Через пять минут в кабинет Элисон явился лейтенант Гарди. Джон еще в вестибюле связался с Джерри Доддом и просил, чтобы тот нашел полицейского.

Гарди был свидетелем всего, что происходило в «Гриле», и не захотел выслушивать рассказ об уже знакомых ему событиях.

– Что вы заметили, чего не было на поверхности? – нетерпеливо спросил он.

– Ничего. Что я должен был заметить? – удивился Джон.

– Черт возьми, Уилз, вам следовало высматривать того, кто отвалил десять тысяч зеленых за то, чтобы вы кокнули человека. Если мы верно о нем судим, он тоже был в «Гриле» и следил за представлением Обри Муна. Так что вы видели?

Джон медленно покачал головой:

– Боюсь, я, подобно остальным в баре, увлекся тем, как вели себя Мун и компания. К тому же с самого начала стало очевидно, что он меня узнал и что-то рассказал Шторму.

– Понятно, – буркнул Гарди. – А чего вы ожидали? Что после того, как он двенадцать лет преследовал вас, не знает, как вы выглядите? Я наблюдал за всем и за вами и могу сказать, что тот, кто дал вам денег, чтобы убили Муна, должен остаться довольным. Невозможно вообразить, чтобы кто-то мог ненавидеть другого человека сильнее, чем вы Муна. Мистер Икс наверняка считает, что его капиталовложения еще способны окупиться. Но вы с мисс Барнуэл должны были попытаться его вычислить. Неужели ничего не подметили?

– Меня настолько захватило происходящее, что забыл, зачем туда пришел, – ответил Джон.

Гарди кисло улыбнулся.

– А мисс Барнуэл отстаивала при всех свою добродетель и, естественно, вокруг ничего не замечала.

– Спасибо и на том, что отдали должное моим трудностям.

– За последние сутки я кое-что выяснил об этом месте. – Гарди потер подбородок ладонью. – Все похожи друг на друга. Да, конечно, есть толстые и худые, высокие и коротышки, темные и светлые – но все на одно лицо. Смотрят бесстрастно, с презрением, прячутся под лакированной маской. Но у некоторых бесстрастность дает трещину, и они, как простые смертные, жадно впитывают витающие вокруг слухи, чтобы покопаться в грязном белье ближнего. Но я не заметил такого, кто бы наблюдал за вами, Уилз. Надеялся, вы почувствуете. Бывает, что слежку ощущаешь кожей.

– Простите, – потупился Джон, – но есть кое-что, о чем я хотел рассказать, и поэтому послал за вами. Шамбрен знает, кто я такой и что согласился сотрудничать с вами.

– То-то мне показалось, что он посмеивался надо мной, когда встретил в вестибюле. Так ему известно все? Деньги, письмо, на что мы нацелились?

– Мы ему ничего не открыли. Он все объяснил сам. Раскусил меня сразу, как только мы познакомились. Знает о нашем разговоре в этом кабинете. Если ему известно что-то еще, он не сказал. Но у него есть свои каналы, если что-то необходимо выяснить.

– Я вас предупреждал о возможности утечки. Здесь все дырявое, словно решето. Пусть копает со своей стороны. Мы будем заниматься тем, что решили. Об этом будем знать лишь мы и комиссар. Что еще?

Джон достал скомканный клочок бумаги, который в «Гриле» ему бросила на колени Марго Стюарт, и протянул полицейскому.

– Забыл рассказать, что вчера вечером познакомился с этой женщиной в «Трапеции». – Джон описал Элисон и Гарди, как провел время с Марго Стюарт в баре.

– Секретарь Муна, – пробормотал полицейский. – Как вы полагаете, что ей от вас нужно?

– У меня появилось ощущение, что она знает, кто я такой. И совершенно точно, что она не любит Муна. Думаю, мне следует с ней встретиться.

