Первой мыслью Джона стало: надо предать гласности версию Шамбрена, чтобы защитить потенциальную жертву Муна, – он нисколько не сомневался, что эта версия верна. Но ему тут же объяснили, что эффект получится отрицательный. Мун насторожится, оставит прежний план и придумает новый. У него будет время спрятать концы в воду – подчистить банковские счета, надежно скрыть пишущую машинку. А если история просочится в средства массовой информации, у него появится шанс обвинить Шамбрена в клевете. Да и как предупредить жертву? Не стоять же в вестибюле «Бомонта» и похлопывать всех проходящих по плечу: «Уж не вы ли тот человек, за которым охотится Мун?»

Кошки-мышки. Наблюдай за котом, и узнаешь, где мышиная норка.

Возможная помощь от миссис Хейвен и Гамаэля задерживалась. Пожилая дама снимала в опере ложу и по вторникам ходила на спектакли. И сегодня уехала на допотопном автомобиле, которым управлял под стать ему древний шофер. Гамаэль был не с ней, но и в номере его не оказалось. Портье со стороны Пятой авеню вспомнил, что видел, как он недавно выходил из отеля. Гамаэль часто прогуливался – иногда подолгу, иногда по несколько минут. Трудно было предсказать, когда он вернется. По вечерам он любил заглядывать в «Голубую лагуну» – гостиничный ночной клуб, где в десять часов начиналось представление. Он ужинал и смотрел полночный повторный показ.

Шамбрен предложил, чтобы Джон и Элисон поужинали в «Голубой лагуне».

– Дайте мне знать, если Гамаэль появится. Миссис Хейвен возвратится не скоро, после одиннадцати – вагнеровские оперы длятся долго.

Все вокруг казалось очень странным. Джон горел желанием действовать, но не знал, что предпринять. Мун и Шторм находились в пентхаусе. Если Великий человек соберется неожиданно уходить, всех заинтересованных лиц немедленно оповестят. А пока оставалось сидеть и ждать.

Джон наконец добрался до душа. Полицейские перенесли его вещи в другой номер. Он надел вечерний костюм и ждал Элисон в вестибюле. Она жила всего в двух кварталах от «Бомонта».

Он заметил, как она миновала вращающиеся двери со стороны боковой улицы. И пока шла в его сторону своей покачивающейся походкой, гордо держа голову, у него сдавило в груди. Элисон, несмотря на теперешние неприятности, оставалась сама собой: честной, прямой, женственной, несгибаемой и невозмутимой.

– Прекрасно выглядите, – сказала она.

– Вы тоже, – ответил Джон.

Элисон рассмеялась банальной вежливости. Она была красива, так красива, что это даже заставляло страдать. Элисон взяла Джона за руку, и они пошли через вестибюль ко входу в «Голубую лагуну». Метрдотель у неизменного бархатного каната провел их к столику, который зарезервировал для них Шамбрен.

В помещении царил полумрак. Оркестр из сведенных в интересную комбинацию пианино, флейты, ударных и басовых наигрывал замысловатые джазовые ритмы.

– Мистер Шамбрен заказал вам ужин, – объявил метрдотель. – Выбор коктейлей и вин за вами, мисс Барнуэл.

– Тот мартини, который нам не удалось выпить, – предложил Джон.

– Отлично, – согласилась Элисон. – Мистер Шамбрен – гурман. Вряд ли нам принесут гамбургер.

– Можно даже держаться за руки, хотя сегодня не будет Ланы и Ефрема.

Элисон настороженно посмотрела на него:

– Не слишком ли мы спешим?

Сердце гулко ударило в ребра Джона. Не оставалось сомнений в том, что она имела в виду. Но прежде чем он успел что-либо пробормотать, Элисон продолжила:

– Я не уверена в себе, Джонни. С тех пор, как потеряла свою половину, я завожу друзей, если им необходима дружба. Вы нуждались в дружбе, и мне легко было ее предложить. Но…

– Что «но», Элисон?

