Из комнаты мы с Питером вышли вместе и направились по коридору к нашему номеру. Его давно подпитываемый огонек желания поймать хохочущего убийцу отца разгорелся, как раздуваемое в топке пламя. Питера, как и меня, тронуло горе Причарда и удивило холодное безразличие Лоры. Но именно воспоминание о проведенном с Джейн вчерашнем вечере довело его до белого каления. Он бросил куртку на кровать и, хромая, подошел к окну.

– Какая бессмысленная жестокость, Джим! Убить такую жизнерадостную, сердечную девчушку, у которой было все впереди! Память о ней вопиет и требует отмщения!

– Понимаю ваши чувства, – ответил я. – Джейн ждала любви, но столкнулась с такой бесчеловечной жестокостью, что не может уместиться ни в сердце, ни в сознании.

Питер ударил кулаком в оконную раму.

– Ни судебного разбирательства, ни самого сурового приговора недостаточно, чтобы поквитаться с негодяем. Сомневаюсь, что даже страх смерти способен что-нибудь затронуть в душе этого хохочущего бессердечного урода. Не могу ничего с собой поделать, все время пытаюсь представить, какими были ее последние мгновения.

– Нехорошо об этом думать, – заметил я.

– А как можно не думать. Адская оркестровка ужаса – вот что там происходило. Дьявольский смех, крики о помощи, которые из-за ветра никто не услышал, блеск лезвия ножа, неожиданно пришедшая страшная ясность, что это конец всему, мольбы о пощаде и предсмертная агония. – Питер судорожно вздохнул и ударил кулаком по стене. – Надеюсь, она умерла первой, что ее не заставили смотреть, как издеваются над подругой, и ждать своей очереди.

– Успокойтесь, – попросил я.

– Успокоиться? – Он круто обернулся. – А вы представьте: когда мы его поймаем, со всех сторон развопятся доброхоты: этот человек болен и неподвластен Моисееву закону «Око за око». Но до того, как он попадет в руки закона и врачей, я хочу улучить момент и разобраться со зверем, смеющимся над человеческой жизнью, как дефективный ребенок, давящий на стекле муху.

Я не мог припомнить, чтобы мне приходилось наблюдать подобную ярость.

– Нестерпимо сидеть здесь и ждать, когда копы, точно факиры, достанут нам из шляпы кролика. Я иду на склон, где состоятся прыжки и где сейчас весь народ. Убийца пристанет к зрителям и в толпе найдет возможную жертву. Насилие – для него наркотик. Я задаю себе вопрос: как он удовлетворял свою страсть до меня с Гербертом и до случая с Джейн? Мне еще обиднее оттого, что он наверняка среди нас. И часть удовольствия получает, наблюдая за нашими тщетными усилиями установить, как выглядит и как зовется преступник.

Питер подошел к кровати, схватил куртку с меховой шапкой и ушел. Мне представилось, что если бы сам пережил столько, сколько он, то кипел бы не меньше. Я был вне себя, страстно желал, чтобы преступника схватили и он бы понес заслуженное наказание. Но должен признаться, что нисколько не хотел столкнуться с ним в одиночку. Это работа того толстяка, который теперь, наверное, потягивает виски в кабинете Макса.

Я сел за пишущую машинку и, напечатав пресс-релиз для журналистов, пошел вниз. Рич Ландберг сидел за конторкой и сказал, что человек двадцать газетчиков торчат в баре и ждут, когда окружной прокурор выйдет к ним с обещанным заявлением.

– Приют начинает бурлить. Новость распространяется, как лесной пожар, – все уже всё знают. Макс говорит, надо вести себя как обычно. Не тут-то было!

– Но ведь никакого массового отъезда нет?

– Ни намека! Все хотят присутствовать при развязке. – Рич помотал светловолосой головой. – Не могу поверить, что этот тип до сих пор болтается где-то здесь. На его месте я бы дернул за тысячу миль.

– И тем самым выдал себя, – возразил я. – Нет, самое безопасное для него место – здесь.