– Конечно, встречайтесь, – подхватил Гарди. – Это ваша задача: беседовать со всеми, кто пожелает с вами говорить. Только в следующий раз наблюдайте и слушайте. Не позволяйте окружающему отвлекать вас. – Лейтенант покачал головой. – Вот что я вам скажу: в «Гриле» заметил всего одного человека, который реагировал не в соответствии с тем, что чувствовал. Мун переменился в лице и, разозлившись, перешел на крик. Шторм стал похож на голодную собаку, которая ждет, чтобы со стола упал ошметок грязи, чтобы запихнуть его в свою колонку. Мисс Барнуэл смутилась и разозлилась. Вы, Уилз, вспыхнули, стоило вам увидеть Муна. Официанты и метрдотель выполняли свою работу, но при этом шушукались. Постояльцы таращились. И только один человек держался, будто ничего не чувствовал.

– Шамбрен, – прошептала Элисон.

– В самую точку, мисс Барнуэл. Он явился защитить вас и организатора банкетов. Должен был досадовать на Муна за то, что тот устроил сцену. Открыто признает, что терпеть его не может. Хлебнул от него за два года, что тот живет в отеле.

– Вы считаете, что он мог… – начал Джон.

– Я сказал лишь, что по его лицу никто бы не прочитал как по книге. – Гарди встал. – Повидайтесь с этой Стюарт и сообщите мне, что наклевывается. И перестаньте ловить ворон – наблюдайте, прислушивайтесь к тому, что происходит вокруг. Следите за ситуацией. Если этот тип догадается, что вы его надули, вам грозит крепкий удар под зад.

Связаться с Марго Стюарт оказалось непросто. Элисон сказала, что та живет в отеле. Мун по природе сова. Если ему требовалось что-нибудь надиктовать среди ночи, он предпочитал, чтобы секретарь находилась рядом. Ходили слухи, что его потребности не только литературного свойства.

– Я в это никогда не верила, – добавила Элисон. – Во всяком случае, что это происходит по доброй воле. С тех пор как я здесь, ее проблемы со спиртным становятся все острее. У меня ощущение, что она угодила в расставленную Муном ловушку. Я могу сделать вот что: позвоню в пентхаус – будто у меня есть вопросы по поводу освещения дня рождения Муна – и попрошу ее спуститься к нам.

Послушный коммутатор миссис Уич получил указание не соединять напрямую с пентхаусом М. Телефонистка Джейн сообщила, что мисс Стюарт не берет трубку. Она не откликалась на звонок и в своей комнате номер 804.

У Элисон была работа – освещать показ мод в бальном зале. И Джон спустился вместе с ней. В вестибюле он переговорил с Джерри Доддом, и тот сказал, что видел, как двадцать минут назад Марго выходила в сторону Пятой авеню.

– В это время дня она обычно прогуливалась до маленького винного магазинчика на Мэдисон-стрит, чтобы запастись выпивкой на вечер. Если все пойдет как всегда, вернется через пятнадцать-двадцать минут.

Джона поразило, как много в таких местах знают о привычках человека и его передвижениях.

– Пока дожидаетесь, взгляните на симпатичных девочек, – предложила Элисон. – Джерри вас вызовет, когда вернется мисс Стюарт.

– Сделаю, – кивнул Додд.

Бальный зал, который в субботу станет ареной празднования дня рождения Муна, сегодня был отдан на откуп французскому модельеру, представлявшему вечерние платья на следующий летний сезон. Длинный подиум тянулся от сцены у дальней стены к выходу в вестибюль. От пронзительного белого света софитов, зажженных для фотографов и телевизионщиков, зеленовато-желтые стены казались бесцветными.

По обеим сторонам подиума сидели за столиками люди и начинали писать, как только выходила очередная модель.

– Только профессионалы, – объяснила Элисон, перекрывая голос мужчины с сильным французским акцентом и томными интонациями, который по трансляции рассказывал о каждом новом наряде на сцене. Джон наблюдал, как белолицые модели выходят на подиум и равнодушно, но в то же время вызывающе поглядывают на мужчин. Он вспомнил замечания Гарди. Модели, как постояльцы «Бомонта», выглядели одинаковыми. Разными, но похожими друг на друга.

Зал мало подходил для встречи, на которую рассчитывал Джон. К тому же Элисон в качестве представителя отеля переходила от одного столика к другому. Так что он решил вернуться в вестибюль и там дождаться возвращения Марго Стюарт.