– Я давно оставила помыслы об остальном. Кручусь в этом ужасном бизнесе, и мне постоянно больно. Но я говорю себе, что моя боль оттого, что так сильно скучаю по Биллу. Почему? Ведь прошло четыре года. Я пытаюсь вспомнить, как он выглядел, и оказывается, что Билл похож на тебя.

– Элисон! – Джон хотел взять ее за руку, но она мягко отстранилась.

– Не надо, Джонни. Когда я сказала, что мы будем смотреть кино, взявшись за руки, то имела в виду как товарищи. Милый пустячок. Но теперь чувствую по-другому, и это меня тревожит. Давай повременим, Джонни, пока я тебя не узнаю. До сих пор видела тебя только в экстремальных ситуациях. Ты вел себя прекрасно. Но каким будешь за завтраком, или обучая жену какой-нибудь игре, или за рулем автомобиля? В обычных обстоятельствах, когда ничего не грозит?

– Ты давно читала газеты? – мрачно спросил Джон. – Мы живем в обстановке всеобщего кризиса, и кто знает, когда он закончится. Когда я увидел, как ты идешь в вестибюле, сказал себе: вот если бы мог жить с ней бок о бок в обычной, нормальной обстановке! Я бы постарался ей угодить. О толике такой жизни мечтает каждый из нас.

Официант принес запотевшие стаканы с мартини.

– Давай немного притормозим, Джонни? Ладно?

– Очень хочется ответить «нет». Но я отвечаю «да», дорогая Элисон.

Она подняла стакан:

– За нас, Джонни. Как бы все ни обернулось, выпьем за нас!

В кабинете на четвертом этаже Пьер Шамбрен налил в чашку горячий, дымящийся кофе по-турецки. После дня работы его стол был завален деловыми бумагами: приказами на подпись, отчетами руководителей отделов, письмами, записями пропущенных телефонных звонков – и со всем этим лишь один он мог разобраться. Среди прочего здесь лежали предложения Амато по проведению субботнего праздника. Шамбрен ни к чему не прикоснулся, с чашкой в руке подошел к окну и посмотрел в темноту Центрального парка, кое-где пробитую огоньками уличных фонарей. В этом маленьком человечке кипел необычный гнев. Его привычный отлаженный миропорядок перевернул вверх дном Обри Мун. Тот бросил ему вызов. Всю трудовую жизнь Шамбрен пытался противостоять напористой силе денег. Его оружием было внешнее обаяние, невозмутимость, стремление вникнуть в любую деталь, постоянное изучение человеческих капризов. Кроме того, имелась личная служба разведки, снабжавшая Шамбрена информацией, которую он пускал в ход, если требовали обстоятельства. Но в битве с Муном такого оружия было недостаточно. Служба разведки не могла отыскать одного важного ключа: кто тот человек, которого планировал убить Мун? Чтобы разобраться, следовало понять, почему Мун взял на себя труд так искусно обставить предстоящее преступление.

Что могло бы повредить Муну, спрашивал себя Шамбрен. В его жизни было много некрасивых историй, похожих на ту, что приключилась с Макайвером. Он бы посмеялся над любым, кто бы пригрозил, что расскажет миру о его жестокостях. Репутация Муна зиждилась на легенде о человеке-садисте. Неужели он совершил преступление, о котором некто готов заявить во всеуслышание? Если так, почему неизвестный медлит с откровением? Что касается финансовой стороны, тут Мун неуязвим.

Ответ кроется в извращенной натуре Муна, говорил себе Шамбрен. Какая его главная слабость? Тщеславие, неумеренное тщеславие. Тяга к постоянному всеобщему вниманию. Не важно, что выставлять в себе напоказ – добро или зло, – только бы стоять на авансцене, которая значила для него больше, чем жизнь. Мун потратил двенадцать лет, преследуя семью Макайверов, потому что Уоррен задел его тщеславие, рассказав всем, какой он трус. Стоило нанести относительно небольшой ущерб его самолюбию, и Мун мог превратиться в вечного заклятого врага.