– Джим, у меня в голове не укладывается: неужели тот, кто в прошлом году столкнул с дороги Питера, и вчерашний убийца – наши гости? Мы знаем почти всех. Среди них нет таких, на кого бы можно было подумать. Я твержу Максу: это, наверное, кто-то из города. Из пришлых. Много туристов приезжают посмотреть соревнования и не останавливаются в приюте. Разве что зайдут опрокинуть стаканчик или выпить чашечку кофе. Им же не запретишь. Вот и сейчас сотни таких у трамплина, смотрят соревнования прыгунов.

– Ты должен знать многих из Манчестера и окрестных городков, – предположил я.

– Конечно. Учился в Манчестере в школе. Берр, колледж в Бертоне.

– Можешь вспомнить, кто околачивался здесь год назад и снова появился вчера вечером?

– Не навскидку.

– А ты подумай. Ты знал девушек. Кто-нибудь из города за ними увивался?

– Я знал Марту, – ответил Рич. – Цыпочка что надо! Причард приехала к нам впервые. Я с ней почти не разговаривал: здравствуй – до свидания, и все дела. Приехавшая с отцом сестра вообще «рыба». До того спокойная, что отправилась смотреть прыжки с трамплина.

– Ты крутил с Мартой Тауэрс? – спросил я его.

Рич натянуто улыбнулся:

– Ей подавай кавалеров постарше, с монетой. Как-то пригласил Марту на свидание. Так она потрепала меня по голове, словно шестилетку, и посоветовала не играть со спичками, пока не подрасту и не научусь тушить огонь.

– Тебе она не нравилась?

– Я ко многим так отношусь, – угрюмо ответил Рич. – Мне восемнадцать, Джим. Весной призовут в армию. Выходит, я достаточно взрослый, чтобы воевать и умереть за свою страну, но еще маленький, чтобы делать то, что дозволено другим мужчинам. В некоторых штатах мне даже не продадут спиртного! Если я начну ухаживать за девушкой своего возраста, буду считаться малолетним преступником. Если позарюсь на такую, как Марта, рискую, что меня высмеют. Работая здесь, вижу, как каждый к каждому прыгает в постель. Но только не я. Мне надо беречь репутацию, поскольку я сын хозяина.

– Не подумай, что пытаюсь говорить с тобой свысока. Сейчас в твоей жизни самый тяжелый период. Ты уже не мальчик, но в глазах других еще не совсем мужчина. Бунтарское время. Я еще не так стар, чтобы его забыть.

– Твои слова. Бунтарское! – подхватил он.

– Не заметил, чтобы кто-нибудь еще из парней твоего возраста положил глаз на Марту? – спросил я.

– Если и так, все равно ничего не получил. Ты же знаешь, как обстоят здесь дела. Сюда не приезжают автостопом. Самый дешевый номер – двадцать баксов в сутки. Прибавь еду, напитки, расходы на лыжную экипировку. Многие берут уроки по десять баксов за час. Мы принимаем в основном молодые богатые супружеские пары, правда, не обязательно со своими собственными мужьями и женами. Марта охотилась на парней, готовых потратить на нее деньги – здесь или в городе. И без труда находила.

– Но прошлой ночью трудности все же возникли, – возразил я. – Я бы сказал, фатальные трудности. Ты не заметил, чтобы она регулярно кому-нибудь давала отставку?

– Кроме меня? – кисло переспросил Рич. – Марта не могла пригреть всех сразу, крутила с несколькими, выбирала, но редко останавливалась на одном парне два раза подряд.

– Кто стал ее избранником на сей раз?

– Мне показалось, она еще не решила. Обе девчонки приехали вчера во второй половине дня. В запасе сегодняшний день и завтра. Я так думаю, она их просеивала. А может, уже сделала выбор и остановилась на хохочущем приятеле Питера. Когда-нибудь она должна была ошибиться.

Так я попытался поработать детективом, но это мало что дало.

Дамы и господа от прессы, если можно так выразиться, как сообщил мне Рич, собрались в баре. Приближался полдень, и они не забыли, что окружной прокурор Мортон Льюис обещал сделать заявление в двенадцать.