Джерри покачал головой, и Джон уселся в обитое плотной парчой кресло, откуда был виден коридор к выходу на Пятую авеню и другой – на боковую улицу. Каким бы путем ни вернулась Марго Стюарт, он ее заметит.

Джон только наклонил голову над зажигалкой, чтобы закурить, как над плечом раздался незнакомый голос:

– Добрый день, мистер Уилз!

Он поднял голову. Перед ним стоял невысокий смуглый мужчина в черном дорогом костюме, правда, немного тесном и слишком тщательно застегнутом на все пуговицы. На лице его была белозубая улыбка, словно приклеенная к губам, кожа отливала кофейным оттенком. Индиец, предположил Джон. Или из какой-нибудь арабской страны. Его речь была правильной, но с легким акцентом. В руке он держал черную ротанговую трость с массивным серебряным набалдашником.

– Меня зовут Гамаэль, мистер Уилз. Озман Гамаэль. Я гонец.

Джон почувствовал, как учащается пульс. Может, это и есть то самое?

– Я вас слушаю, мистер Гамаэль.

Человек продолжал улыбаться.

– Для чая сейчас рановато, но миссис Хейвен полагает, что после эпизода во время ленча вам не помешает опрокинуть стаканчик чего-нибудь покрепче.

Джон вздохнул. Это та чудаковатая дама.

– Прошу прощения. Поблагодарите от меня миссис Хейвен. Я жду здесь человека.

– Думаю, вы сочтете разговор с миссис Хейвен и со мной полезным, мистер Макайвер.

Джон подскочил, точно его укололи иголкой. Гамаэль обратился к нему по фамилии отца и, хотя говорил без всякого нажима, вполне достиг своей цели.

– Вы знаете, кто я? – Он посмотрел ему в лицо.

– Я знаю, кто вы, мистер Уилз. Буду называть вас так, коль скоро вы предпочитаете эту фамилию. Возможно, даже знаю, почему остановились в «Бомонте». Так мы идем к миссис Хейвен?

Джон колебался.

– Я в самом деле поджидаю здесь человека. Вы не возражаете, если я оставлю здесь сообщение, где меня найти?

Блестящие черные глаза Гамаэля выразили удивление:

– Ради бога, дорогой мой мистер Уилз, оставляйте. За вами присматривают три детектива и достойнейший мистер Додд. Разве я стал бы вас приглашать у всех на виду, если бы мы замыслили против вас что-то недостойное? Видите ли, все мы члены одного клуба: вы, миссис Хейвен.

– Клуба?

– Клуба жертв Обри Муна.

Лицо Джона хмурилось, когда, сказав Джерри Додду, куда идет, он следовал за Гамаэлем к лифтам. Факт, что он сын Уоррена Макайвера, не был ни для кого секретом. Как только Мун сообщил об этом Уилларду Шторму, можно было считать, что он превратился во всеобщее достояние. Но у журналиста не хватило бы времени поделиться своим открытием с Гамаэлем.

Они молча поднялись на лифте на самый верхний этаж. Гамаэль, опираясь на трость, не переставал улыбаться.

Дверной звонок пентхауса Л прозвучал гулко, на низкой ноте, словно миниатюрная копия курантов Биг-Бена. И почти немедленно дверь открыла сама миссис Хейвен. На ней был невообразимый, украшенный кружевами капот, который выглядел так, словно его сшили детям на маскарад.

– Очень любезно с вашей стороны, миссис Хейвен, – начал Джон.

– Заходите, Уилз, – прогудела пожилая дама. – Как я вам сказала в прошлый раз: это мы еще посмотрим.