Шамбрен вернулся к столу и, поставив пустую чашку, усмехнулся. «Почему» могло оказаться настолько абсурдным, что догадаться невозможно. Марго Стюарт, например, могли убить, потому что она готовилась поведать свету, что у Великого человека безволосая грудь. А если серьезно – что он импотент и все его разговоры о победах над женщинами сплошной обман и чепуха. Узнай он, что его секретарь готова открыть тайну, и Мун-садист превратился бы в бешеного Муна-убийцу. Но где искать ответ? Вряд ли эта девчонка Стюарт могла знать подробности какой-нибудь старой истории, иначе ее смерть не была бы такой непродуманной. Что-то она, конечно, пронюхала и за это поплатилась жизнью. Но главная цель – не она. В противном случае ее убийство было бы лучше спланировано.

Шамбрен сел за стол и отодвинул в сторону гору бумаг. Взял утренние газеты и стал перечитывать все, что было опубликовано о Муне. Где-то здесь таился ключ к разгадке или имелось свидетельство. Шамбрен снял телефонную трубку и попросил соединить с пентхаусом М. Телефон был занят.

– Занят уже некоторое время, – объяснили ему. – Мистер Шторм диктует издательству текст завтрашней колонки.

– Тогда дайте мне мистера Амато.

– Думаю, он ушел домой, сэр.

Шамбрен нетерпеливо поморщился и положил трубку на рычаг. Он хотел получить список гостей на субботний праздник. У него появилось ощущение, что намеченная Муном жертва должна быть среди них. Мун непременно включит этого человека в список, даже зная, что тот не придет. Пропустить его значило бы приковать внимание к отсутствию человека на торжестве. А список у Амато должен быть, поскольку ему заказаны рукописные карточки для размещения приглашенных по столам.

Шамбрен уже начал подниматься из-за стола, когда кое-что привлекло его внимание в «Трибюн». Он так и остался стоять, глядя на газетную полосу, и вдруг начал тихонько насвистывать. И снова взялся за телефон:

– Соедините меня с домом мистера Амато.

Лейтенант Гарди, хоть и не мог похвастаться игрой мысли, которой щеголяют книжные детективы, был основательным и цепким. Он безоговорочно принял версию Шамбрена по поводу Муна и представлял, какие его ждут трудности.

Муна нельзя пока трогать. Первым побуждением Гарди было арестовать его и посадить в надежное убежище. Если человеку грозит расправа, полиция вправе принять меры по его защите. Но Гарди понимал, адвокат вытащит Муна из темницы задолго до того, как они что-нибудь найдут и выдвинут против него обвинение.

Первое, что следует сделать, – предпринять все возможное для охраны Муна в «Бомонте». И в это время потянуть за две тоненькие ниточки – банковские счета и пишущие машинки. В пентхаус был послан детектив Груббер взять образцы шрифта пишущих машинок. Если Мун заупрямится, Груббер ему скажет: образцы нужны, чтобы проверить бумаги, найденные в номере убитой Стюарт. Пусть Мун немного попотеет от страха.

Гарди висел на телефоне, стараясь обнаружить чиновников из банка Муна и трастовой компании «Уолтхэм». Он надеялся, что ему помогут обследовать счета Великого человека. Если обнаружится, что в соответствующее время сняты интересующие суммы, это уже кое-что. Хотя для Муна не смертельно. Богачи нередко тратят помногу, особенно такие, которые выкладывают сорок тысяч долларов за дружескую вечеринку. Связь доказать скорее всего не удастся, но этого будет достаточно, чтобы Гарди понял: они на правильном пути. Впоследствии и другие поймут, что совпадение выглядит сомнительным.

Гарди огорчался – заняться счетами не получалось до утра. Требовалось присутствие определенных лиц, и хранилища имели специальные замки, которые не откроются до заданного времени.