Мне удалось обратить на себя внимание и сообщить им, что я играю роль пресс-секретаря «Дарлбрука». Надо мной посмеялись – журналистам не требовались пресс-секретари, им требовались факты. Я не располагал фактами относительно убийства, но исполнительно проинформировал их, что Джордж Причард готов сделать из кого-нибудь богача. По бару прокатился шум. Мне показалось, я вижу, как завертелись колесики в головах двух десятков людей. Прежнее романтическое стремление репортера обойти всех собратьев по цеху и добыть эксклюзив отошло в прошлое. Теперь журналисты собирают информацию всем миром. Лучше уж так, чем остаться вовсе ни с чем. Но сейчас, как в мультяшках Диснея, их глаза засияли, и зрачки словно превратились в значки доллара. С двадцатью пятью тысячами баксов в кармане можно бросить журналистику и начать писать величайший в истории американской литературы роман. Или до смерти спиться в «Бликсе» – любимом салуне всех людей от прессы. В одно мгновение я нанял для Причарда двадцать пять первых детективов.

Когда я шел обратно в вестибюль, меня остановил иронически улыбающийся окружной прокурор Мортон Льюис. Он явно слышал все, что я сказал журналистам. И в этот момент напомнил мне строящего козни средневекового правителя.

– Вы Трэнтер?

Я кивнул.

– Мне надо с вами переговорить. – Он покосился в сторону гриль-бара, где продолжали шуметь журналисты. – Значит, двадцать пять тысяч зеленых? Теперь все здесь начнут играть в полицейских и воров. Почему Причард не посоветовался со мной, прежде чем делать такие заявления?

– Он спешит добиться результатов, – ответил я.

Прокурор окатил меня взглядом холодных серых глаз.

– Вы говорите так, словно не очень верите в нас, Трэнтер.

Не было смысла спорить с ним по такому ничтожному поводу.

– Это лишь мое предположение, каковы мотивы Причарда, – ответил я.

– Гарделла сообщил мне, что вы не слышали смеха. Крепко спите. Вы в самом деле считаете, что Стайлс его слышал?

– Думаю, что да. Что такое с вашими людьми? Стайлсу почему-то никто не верит.

– Я не утверждаю, что он лжет, – уточнил Льюис. – Но взгляните на дело с нашей точки зрения. До вчерашней ночи Стайлс слышал этот смех всего один раз. Тогда он ехал на большой скорости, рядом устроил истерику отец. До того как его машина упала со склона и заживо сгорел отец, Стайлс все силы отдавал, чтобы удержать автомобиль на дороге. Ему отрезали ногу, и он два дня провел без сознания. А когда пришел в себя и достаточно окреп, чтобы говорить с полицейскими, вспомнил смех. Сказал, что так смеялся в кинокартине актер Уидмарк. Но действительно ли смех был таким? Или он только напомнил Стайлсу смех Уидмарка? Ведь, например, мне он мог и показаться похожим.

– Думаю, Питер хорошо его запомнил, если узнал, когда услышал прошлой ночью, – настаивал я. – Полагаю, что когда снова услышит, то опять узнает.

– Надеюсь, – произнес окружной прокурор. – Иначе нам придется тыркаться вслепую. – Он собрался уходить.

– У вас есть что-нибудь для мальчиков и девочек в гриль-баре?

Он пожал элегантными плечами:

– Обычная пустышка. Мы охотимся за смеющимся маньяком. У нас есть кое-какие зацепки. Арест возможен в любой момент.

– Какие у вас зацепки?

Серые глаза задумчиво посмотрели на меня.

– Ни черта у нас нет, никаких зацепок, мистер Трэнтер.

Рич Ландберг подал мне из-за конторки знак. Кто-то пытался дозвониться Питеру из Нью-Йорка по междугородней связи. Рич записал для него номер. Я решил, что Питер находится у трамплина, где собрались зрители и куда, как он считал, непременно придет убийца.

– Пойду его поищу, – сказал я. – Нужно подышать свежим воздухом.

Рич подал мне сложенный листок бланка с номером, и я отправился в свою комнату за одеждой. До трамплина было около двух миль. Я пользовался джипом приюта и пошел за ним на стоянку. Вдали, по другую сторону долины, на парковке у трамплина уже стояла пара сотен машин.