Джон и Гамаэль последовали за ней. Она не стала их ждать и, распустив паруса, устремилась в глубь апартаментов. Джону не приходилось видеть ничего подобного той комнате, в которой они оказались. Больше всего она напоминала лавку старьевщика. В ней находилось вдвое больше мебели, чем помещение могло вместить, в основном, насколько разбирался Джон, Викторианской эпохи. Окна закрывали тяжелые красные бархатные шторы. Книжные полки забиты томами, стопки книг на полу. Везде разбросаны воскресные газеты за последние полгода. Джону вспомнились братья Кольер, но он заметил, что в жилище миссис Хейвен не было ни пылинки. Видимо, то, что казалось беспорядком ему, чудаковатая дама считала отменным порядком. И если бы ее попросили найти редакционную статью в «Таймс» за прошлый июнь, она немедленно извлекла бы нужный экземпляр.

Из-за шкафчика с изображением стаффордширских псов раздавалось ворчание. Там стояла корзина Тото, и он нежился на яркой красной атласной подушке.

– Для чая слишком рано, – бросила, не оглядываясь, миссис Хейвен. – Я знаю таких, кто, прожив некоторое время в Англии, предпочитают виски с теплой водой или шипучкой. Как насчет вас, Уилз?

– Я сторонник льда, – ответил тот. – Если есть лед и виски. Больше люблю коктейли со льдом.

Гамаэль сел в мягкое кресло, явно чувствуя себя как дома. Миссис Хейвен сняла с какого-то предмета и поставила на пол большую медную клетку с двумя попугаями. Оказалось, что клетка стояла на современном холодильнике для льда, который выглядел в здешнем окружении совершенно неуместным. Она умело приготовила напиток, достав стакан и бутылку из столика, спрятанного за канапе из резного черного дерева. И подала стакан Джону.

– Это поможет вам справиться с потрясением от вида моей комнаты, Уилз. Потрясением, которое вы вежливо пытались скрыть. Но вы позабыли о хороших манерах, молодой человек.

– Прошу прощения, – начал, запинаясь, Джон.

– Вы не поговорили с Тото. Это может ранить его чувства.

Джон вспотел, внезапно почувствовав, что в комнате удушающе жарко. Здесь поддерживали температуру не меньше двадцати пяти градусов.

– Привет, старина. – Он наигранно улыбнулся псу.

Тото заворчал и перевернулся на атласной подушке.

– Вот. – Она подала Гамаэлю изящный конический бокал с жидкостью персикового цвета, а себе налила в старинной формы стакан нечто подозрительно напоминающее неразбавленное виски. – За взаимопонимание! – Миссис Хейвен опрокинула в рот половину содержимого стакана и села в кресло с высокой спинкой. На ее пальцах поблескивали кольца. Когда-то, много лет назад, она была картинно красива, подумал Джон. Но превратилась в карикатуру на себя в прошлом.

– Из того, что сказал вам Озман, вы, наверное, догадались, что я пригласила вас, Уилз, не просто поболтать.

– Во всяком случае, не благодаря моему мужскому обаянию, – сухо отозвался Джон.

– Не время шутить. Сейчас не до веселья. – Миссис Хейвен снова пригубила из стакана. Она заметила, что ее гость к ней присматривается. – Моя бабушка была трезвенницей. Не разрешала держать в доме ни капли спиртного. Деду позволялось выпивать только в клубе. Сама же она каждый вечер опрокидывала стакан тонизирующего напитка Прунелла, который на девяносто процентов состоял из спирта. Благодаря ей во мне развилось презрение к притворству. Если вас интересует… – она повертела стакан, – здесь натуральное кентуккийское кукурузное виски. Приобретает свой цвет от дубовых бочек, в которых его выдерживают. Я бы посоветовала его вам, Уилз, только учтите, с непривычки оно может снести голову. Хорошо, перейдем к нашей повестке дня. Озман?

Гамаэль посмотрел поверх кромки бокала на Джона. Белоснежная улыбка по-прежнему не сходила с губ. Трудно было судить, он удивлен, рассержен или просто заморожен.

– Мы, разумеется, меньшинство того клуба, о котором я упоминал, мистер Уилз, – заговорил он мягким голосом. – Но мы на сцене, и я думаю, будет правильно, если в чрезвычайной обстановке станем действовать в интересах всех остальных.

– В чрезвычайной обстановке? – переспросил Джон.