Лейтенант только покончил со звонками, когда явился с докладом детектив Груббер. В апартаментах Муна была всего одна пишущая машинка.

– Мун все, что сочиняет, диктует на магнитофон. Потом Стюарт ему перепечатывала. Я взял образцы шрифта – машинка в пентхаусе «Ундервуд». Шрифт не совпадает с тем, каким были напечатаны письма.

Гарди уныло поморщился.

– Но это еще ничего не значит, – энергично продолжил Груббер. – Машинка взята напрокат. Прежнюю поменяли на эту примерно месяц назад, то есть через четыре-пять недель после того, как были напечатаны письма Прим и Уилзу. С тех пор компания провела ремонт машинки, так что ее характеристики могли измениться.

– Черт! – выругался Гарди. – Как принял твой приход Мун?

– Я его не видел, – ответил детектив. – Там был Шторм, Мун отдыхал. Журналист жаловался, мол, какой утомительный день выпал Великому человеку. Но нисколько не возражал против того, чтобы я взял образец шрифта.

– Неудивительно, что ты такой веселый. Мун бы тебе показал – просто так, ради развлечения.

Оба направления расследования зашли в тупик, и Гарди вдруг стало не по себе. Очень хотелось, чтобы все складывалось так, как ему хотелось. Он поднялся на лифте на этаж пентхауса. У того, что значился под литерой «М», два человека сидели на принесенных служителем стульях. Они доложили, что кроме Груббера и Шторма посетителей не было. Последний, как пришел пару часов назад снизу после допроса, так больше не выходил.

Гарди поднялся к пожарному выходу на крышу. Там два человека жались друг к другу. Холод в февральский вечер пробирал до костей.

– Мы здесь замерзнем до смерти, лейтенант, – пожаловался один. – Можно нам дежурить по одному, по очереди?

– Мне нужно, чтобы здесь находились двое, – отрезал Гарди. – Пришлю еще двоих вам на подмену.

– Еще бы кофе…

– Организую. – Лейтенант посмотрел в темные окна соседнего пентхауса. Миссис Хейвен, как он помнил, была в опере. – Не забывайте, о чем я вам говорил. Некто может попытаться проникнуть в жилище Муна, но по-настоящему меня интересует другое: не соберется ли он сам выйти из дома?

Зябко потирая руки, он вернулся в здание. Для того чтобы проверить пост на служебной лестнице, который он установил, выслушать Шамбрена, нужно было либо пройти через апартаменты Муна, либо спуститься на пролет и оттуда перейти на служебную лестницу. Гарди не хотелось встречаться с Великим человеком, и он пошел вниз, миновал коридор и начал подниматься по служебной лестнице.

Но осилил только несколько ступеней, как увидел своего человека, распростертого головой вниз.

Его охватила холодная ярость. Полицейского ударили сзади. На шее зияла рана и темнел огромный синяк. Дыхание было неровным, парень серьезно пострадал. Гарди перевернул его, чтобы он лежал ровнее. Затем, одолев последние ступени, позвонил в апартаменты Муна и одновременно проверил, заперта ли дверь. Он держал палец на кнопке звонка и другой рукой колотил в створку.

Гарди показалось, что прошло бесконечно много времени, прежде чем щелкнул засов, звякнула цепочка и дверь открылась вовнутрь. На него сквозь очки сердито посмотрел Уиллард Шторм.

– Какого черта? – возмутился он. – Не могли явиться, как нормальный человек, через парадную дверь?

Гарди протиснулся мимо него в кухню.

– Где Мун?

– Спит. По крайней мере, спал до того, как вы начали крушить стены.

– Идите к телефону и вызовите местного врача. Мой человек серьезно пострадал.

– Постойте! – воскликнул Шторм. – Вы не имеете права беспокоить мистера Муна. Я…

– Идите к телефону! – крикнул Гарди.

Еще не поднявшись на десяток ступеней в пропахшее благовониями жилище, он понял, что Муна не застанет.