Джип, подскакивая, покатил по дороге, замерзший снег хрустел под колесами. Трамплин напоминал висевшую на склоне между двух темных сосновых массивов огромную сосульку. Набежали облака, в воздухе чувствовалось, что может пойти снег. Я разглядел черную точку: лыжник быстро катил по спуску, приближаясь к точке отрыва. Когда он взлетел в воздух, раздался рев толпы. Видимо, прыжок удался.

Я оставил джип на площадке с другими машинами и пошел к подножию трамплина. Питер должен быть где-то там, среди зрителей.

Люди здесь были такие же, как большинство американских болельщиков. Спортивные игры смотрят миллионы, и лишь немногие разбираются в том, что происходит. Места у пятидесятиярдной линии считаются самыми крутыми, но истинный ценитель футбола сядет выше, чтобы наблюдать, что происходит по обе от нее стороны. Зрители партии гольфа восхищаются дальностью полета мяча, но заядлый болельщик следит, как будет нанесен удар клюшкой.

Ничем не отличаются от других и те, кто приходит посмотреть прыжки с трамплина. Толпятся у конца разгонной дорожки, охают и ахают, восторгаясь длине полета, но не видят всей картины приземления и не замечают тех нюансов, которыми руководствуются судьи, когда начисляют очки. Не понимают, на какой риск идет спортсмен и зачем он это делает. Втайне надеются, что прыгун упадет. Приходят в волнение от звука полета, от удара лыж о склон при приземлении или от мелькания рук, ног, лыж при неудачном падении.

Выше поднимаются те, кто действительно разбирается в прыжках, любуется красивыми моментами, зная, почему судьи принимают то или иное решение. Они оценивают энергичность старта, устойчивость лыжника при разгоне, положение тела, которое обеспечивает максимальную скорость, расчет точки отрыва и уверенность полета. Обращают внимание, как спортсмен держит лыжи – параллельно, кончики чуть приподняты, чтобы увеличить подъемную силу – как, не сгибая, наклоняет вперед корпус и прижимает руки к бокам. И наконец приземление: колени гасят силу удара, одна лыжа чуть впереди другой. Спортсмен несется к финишу и, чтобы не врезаться в толпу или в ограждение из соломы, выполняя «кристи», резко тормозит при повороте.

«Все, как в жизни», – подумал я. Большинству интересно, насколько далеко улетел спортсмен. Те, кто разбирается в прыжках, судят, как ему это удалось. Оценивают умение, с великим трудом приобретенную технику, способность идти на взвешенный риск.

Я протолкался в середину стоящей за соломенным ограждением толпы. Многие лица узнавал – встречал людей в баре, в приюте или на окрестных склонах. Кто-то мне небрежно кивнул, а я чувствовал, как растет напряжение внутри: где-то здесь, совсем рядом, мог оказаться тот смеющийся весельчак.

Из громкоговорителя на склоне прозвучала фамилия следующего спортсмена: «Номер тридцать два. Представитель лыжного клуба Аргайла Роберт Дауд. Первый зачетный прыжок».

– На тренировке он был великолепен, – бросил кто-то.

Тот молодой человек, который накануне вечером угостил в баре Джейн. Я взглянул на вышку трамплина: спортсмен замер, ожидая отмашки флага на старте. Бобби Дауд! В обычных обстоятельствах я мог представить его чувства. Он оценивал бы соответствие лыжной мази поверхности снега, температуру воздуха и направление ветра по положению зеленой веточки. Спортсмен совершил долгий подъем, замерзая, ждал своей очереди, и теперь у него от волнения в животе порхали бабочки. Мог ли он в этот миг забыть о светлой, трепетной, жизнерадостной девушке? Знакомство с ней, ее смех? Не переживал ли сейчас и у подножия холма бессмысленный ужас ее смерти?

Судья на старте дал отмашку. Сначала я увидел, как понеслась по разгонной дорожке фигурка лыжника, и лишь затем долетел сигнал горниста. Наверху свистел рвущий одежду лыжника ветер, но внизу этого не слышали. Прыгун на мгновение скрылся из виду. И вот – он уже взмыл в воздух: наклонился вперед, лыжи приподняты, летит, как стрела, выпуклая часть уклона уже осталась позади. Несется к нам, словно огромная бескрылая птица. Стук лыж о землю в момент идеального приземления. Спортсмен еще продолжает скользить, а судьи уже отмечают точку его касания с землей. Передают по телефону наверх длину прыжка. Дауд боком тормозит и останавливается в десяти футах от того места, где стою я.