– Довольно играть словами, Озман. Ближе к делу. – Миссис Хейвен повернулась к гостю. – Не существует никакого клуба и никакого официального членства. Но мы трое и еще многие – беженцы, нашедшие приют на острове людоеда. На этот раз он может объесться, но это не большое утешение для тех, кто уже в супе.

– У меня еще есть право голоса? – невозмутимо спросил Гамаэль.

– Конечно. Я же вам его дала.

Приклеенная к губам белозубая улыбка повернулась к Джону:

– Миссис Хейвен любит сама поиграть словами. Людоед, которого она только что упомянула, это, конечно, Мун. Остров – его мир, в котором живем и мы, нравится нам это или нет. Вы, мой дорогой Уилз, уже двенадцать лет один из ингредиентов его каннибальского супа. Он попотчуется вами, как всеми остальными.

– Озман! – оборвала его миссис Хейвен.

– Я только пытаюсь пояснить мистеру Уилзу вашу метафору.

– Переходите к делу.

– Сию минуту. Положение таково: некий человек, тоже из членов клуба, хотя, уверяю вас, нам неизвестный, взбунтовался. Если следовать образной речи миссис Хейвен, один из ингредиентов супа стал несъедобным.

– Озман!

– Прошу прощения, дорогая. Вы нарисовали такую забавную картину, что я никак не могу от нее оторваться. Так вот, без выкрутасов, сэр. Кто-то хочет убить Обри во время празднования его семидесятипятилетия в субботу. Символический акт – он справляет день рождения, его убивают. Если это удастся, то, казалось, будет повод для праздника вам, миссис Хейвен, мне и нам подобным. Мы давно желали Муну смерти. Но существует большое «но», мистер Уилз.

Жара и игра словами мешали Джону сосредоточиться. Он опасался, если закурит, не сочтут ли это пожароопасным.

– Курите, сделайте одолжение. – Пожилая дама словно прочитала его мысли. Но в этом не было ничего волшебного. Джон в течение всей беседы бессознательно крутил в руке пачку сигарет.

– Наша проблема – время. – Голос Гамаэля доносился будто издалека, и его монотонность убаюкивала. – Когда Обри Муна убьют в субботу вечером, многие из нас окажутся без защиты. Людоед не оставит нас в покое, даже если умрет от заворота кишок.

– Озман! – Пожилая дама указала костлявым пальцем на Джона. – Прежде чем вы окончательно не запутались, позвольте вас спросить напрямую. Два вопроса. Вы здесь для того, чтобы убить Муна? Если да, то решились ли на это сами или выступаете от имени кого-то другого?

Джон изо всех сил старался сосредоточиться. Говорил себе: происходит именно то, на что они надеялись с Гарди. Эта чокнутая старуха, проживающая на куче старья стоимостью двести тысяч долларов, и ее загадочный дружок вполне могли оказаться теми интриганами, которые втянули его и Прим в эту передрягу. Он постарался ответить как можно осторожнее:

– Ждете, что я признаюсь незнакомым людям, что замышлял убийство?

– Жду, что вы воспользуетесь толикой здравого смысла, которой наградил вас Господь. – Драгоценные камни на пальцах миссис Хейвен вспыхивали. – Я знаю о вас все, Уилз. Кто ваш отец и как обошелся с вами Обри Мун. Если вы захотели убрать его с дороги, я вам сочувствую. Нам также известно и другое: у вас никогда бы не нашлось десяти тысяч долларов, чтобы заплатить бедняге Прим. И не в вашем характере препоручать работу другому. Если бы вы решились на убийство, то проделали бы все сами. Мы в этом не сомневаемся. Так что, в случае вашей собственной задумки и намерений действовать самостоятельно, мы надеемся отговорить вас. Но, возможно, Уилз, вас наняли, как сначала и эту Прим, тогда просим указать этого человека, чтобы мы попытались разубедить его.

– По-вашему получается, что вы с мистером Гамаэлем пытаетесь спасти Муна? – медленно спросил Джон.

Из горла миссис Хейвен вырвалось подобие рычания:

– Будь он проклят, этот Мун! Пропади пропадом! Чтоб он сдох от рака печени, и пусть три черные собаки гадят на его могилу! – Она дрожала от ярости.

