделла. – Еще не время.

Насилие повсюду вокруг. Эта болезнь пожирает мир, в котором мы живем. Мы читаем о жестокостях, видим картинки всяких ужасов, которые часто включены в то, что мы привыкли считать развлечением. Только ничего такого не происходит ни с нами, ни с нашими соседями. Разве что где-нибудь в городских трущобах или в игорных домах в Неваде, в каком-нибудь храме в Бирмингеме или на широкой улице жаркого техасского городка, но не у нас.

Если что-то случается с нами, это кажется невероятным, бессмысленным, чудовищно неожиданным, к чему мы абсолютно не готовы.

Еще несколько часов назад Брейден не замечал ни Питера, ни меня, ни несчастного Джека Кили. Но поступил с нами так, что шрамы его обид останутся навсегда. Просто ради развлечения. И чтобы сквитаться за то, что ему ответили его же монетой.

Я много об этом думал с той ночи. Что должно произойти с людьми, до потери ими человеческого облика? Наверное, в них что-то заложено с детства. И если бросить взгляд в прошлое, можно заметить тянущийся за ними шлейф насилия. Но кто этим станет заниматься? Кому это нужно? Неужели Гарделла прав в том, что сказал в своей речи о «Дне независимости»? Никому ни до чего нет дела, пока не возбраняется выпить – или еще что-либо столь же значимое. Пока запрет не коснется нас.

Я сказал, что много об этом думал, но не тогда и не там. Гарделла не позволил мне расправиться с Брейденом, и тот в лунном свете отошел от меня неверной походкой. Я сел на снег и заревел, как ребенок. Все тело болело, но я плакал не из-за этого. Меня жег изнутри гнев, какого я никогда не испытывал. И жалость к Питеру. Какая изощренная жестокость – сорвать с него протез и оставить беспомощным. Я представлял, какое он испытывал чувство, корчась перед обидчиками на снегу.

Дальнейшее я помню плохо. Мне кто-то помог подняться. Оказалось, что это был Макс, белый как смерть при свете луны. Гарделла и еще один полицейский возились с Питером.

– Не забудьте его ногу, – пробормотал я и показал Максу на сугроб.

– Боже! – ужаснулся тот и пошел подбирать протез.

Гарделла и полицейский сцепили руки, чтобы получилось сиденье, Питер обхватил их за плечи и повис на них. На его лице темнели пятна крови. Помню, мы шли сквозь коридор напряженных, встревоженных лиц. В кабинете Макса я упал в кресло и снова судорожно разрыдался.

Затем там появились люди – принесли Питера. Я услышал, как он сказал: «Сам справлюсь» – и стал пристегивать протез. Доктор Френч стоял подле него на коленях и обрабатывал порезы и синяки. Его жена Кони подошла осмотреть меня.

– Пора бы повзрослеть, – холодно сказала она и протянула полный виски картонный стаканчик. – Где болит?

– Везде, – ответил я. – Но я плачу не от боли, а от того, что чертовски зол.

Кони подошла к столу и взяла что-то из саквояжа врача. Оказалось, что это пластмассовый пульверизатор. Закрыв марлей глаза, она распылила мне на щеку жидкость, и боль стала утихать.

– Пейте.

Я проглотил виски. Напиток обжег все внутри, но помог справиться с детским рыданием. Я осмотрелся. Брейдена с компанией в кабинете не было. Гарделла стоял рядом с Питером и следил за работой врача. Его пухлое лицо посуровело, зубы сжимали вечную сигару. Макс и Хедда держались рядом по другую сторону стола, прижимаясь друг к другу, словно напуганные подростки. Компанией Брейдена, видимо, занялись полицейские.

Питер закрыл глаза и, откинувшись на спинку кресла, отдался заботливым рукам доктора Френча.

– Повезло, челюсть не сломана, – услышал я слова врача.

Веки Питера дрогнули.

– Прикрывался, как мог. Драться стоя возможности не было, поэтому притворился, будто потерял сознание.

– Вы на самом деле потеряли сознание.

– Только когда они взялись за Джима. Как он?

Я торопливо подошел к нему.

– В порядке. Не мог вам помочь, Питер. Все произошло так неожиданно. На меня напали сзади.

– Знаю. И очень сожалею, что втянул вас в это дело. Непростительно с моей стороны. Я же слышал, что он вам сказал. – Питер повернулся и посмотрел на Гарделлу. – Вы с вашим приятелем Льюисом были с самого начала правы.

– Приятно слышать, что в чем-то прав, – ответил инспектор. – Только в чем?