Гром аплодисментов. Дауд наклоняется, расстегивает крепления и снимает лыжи.

– Потрясающе, Бобби! – кричат из толпы.

Друзья бегут поздравить с успехом. Дауд, улыбаясь, сдвигает очки на лоб. Натыкается на меня взглядом, и его улыбка меркнет. Он кладет лыжи на плечо, обходит ограждение и жестом подзывает меня.

– Мы не знакомы, мистер Трэнтер, но мне известно, кто вы такой.

– Отличный прыжок, – хвалю я.

Нас прерывает голос из громкоговорителя: «Оценка номера тридцать два, представителя лыжного клуба Аргайла Роберта Дауда – восемнадцать очков!»

Толпа взрывается овациями. Максимальный балл – двадцать. Но достигнуть его никому никогда не удавалось. Восемнадцать очков – прекрасный результат.

– Еще один такой же прыжок, и приз ваш, – сказал я.

Он будто меня не услышал.

– Есть новости?

– Никаких.

– Не могу поверить. – Он покачал головой. – Такая милая девушка. Не могу избавиться от чувства, что я тоже виноват в ее смерти.

– Почему?

– Эти чертовы соревнования так много для меня значили. Я угостил ее в баре и, как придурок, отправился спать. Если бы я с ней остался…

– Вы бы все равно не пробыли так долго. Трагедия произошла около трех часов ночи.

Дауд посмотрел на вершину холма.

– Мне надо подниматься для второго прыжка. Могу я чем-нибудь помочь?

– Слушайте, о чем говорят, – попросил я. – Не рассмеется ли кто-нибудь так, что похолодеет кровь.

Дауд колебался:

– У меня такое ощущение, что ключ к разгадке – другая девушка. А Джейн ни при чем и просто случайно попала под руку. Если бы выяснить, что затевала Марта, это бы сэкономило много усилий.

– Есть соображения?

Дауд снова замялся:

– Хозяева такого заведения, как «Дарлбрук», не станут распространяться о своих гостях. Не знаю, что Макс сообщил полиции, но уверен в одном: от этого человека ничего не ускользает. Подозреваю, он мог бы дать подробный отчет, что собой представляла Марта Тауэрс. Понимаю, ему никого не хочется впутывать, но таить информацию тоже нельзя. Убийца может опять нанести удар – не здесь, так где-нибудь в другом месте.

– Справедливо, – кивнул я.

Он направился к подъемнику, чтобы вернуться к вершине трамплина и в обогреваемой хижине ждать, когда наступит очередь совершить вторую попытку. Я подумал, что он прав насчет Макса.

Хозяин приюта намекнул, какой была Марта Тауэрс, однако не назвал ни одного имени. Они с Хеддой беспокоились, чем трагические события обернутся для их бизнеса. Развязать язык значило бы показать клиентам, что они замечают и запоминают больше, чем тем хотелось бы. Их скромность – важное условие их дела – будет поставлена под сомнение.

Я стал высматривать Питера – его нигде не было. Протолкался к другому краю толпы – безрезультатно. Он как будто испарился.

В нескольких ярдах от конца спуска стояла палатка, где продавали кофе. Я начал замерзать и направился к ней. Вокруг толпились люди с хот-догами и картонными стаканчиками. Пришлось отстоять очередь. Кофе разливал Джек Кили – тот самый, что дежурил ночью. Подавая мне стаканчик, он улыбнулся.

– Ничего на холме не происходит?

– Пока ничего не заметно, – ответил я.

Он отвернулся и стал обслуживать следующего клиента, а я переместился к концу стойки. И вдруг обнаружил, что стою рядом с Лорой Причард. Двумя руками в варежках она держала картонную чашку с кофе так, словно это был стакан с виски. Девушка успела сменить городское платье на свободные брюки, сапоги, серое каракулевое пальто и казачью шапку. Бледная и напряженная, она из-под темных очков разглядывала окружающих ее людей.