Джон с отвалившейся челюстью, не мигая, смотрел на нее. На фоне вспышки ее чувств голос Гамаэля показался сладким сиропом:

– Все очень ясно и просто, мистер Уилз. Обри много лет готовился к насильственной неожиданной смерти. И не умер потому, что многим из нас известно: как только он умрет, всплывет то, что должно быть скрыто под спудом тайны. Он устроил так, что ни один из нас не избежит наказания.

– Ящик ужасов Пандоры, – пробормотала миссис Хейвен. Всплеск эмоций ее утомил, она откинула голову на спинку кресла и закрыла подведенные темным веки.

– Вам трудно поверить, мистер Уилз? – Гамаэль улыбался, но от его голоса повеяло холодом. – Я, например, имею сейчас возможность принести пользу моей стране. Но не могу выступать открыто. Не смею. Если Мун узнает, он не откажет себе в дьявольском удовольствии погубить меня. Неделями я уговаривал его заключить что-то вроде сделки, окончательного соглашения. Он только рассмеялся, не желая отвечать даже по телефону. Если я хочу принести пользу своему народу, то должен делать это тайно, придумать, как уехать, чтобы он не узнал. Но, даже таясь, я постоянно боюсь, что он мне не по зубам – слишком хитер.

– Он нам всем не по зубам, – пробормотала миссис Хейвен.

– Мы обращаемся к вам, мистер Уилз, открыто, ничего не скрывая, поскольку нет времени, – продолжал Гамаэль. – Осталось менее ста часов. Возможно, убийство планируете вы, пусть даже подстрекаемый другим, тогда мы надеемся убедить вас, сколь много горя могут причинить ваши действия таким же неповинным в злодеяниях людям, как вы и ваш отец. Но если действуете по наущению того, кто заплатил мисс Прим, возможно, вы сами получили от него деньги? – Гамаэль закончил предложение с вопросительной интонацией.

Все предельно откровенно. На него давили, но не с той стороны. Принуждали к бездействию.

– Ну и что, если я на кого-то работаю?

– Вы можете указать путь, как найти патрона. – Речь Гамаэля внезапно лишилась плавности. Смуглый коротышка сразу сделался опасным.

– Я сочувствую вашему патрону. Его довели до такого состояния, когда он больше не в силах терпеть. Но он действует как безумный, не заботясь о других. И о вас тоже. Потому что вас наверняка предадут, как только вы выполните работу. Полиция должна получить жертву.

– Как вы поступите, узнав, кто этот человек? – спросил Джон.

– Убедим отказаться от своих планов, объяснив, что приключится с остальными в случае доведения дела до конца, – сказала миссис Хейвен.

– А если не сумеем убедить, остановим, – добавил Гамаэль, – с использованием даже силы. Видите, мистер Уилз, я рискую, открывая вам ничем не приукрашенную правду.

Жара стала невыносимой. Джон вытер лицо платком.

– Вы так много выяснили обо мне, мельчайшие детали. Должны были бы заподозрить, кто мой патрон.

– Картина не соответствует никому из тех, кто нам известен, – покачала головой миссис Хейвен. – Этот человек повредился рассудком, и мы не можем узнать его в безумии.

«Правда ли, что они говорят?» – спрашивал себя Джон. Или это игра: его хотят насквозь просветить, выяснить, как много он готов сказать и что ему известно о них.

– Вы не думали обратиться в полицию? – спросил он.

– С чем? – удивился Гамаэль. – Ни для кого не секрет, что очень многие ненавидят Обри Муна. Он получает удовольствие, рассказывая полицейским и газетчикам, что таких пропасть. И публично утверждает, что его страховка жизни – большое число врагов, которые пойдут на что угодно, только бы обеспечить ему безопасность. Мне нечего сообщить полиции, чего бы там уже не знали. Но если я приду, меня спросят: «Что такого у него есть на вас? Кто такие другие?» – Губы Гамаэля подергивались. – В случае обнародования своей истории, Уилз, в родной стране найдутся люди, которые упекут меня в такие казематы, откуда никто не услышит моих криков. Если назову другие имена, людей тоже обесчестят, разрушат семьи, лишат бизнеса. Поход в полицию ничего не даст, если мы не укажем того, кто хочет убить Муна.