– Смех! Фальшивка от начала до конца. Вы не верили, что я способен его узнать. Я клялся, что могу. Доказывал, что узнал.

– А смех не тот?

– Нет. Если только один из компании Брейдена не мой прошлогодний знакомый. Это мне надо выяснить у Брейдена.

– Это нам надо выяснить, – поправил его инспектор. – В силах этим заняться прямо сейчас?

– Не могу ждать. Скажите, как вы оказались на месте драки?

– Благодаря миссис Ландберг, – объяснил полицейский.

Мы посмотрели на цепляющуюся за руку Макса Хедду.

– Я услышала смех из гостиной, – сказала та. – Полицейский, которого вы оставили сторожить Лору, варил в кухне кофе. Окна кухни выходят на другую сторону, поэтому он ничего не слышал. Я позвала его, и мы увидели из окна, что происходило.

– Как дела, док? – спросил Гарделла. – Эти два парня в порядке – способны выдержать небольшое чаепитие?

– В таком же порядке будут еще пару дней.

– Тогда все на выход, кроме Стайлса и Трэнтера. У нас будет частная вечеринка. Макс, скажите Гоуэну, чтобы привел сюда Брейдена.

Пока все выходили из кабинета, Питер медленно прошелся, разминая, как я знал по собственным ощущениям, жутко ноющие мышцы. И вдруг повернулся к Гарделле:

– Отдайте мне его!

Инспектор порылся в столе, оказывается, он успел где-то раздобыть новую бутылку виски. Покрасневшие глаза превратились в опухшие щелочки. Гарделла тоже много часов не спал.

– Посмотрим. – Он щедро отхлебнул из бутылки.

– Только представьте, что мне досталось: протез закинули в сугроб, я беспомощный и ничего не могу поделать, только скрючиться и лежать. Отдайте его мне.

– Мне надо сделать свою работу. И очень быстро, – ответил полицейский. – Псих, которого мы ищем, может снова напасть. А мы понятия не имеем, как к нему подобраться. Думаете, он замешан?

– Мне плевать, замешан он или нет. Я хочу его со всеми потрохами.

Гарделла улыбнулся:

– Я предложу ему выбор.

Я не успел догадаться, что это за выбор. В дверях появился Брейден. За ним шествовал Гоуэн, держа правую руку на рукоятке пистолета.

В светлом кабинете я с интересом посмотрел на своего врага. Откуда он такой взялся? И что за люди в его развеселой компании? Казалось, он прекрасно собой владел и даже нисколько не нервничал.

– Четверо на одного? – спросил он с надменной улыбкой.

– Соотношение в твоем духе, – бросил Гарделла и повернулся к Гоуэну: – Заговорили?

– Для них это что-то вроде потехи, – ответил сержант.

– Если не удастся отправить на машине, вызову на рассвете вертолет и закроем в окружную тюрьму. Всех, кроме одного. – Гарделла улыбнулся Брейдену. – А этому любителю игр дадим еще немного поиграть.

– Только троньте, копы, потом не расхлебаетесь. – Брейден нисколько не казался напуганным.

– Ну, до смерти напугал, – буркнул полицейский. – Гоуэн, занимайся остальными. Постарайся им внушить, что они не смешно шутят.

Гоуэн кивнул и ушел. Гарделла откинулся на спинку вращающегося со скрипом стула.

– Я разъясню тебе ситуацию, Брейден. Ты вроде как юрист и должен знать, что мы не имеем права жестоко обращаться с задержанными. Но нет такого закона, который запрещал бы мне выйти попить водички.

Брейден удивленно на него посмотрел.

– Я собираюсь задать тебе несколько вопросов, – продолжал инспектор. Его голос звучал почти весело. – Как юрист, ты понимаешь, что не обязан отвечать. Но всякий раз, когда будешь молчать или пожелаешь воспользоваться пятой поправкой, я буду выходить попить воды. Ты же останешься здесь с мистером Стайлсом и мистером Трэнтером. Мистер Стайлс хотел пообщаться с тобой один на один. Но я решил, что вправе поступить по-твоему, и оставляю обоих. Хочу добавить: чтобы напиться воды, требуется чертовски много времени.

Брейден посмотрел на Питера, и я заметил, что он несколько спал с лица.

– Если ты так поступишь, тебя обвинят в соучастии в избиении, – сказал он, облизнув губы.

– Пожалуй, рискну. После того что недавно случилось, очень трудно будет предъявить Стайлсу обвинение в нападении. Итак, перейдем к вопросу номер один. Ты заявил на улице – и это слышали оба, и Стайлс и Трэнтер, – что вчера ночью смеялся под их окном именно ты.