Я поставил стакан и протянул ей пачку.

– Хотите сигарету?

Лора удивленно посмотрела на меня:

– Ах, это вы, мистер Трэнтер. Да, спасибо. – Она тоже поставила кофе на стойку и сняла варежку. Я щелкнул зажигалкой, и она глубоко, почти жадно затянулась. – Я должна извиниться перед вами.

– За что?

– Ушла в то время, как мистер Стайлс рассказывал отцу о вчерашнем вечере. Просто не могла слушать.

– Конечно, тяжело, – кивнул я. – Но вашему отцу требовалось выслушать.

– Требовалось, – с горечью согласилась она.

Я понял чувства Лоры: враждебность ее отца ни от кого не скрылась.

– Она была его любимицей?

– Да. – Ее голос дрогнул. Взгляд сквозь темные очки устремился на трамплин. Вдалеке прозвучал сигнал гонга – стартовал новый прыгун.

– Я был единственным ребенком и не знал ревности к братьям и сестрам, – заметил я. Мне показалось, что в ее глазах мелькнул испуг. Она чем-то напомнила мне Джейн. Была бы Лора в веселом настроении, сходство было бы сильнее.

– У Питера Стайлса, кроме Джейн есть своя причина желать, чтобы расследование успешно завершилось. Ведь так? – спросила она.

– Тот же тип погубил его отца и стал причиной увечья. Но всякий, кто знал Джейн, скажет, что вполне достаточно одной ее смерти. Наверное, и знакомые Марты Тауэрс чувствуют то же самое. Не обязательно иметь личные причины – любой человек пожелает, чтобы негодяй поскорее попался. – Я посмотрел на ее плотно сжатые красные губы. – Хотите совет?

– Какой?

– Не накручивайте себя. Выбросьте из головы. Рано или поздно вам придется к этому прийти.

Она бросила сигарету в снег и резко наступила на нее.

– Обойдусь без ваших прописных истин, мистер Трэнтер.

– Простите. В некоторых прописных истинах таится глубокий смысл. Кстати, меня зовут Джим.

Не обращая внимания на мои слова, Лора посмотрела на людей у ограждения.

– Как распознать среди них человека? На улице города встречаешь прохожего и понимаешь, богат он или беден, какая его профессия – художник, актер или кто-нибудь еще, наблюдаешь множество людей разного типа. Например, подобных отцу. А здесь всех словно одели в форму. Лыжную форму. Люди кажутся одинаковыми. Надо найти садиста, который убивает ради удовольствия. Но тысячи молодых людей моего поколения живут ради удовольствия, хотя не такого экстремального, как у вашего хохочущего приятеля. Мистер Стайлс как-то написал на эту тему очень интересные статьи – о презрении к закону и порядку, об отсутствии традиций, о бесцельности существования. Но возможно ли узнать человека здесь? Все на одно лицо – в одинаковой одежде, с одинаково цветущими лицами, холодными и твердыми, словно снег и лед.

– Будем слушать, не засмеется ли он опять, – сказал я.

– А я явилась сюда, надеясь, что увижу у него на лбу выжженную отметину.

– Какую?

– Печать вины.

– Мы найдем его!

– Хотелось бы верить. – Лора неожиданно изменила тему. – Давайте я вам помогу – кое в чем просвящу? Только пойдемте ко мне в машину, а то у меня замерзли ноги.

Следуя за ней, я ломал голову, что она собирается мне сказать, что могло бы помочь. Желтый «кадиллак» с откидным верхом был именно такой машиной, какую ждешь увидеть у Джорджа Причарда – эффектную, одну из лучших. Мы забрались на сиденье, Лора включила мотор, и в салон стало поступать долгожданное тепло. Она застыла, положив руки в варежках на руль. Мотор негромко урчал.