– Но мы не знаем, на кого указать, – добавила миссис Хейвен.

Джон пытался понять, что могла сделать такого эта странная пожилая дама, горделивая, несмотря на окружающую невероятную обстановку, чтобы отдать себя во власть Обри Муну. Он почти им поверил, но не хотел рисковать и до конца открыться. Закурил новую сигарету и глубоко затянулся, чувствуя, что рубашка промокает насквозь от жары.

– Как вы знаете, Уилз, мне известно, что полиция присматривает за вами. Вы с ними говорили? – спросил Гамаэль.

– Скажем так: они говорили со мной, – ответил Джон. – Полицейские в курсе обо мне. Мун знает, что я в отеле. Как бы мне ни хотелось его убить, к нему не подобраться.

Пожилая дама с треском поставила стакан на столик подле ее кресла.

– Полицейские оберегают Муна всеми силами. Невозможно навредить ему и остаться безнаказанным. Наш неизвестный хочет выйти сухим из воды, препоручив дело Прим и, наверное, вам, Уилз. Но мы не уверены, что после очередного провала он сам не возьмется за дело и не будет арестован.

– Если не бояться ареста, можно было застрелить его сегодня во время ленча, и все дела, – возразил Гамаэль.

– Мы должны сохранить Обри жизнь, и помоги нам в этом Господь, – заключила миссис Хейвен.

Темная комната начала вращаться перед глазами Джона. Он едва сдерживал смех. Все они, включая Муна, словно свихнувшиеся дети – разыгрывают роли в безумной мелодраме. И это в «Бомонте» – самом фешенебельном отеле в мире, в Нью-Йорке, самом цивилизованном городе. Было что-то нереальное в этом абсурдном заговоре. Только несколько месяцев назад президент США заявил, что единственный миг безумия способен превратить всю планету в погребальный костер. Такую картину рисовали писатели-фантасты, и над ними смеялись, но кто станет отрицать, что в мире Муна, где правят деньги, потворство своим желаниям и, скажем прямо, каннибализм, уничтожение нескольких десятков людей из мести и злобы вещь невероятная?

– Я… я рад бы помочь. – Джон будто со стороны услышал свои слова. – Могу лишь догадываться, в каком вы затруднении, и сочувствую вам. Сам видел отца, который вышиб себе мозги, и они растеклись по ковру в номере дешевой гостиницы. Казалось бы, Мун достаточно сделал, но он все же продолжал нам вредить и после его смерти. Скажу вам чистую правду, миссис Хейвен и мистер Гамаэль: я не знаю человека, которого вы называете моим патроном. Понятия не имею, кем он мог бы быть. Полиция его ищет, но у них нет зацепок, в каком направлении двигаться.

Миссис Хейвен покачала головой:

– Не знаю почему, но я вам верю.

Джон выдавил улыбку:

– Не знаю почему, но я вам тоже верю.

Она отмахнулась:

– Вам лучше уйти, Уилз. Нам с Озманом нужно подумать.

Пока лифт летел вниз, в вестибюль, так, что замирало в животе, Джон рассматривал себя в зеркале. Рубашка прилипла к груди, светлые волосы пропитались по́том, лицо покраснело. Ему улыбнулся лифтер.

– Столько времени провели в этой парилке, мистер, а сами как огурчик. Другие выходили хуже.

– Не поверите, на столе в гостиной можно поджарить мясо.

В вестибюле Джон вытер лицо платком. Увидев его, Джерри Додд осклабился:

– Я уж собирался послать к вам ребят с кислородным баллоном. Кстати, Стюарт вернулась полчаса назад с маленьким коричневым пакетом. Я справился у лифтера. Она поднялась на восьмой этаж, где расположен ее номер.

– Спасибо. Где Гарди?

– Отправился в свой штаб. Застанете его там. Сказал, что возвратится к обеду. Что-нибудь случилось?

– После разговора с миссис Хейвен и ее приятелем я плохо соображаю, как и куда идти. Лучше позвоню ему из своего номера. Я должен принять душ и переодеться в сухое.