– Ничего подобного я не говорил, – резко ответил Брейден.

– Ты сказал, что спрятался в одном из коттеджей и умирал со смеху, наблюдая, как Стайлс ищет хохочущего маньяка.

Брейден, молча, поджал губы.

– Это ты смеялся?

– Нет!

– Знаешь, кто смеялся?

Брейден посмотрел на Питера. У того было такое выражение лица, что шутнику стало не по себе.

– Прошу тебя, пожалуйста, не отвечай, – вкрадчиво попросил Стайлс.

Гарделла сонно улыбнулся.

– Меня постоянно мучает жажда. – Он оперся о ручки вращающегося кресла и начал подниматься.

– Постой! – В голосе Брейдена зазвучали истеричные нотки. – Мы не совершили никакого преступления. Нет смысла принимать побои в знак протеста против твоих противоправных действий, Гарделла.

– Говори. – Можно было подумать, что инспектор делает Брейдену вежливое предложение. Тот тяжело вздохнул.

– Не люблю жлобов. А Стайлс – самый настоящий гонящий туфту жлоб из интеллектуальных либералов. Ты этого не понимаешь, жирняк, потому что наверняка не читаешь ничего, кроме простых односложных слов.

– Неуместные оскорбления только усиливают мою жажду, – снова сладко улыбнулся инспектор.

– Таких, как Стайлс, хоть пруд пруди, – продолжал Брейден. – Почитай его статьи. Там полно разглагольствований о простом человеке, о равных правах для представителей всех рас независимо от цвета кожи, вероисповеданий и умственных способностей, много всякой чуши о демократии и обществе, где главенствует закон. Высокопарной ерунды об общественной морали. У тех, кто так говорит, обычно денег навалом и никаких проблем в жизни. Кому нужен их треп, если завтра кто-нибудь может нажать на кнопку, и мы все окажемся на том свете? Вокруг нет ни света, ни доброты. Только лживые разговоры о них. Никто ничего подобного не чувствует. Но некоторые находят в себе силы пробивать себе дорогу в жизни без пустопорожней туфты. На земле волчьи законы – к черту сладенькие слова.

– От трепачей мне хочется пить всего сильнее, – заметил Гарделла. – Я задал тебе простой вопрос: ты знаешь, кто вчера ночью смеялся? Давай обходиться без речей, как на Юнион-сквер.

Брейден покачал головой, словно взрослый, у которого никак не получается что-то объяснить малышу.

– Знаю. Но я пытался объяснить тебе причину того, что случилось.

– Прежде имя, – отрезал инспектор.

– Мой друг Дэн Митчел. – Насколько я помнил, Митчел был в их компании вторым женатым мужчиной. – Когда-то он работал актером на радио. Умеет подражать голосам других людей. Совпадение, что он оказался здесь именно в то время, когда приехал Стайлс. Мы были в баре и видели, как Стайлс остановился у конторки. Его история всем известна. Целый год ее трепали в газетах – как его спихнули с дороги и как кто-то смеялся наподобие Ричарда Уидмарка. Никто из нас не любит ни Стайлса, ни того, что он отстаивает. Сентиментальная белиберда. Нам стало интересно, как он себя поведет, если услышит смех Уидмарка. Но мысль о розыгрыше пришла не сразу. Когда бар закрылся, мы пошли в коттедж Митчелов продолжать вечер. Еще поговорили о таких, как этот Стайлс. И тут Митч предложил сыграть с ним шутку. Вышел, встал у него под окнами и изобразил Уидмарка. Не прошло и пяти минут, как из дома выскочили Стайлс, Трэнтер и ночной сторож. Понимаете, как это было смешно? Стайлс трепал на всех углах, что узнает этот смех, если опять услышит его. И не узнал. Обмануть его оказалось так просто, что стало даже обидно. И на следующую ночь он тоже клюнул, когда у нас появилась другая причина выманить его из здания. А теперь, Гарделла, прежде чем продолжать, наведи справки. Год назад, когда у Стайлса случилась авария, никого из нас близко здесь не было. Вчера мы с ним пошутили, потому что тот слишком самоуверен. Сегодня решили со Стайлсом разобраться, потому что он на людях выставил меня дураком, и я решил ему отомстить.

Я посмотрел на Питера. Он выглядел так, словно был высечен из камня. Питер, как и я, нисколько не сомневался, что Брейден про смех не солгал. Его разыграли, над ним зло подшутили, и Питер клюнул на розыгрыш. Поверил, что слышал тот самый смех, что год назад, и убедил всех, кроме бедняги Мортона Льюиса, что хохочущий приколист и есть убийца. Легковерным его сделала приобретенная уязвимость – увечье.