– Если вы единственный ребенок в семье, – сказала Лора, не поворачивая головы, глядя прямо вперед, – вам не понять все сложности взаимоотношений между сестрами: любовь и привязанность, с одной стороны, ревность, соперничество и открытый антагонизм – с другой. Я любила Джейн, но мы во многом были противоположными полюсами. Но сейчас книга захлопнулась, тема Джейн Причард закрыта – она умерла. Настало время панегириков. Перебирать в памяти все самое дорогое, что связано с ней, маленькой и подростком. Отец вспоминает и в душе умирает. Я тоже все помню и чувствую вот здесь. – Лора прижала руку в варежке к груди, словно ощущала физическую боль, и горестно выдохнула. – Можно еще сигарету?

Я дал и помог прикурить от автомобильной зажигалки.

Она, помолчав, продолжила:

– Я пообещала кое-что рассказать, что может помочь. Но прежде вам надо понять про нас с Джейн. Нас воспитывали не обычно, а наш отец – не обычный отец. – Лора откинулась назад, устроив голову на спинке сиденья и полузакрыв глаза. – Постараюсь быть искренней. Все в мире происходило, как того желал отец, – кроме его брака. Он был на виду в школе, спортсмен, о котором шла молва в колледже. Стоило переступить порог одного из его клубов, как отца тут же окружали десятки друзей. В своем деле он король. У него не складывались отношения с единственным человеком – самым важным, моей матерью. От того, как она с ним поступила, он не сумел оправиться. Бросила его и сбежала с другим мужчиной. По сей день, встречая друга или знакомясь с человеком, отец боится, что над ним посмеются. Самое подлинное его чувство – ненависть. Ненависть к моей матери.

– Своим поступком она дала ему повод и еще бросила дочерей.

На мгновение ее веки под темными очками сомкнулись.

– Тема матери не имеет к нашему разговору отношения. Я не могу ее судить. Хочу сказать одно, Джим, это было не решение матери оставить нас с Джейн. Ее потянуло к другому мужчине, чтобы получить то, чего не мог дать ей муж. Отец нанял частных детективов следить за ней, и, как говорится, они застали ее на месте преступления. У нее не осталось другого выбора – только уйти. К счастью, Хью Себастьян оказался приличным человеком. Мать уже четырнадцать лет замужем за ним. Этот брак, вероятно, оказался удачным.

– Вероятно?

– Я так слышала, Джим. А с матерью с тех пор, как она ушла от нас четырнадцать лет назад, ни разу не виделась. – Алые губы Лоры задрожали, она открыла глаза. В них отражалась боль. – Отец воспитывал нас иначе, чем воспитывают большинство детей. Нас учили бороться с грехом, но также чураться материнской любви. Втолковывали, что главная цель человека – независимость. Сразу после школы нас расселили по разным квартирам. Обеспечивали средствами на жизнь, но недостаточно, чтобы отказаться от заработка. Отцу со всех сторон твердили, как он мудр, обворожителен, многоопытен. Его дочери должны вырасти особенными женщинами. – Лора горько усмехнулась. – Так и получилось. Но правда заключается в том, что самое главное для него было, чтобы мы ему не мешали. Я его за это не виню. В наш век пятьдесят лет не старость. У него было право на личную жизнь, чтобы две его дочери не подглядывали за ним. Вот именно поэтому он отослал нас из дома, а не потому, что был мудр и предусмотрителен.

Я ждал, чтобы она продолжала.

– Большинство детей воспитываются на «Винни-Пухе», «Паутине Шарлотты» и «Алисе в Стране Чудес». Нас же вырастили на сказке, которую сочинил отец. В ней все мужчины оказывались нашими врагами, готовыми меня и Джейн погубить. Нам запрещалось идти по стопам матери. Самостоятельность возводилась в абсолют, а замужество, как форма зависимости от мужа, отрицалось. Следовало отказаться от всех любимых мужчин, кроме, разумеется, самого отца. Мы реагировали по-разному. – Лора посмотрела на меня почти вызывающе. – Я восстала. Как только зажила отдельно, закрутила несколько романов и не таилась. Отец узнал и возненавидел меня за это. Я несколько раз влюблялась, но каждый раз чувство угасало, потому что боялась, что мой избранник будет похож на отца. Именно это он имел в виду, когда сегодня сказал, что мне не понять образа мыслей Джейн. Я паршивая овца. По нему, было бы лучше, если бы в морге в Манчестере лежала не она, а я. – Лора затушила сигарету в пепельнице. – Без комментариев?