Но прежде чем подняться к себе, Джон задержался на четвертом этаже, чтобы заскочить в кабинет к Элисон. И с облегчением обнаружил ее на месте. Она удивленно посмотрела на него.

– Ничего не объясняйте! Вы только что завершили бостонский марафон.

– Я только что завершил визит к миссис Хейвен.

– О, бедный Джонни! Это же я научила вас посюсюкать с Тото.

– Это был не светский визит. – Он коротко пересказал ей странный разговор. А закончив, закрыл глаза ладонями. – Удивительно: я потерял связь с реальностью. Закрываю глаза и вижу, как по склону горы в Корее бегут люди – спешат в укрытие. Я вижу их через прицел пулемета, из которого в них стреляю. Вижу отца с пробитой пулей головой. Муна – смеющегося, грозящего, с кнутом в руке. Вижу умирающую мать. Старуху из другой эпохи, у которой только что был, и Гамаэля. Я видел таких в десятке кинофильмов – улыбающийся восточный злодей. Им страшно, я это чувствую. Меньше чем через сотню часов их мир может рухнуть. Я не замечаю простых вещей – таких, как первая утренняя чашка кофе. Не ощущаю вкуса первой хорошей сигареты. Когда иду по улице, не вижу, что в витринах…

– Откройте глаза! – резко прервала его Элисон.

Джон медленно опустил руки и посмотрел на нее.

– Меня-то хоть вспомнили? Милую девчонку, которой вы нравитесь?

– Двенадцать лет, Элисон. Но теперь все закручивается быстрее и быстрее. И вокруг меня очень странные люди.

– Джонни!

– Да? – послушно ответил он.

– Поднимитесь к себе, освежитесь хорошенько под холодным душем, переоденьтесь в чистую рубашку и возвращайтесь сюда. Вас будет ждать доброе мартини со льдом. А затем мы пойдем поужинать в одно местечко, где подают гамбургеры. После чего посидим в киношке – где будем держаться за руки и смотреть на Лану Тернер и Ефрема Цимбалиста, у которых тоже не все так просто.

– Мне надо позвонить Гарди, – начал Джон.

– После мартини.

– Могу я вас попросить позвонить Марго Стюарт? Джерри Додд сказал, что она вернулась полчаса назад.

– Ах, ах, я начинаю сомневаться. – Элисон подняла трубку и назвала номер 804.

– В чем?

– Готова была поспорить на свою весеннюю шляпку, что стоит мне поманить вас мизинцем, и вы побежите за мной. Но смотрю, не очень-то выходит.

– Элисон, я…

– Джонни, дорогой, я шучу. Стараюсь поддержать настроение. – Она положила трубку. – Марго не отвечает. Наверное, пошла в пентхаус М отметиться у Великого человека. Попробую поискать ее, пока вы переодеваетесь.

– Вы верите в это? Пока я слушал тех двоих наверху, то думал о президенте Кеннеди и гибели мира.

– Я думаю, у Ланы и Ефрема в итоге все получится, – ответила Элисон. – Но как можно об этом узнать, если вы не переоденетесь и мы не поспешим?

– Иду. – Джон невольно рассмеялся. – Будем поддерживать хорошее настроение.

Хорошее настроение держалось минут пять. Ровно столько потребовалось, чтобы подняться на четырнадцатый этаж и дойти по коридору до своего номера. Еще минуту он в хорошем настроении открывал дверь и возился с выключателем. Но уже до того, как щелкнул клавишей, почувствовал в комнате что-то постороннее. Легкий запах гардении. Хорошее настроение развеялось через десять секунд. Эти десять секунд, еще в хорошем настроении, он думал, что в таком отеле, как «Бомонт», требуют, чтобы от горничных приятно пахло.

Зажглась лампа на прикроватном столике и торшер в углу.

Элисон не сможет дозвониться до Марго, потому что та лежала поперек его кровати и не дышала. Она была бездыханной. Кто-то раскроил ей голову термосом, который должен был стоять на столе, но валялся на забрызганном кровью ковре.