Гарделла не выдал ни удивления, ни других чувств.

– Значит, вы скоротали ночь, подшучивая над людьми? – спросил он. – Я не умираю от смеха только потому, что у меня слишком примитивное чувство юмора. Могу дойти до того, что дам волю мистеру Стайлсу. Какой же ты отменный подонок, приятель. – Гарделла чему-то рассмеялся. – А теперь к серьезным делам. Двух девушек до смерти закололи ножом не дальше двадцати ярдов от коттеджа Митчела, пока вы всемером до упада потешались над одноногим калекой. Сна ни в одном глазу, все в полном сознании. Согласись: кто-то сильно рисковал.

– Не соглашусь, жирняк. – Брейден сделал шаг к столу. – От закрытия бара до того момента, как Стайлс выскочил ловить своего весельчака, мы держались вместе. И каждый готов подтвердить алиби всех остальных на время убийства.

– Будет разумным, если ты больше не станешь называть меня «жирняком», – заметил Гарделла. – Лезть с комментариями по поводу моей талии я разрешаю только друзьям. И не поверю ни слову твоим семи головорезам даже под присягой. Думаю, что присяжные тоже. Но вопрос все-таки задам. Видели ли вы после закрытия бара, чтобы кто-нибудь входил в коттедж номер шесть?

– Нет.

– Но нам известно, что туда входили. Марта Тауэрс и двое мужчин, которые ее провожали.

– Мы не видели их и не слышали, – отрезал Брейден.

– И никого позднее?

– И никого позднее.

– Не слышали криков о помощи? Спрашиваю, хотя уверен, ты не побежал бы спасать даже собственную бабушку, если бы она тонула.

– Мы ничего не видели и ничего не слышали. Так уж не повезло.

– Не повезло, потому что лишились удовольствия полюбоваться, как кромсают ножом двух девушек? – Голос инспектора внезапно посуровел. Он встал из-за стола. – На этом все.

– Вы ему верите? – спросил я.

– До поры до времени. Будьте добры, позовите Гоуэна.

Мне следовало бы промолчать, но злость не позволила удержать язык за зубами:

– Вы его не спросили про Льюиса и про нападение на Лору.

– Потому что раскусил нашего приятеля, – ответил детектив. – Чтобы избежать побоев, он будет нам плести, какой он весь из себя ушлый молодчик. Но другие вопросы, если ответ на них «да», замотает. Мы еще к нему вернемся и посмотрим, что ему есть сказать. Так позовите Гоуэна.

Брейдена увели, и мы остались в кабинете втроем. Гарделла что-то записывал в блокнот. Питер подошел к окну и, повернувшись к нам спиной, смотрел в ночь.

– Не убивайтесь, дружище, – сказал ему, не отрывая взгляда от стола, инспектор. – Трудно отличить одно подражание смеху Уидмарка в «Поцелуе смерти» от другого. Тем более что своего шутника вы слышали год назад. Тут легко ошибиться. Послужит вам уроком, насколько можно вообще доверять свидетельским показаниям. Мне приходилось наблюдать, как абсолютно искренний свидетель указывал при опознании на ни в чем не повинного копа. Двое, видевшие одно и то же, описывают события по-разному. Слышат иные звуки на месте преступления. Таково уж бремя полицейского. – Гарделла поднял голову и повернулся ко мне. – А про Льюиса и Лору Причард я не спросил, потому что мне и так все известно. Помните, их семерка пыталась прорваться через полицейский кордон? Когда их задержали, Льюис разговаривал со мной. С тех пор мы за ними присматривали. Когда прокурора убивали, компания Брейдена находилась в баре. Может быть, я пытаюсь облегчить себе труд, но надеюсь, что нам следует искать одного убийцу, а не трех разных типов.

На столе зазвонил телефон. Гарделла рявкнул в трубку:

– У телефона! Питер, вас. Междугородний.

– Привет, Фрэнк, – поздоровался Стайлс. Он слушал, казалось, бесконечно долго, и морщинки у его губ обозначались все резче. Наконец он хрипло поблагодарил собеседника и, повесив трубку, остался стоять, опершись ладонями о стол. – Фрэнк Девери – мой босс. Частный детектив, которого он пустил по следу Джейн Причард, кое-что раскопал. В последние три месяца она часто встречалась с женатым мужчиной среднего возраста. Он опознан.

– Секунду, – произнес Гарделла. – Попробую догадаться. – Он откинулся на спинку вращающегося кресла и прикрыл глаза. – Макс Ландберг.

Питер ответил ему взглядом и медленно кивнул.