– Да, – кивнул я. – Ваша жизнь принадлежит только вам.

– Спасибо, что не стали ораторствовать. – Она тяжело вздохнула. – Каким же окольным путем я добираюсь до Джейн. Сестра вела себя не так, как я. Энергичная, очень живая, она нравилась мужчинам, и ее тянуло к ним. Но вбила себе в голову, что будет ждать избранника, сколько бы ни потребовалось времени, чтобы он, наконец, замаячил на горизонте. Открыто говорила об этом со мной. Решение далось ей не просто. Сколько раз она оказывалась на грани того, чтобы сдаться. Но держалась. Может, это чистейшая романтика. А я – паршивая овца. Но кое-что меня беспокоило. Настанет день, когда у нее не останется сил сопротивляться, и она скажет себе – вот тот самый мужчина, а он окажется совсем не таким. И, как мне кажется, именно это и случилось.

– Случилось? – воскликнул я. – У меня сложилось впечатление…

– Знаю. Так Питер Стайлс сказал отцу. – Голос Лоры стал хриплым. – Но три или четыре дня назад мы договорились пообедать с Джейн. В то самое мгновение, когда я входила в ресторан, где мы условились встретиться, я поняла, что-то случилось. Джейн светилась, как звезда на верхушке рождественской елки. Появился заветный мужчина. Кто он? Она не скажет мне имени. Есть причина сохранить его в секрете. Какая причина? Она только улыбнулась и сказала: «Придет время, я с ним познакомлюсь – первой». А пока она едет в «Дарлбрук» с Тауэрс. Ее избранник тоже будет там. Как я поняла, они собирались провести что-то вроде предсвадебного путешествия.

– Не складывается, – удивился я. – Кто бы ни был ее избранник, прошлый вечер они провели порознь. А следующий день Джейн наметила провести с Питером. Может, тот человек не приехал?

– Или он из участвующих в соревнованиях спортсменов. – Лора кивнула в сторону трамплина.

– Не идеальные обстоятельства для предсвадебного путешествия.

– Почему же он не объявился?

Я промолчал. Первое, что приходило в голову: Джейн сделала неверный выбор. Ее знакомый мог затаиться, боялся, что его впоследствии обвинят в убийстве. Не хотел, чтобы стало известно о поездке в «Дарлбрук».

– Вы явно спрашиваете себя, уж не женат ли он? – продолжила Лора. – Я тоже. Джейн так тянулась к нему, что ее ничего не стоило обмануть.

– У нас нет способа узнать, был он здесь или нет, – заключил я.

– Единственный человек, кому доверилась сестра, убит. Марта Тауэрс наверняка знала, кто ее избранник.

В глубине сознания я представил смех, который описал мне Питер. Трудно поверить, чтобы смеющийся таким образом человек мог стать для Джейн «желанным мужчиной». Но я понимал, что выдуманный мной образ сформирован рассказом Питера, который ненавидит этого человека, и не имеет ничего общего с действительностью. Его смех в моменты, когда не было места насилию, мог быть, напротив, чарующим.

– Они познакомились в другом месте, скорее всего, в Нью-Йорке, – начал размышлять я. – Куда-то ходили, проводили вместе время. Джейн не решилась бы на романтическое путешествие с ним, если бы хорошо его не узнала. Похоже, это не в ее характере.

– К чему вы ведете?

– В какие рестораны она предпочитала ходить? Был ли у них с Мартой Тауэрс излюбленный бар? Джейн могла познакомиться с этим мужчиной через подругу. Тогда понятно, почему она доверилась Марте, а не вам. Учитывая размер обещанного вашим отцом вознаграждения, официанты или бармены постараются что-то вспомнить. Друзья Марты могут знать, с кем встречалась Джейн. Еще есть люди, работающие в доме, где жила Джейн. Ее знакомый, возможно, не раз приходил к ней.

– Попробую что-нибудь разузнать по телефону, – кивнула Лора. – Мне известны в городе всего два места, где постоянно бывала Джейн. – Девушка ударила кулаком по рулю. – Ну, почему этот человек прячется, если он ее любил?

– Мы его найдем, – пообещал я.